У ИСТОКОВ СЛАВЯНСТВА

Сложная судьба славянских народов, их за­метный вклад в формирование этно-политичес­кого облика современной Европы вполне объяс­няют интерес к жизни древних славян, которая до VI в.

арене, все еще недостаточно изучены. Основ­ными причинами такого положения являются сложность самих этногенетических процессов и отсутствие надежных письменных свиде­тельств о глубинных областях Восточной Евро­пы, где находилась прародина славян до начала их широкого расселения.

В настоящее время общепризнано, что про­блема происхождения славян должна решать­ся на основе комплексного подхода, то есть общими усилиями историков, лингвистов, ар­хеологов и представителей других гуманитар­ных дисциплин. Однако совместное решение этногенетических вопросов возможно лишь при том условии, что выводы каждой отрасли базируются на собственных материалах, а не навеяны данными смежных наук (Седов, 1979, с. 17). Каждой из указанных наук свойственны специфические методы исследования, поэтому перед каждой из них могут быть поставлены оп­ределенные задачи. При этом нужно учитывать, что языковеды считают праславянскими этно­языковые общности, пользовавшиеся системой праславянской речи. В то же время археологи под праславянами понимают носителей архео­логических культур (этнокультурные группы) — предшественников населения, оставившего раннеславянские древности V-VII вв (рис. 2.7.1). Некоторые историки критерием славянства считают только самосознание, зафиксирован­ное в письменных источниках начиная с VI в. Разговор же о праславянах на основе свиде­тельств более древних авторов, по их мнению, беспредметен (Иванов, 1991). Ясно, что такие представления отражают различные аспекты этногенеза и их корректное использование позволяет полнее представить общую картину.

Общеизвестно, что свидетельства древних авторов о славянах крайне скудны и отрывочны. Однако, в отличие от данных других дисциплин, они обладают этнической, а также временной и пространственной определенностью. Необхо­димо отметить, что в последние годы наметил­ся более строгий подход, переходящий порой в скептицизм, к оценке этих сведений, поколе­бавший ряд устоявшихся со времен П. Шафари- ка и Л. Нидерле представлений. Особенно чет­ко это проявляется в комментариях некоторых историков к источникам, вошедшим в «Свод древнейших письменных известий о славянах» (т. 1).

Как известно, историк готов Иордан (VI в.) утверждал, что венеты, «произойдя из одного корня, породили три народа, то есть венетов, антов и склавинов» (Iord. Get., 119). Исходя из этого утверждения, многие слависты обычно привлекают в качестве основного источника по древней истории славян сведения, которые сообщают о неких венедах/венетах три автора I-II вв. — Плиний Старший, Тацит и Птолемей. Сведения эти нередко рассматривались сум­марно, так как считалось, что все они относятся примерно к одному и тому же периоду. Однако внимательный анализ источников дает более сложную картину, на что обратил внимание Д.А. Мачинский (1976). Из текста Иордана следу­ет, что, говоря о «едином корне» венетов, антов и склавинов VI в., он имел в виду вовсе не ве­недов, упомянутых авторами I-II вв., а тех ве­нетов, с которыми воевал в IV в.

Что же касается венедов/венетов Плиния, Та­цита и Птолемея, то, как известно, этот этноним встречается еще до рубежа нашей эры для обоз­начения заведомо неславянских племен

в Бретани и на северном побережье Адриатики. В качестве топонима корень «вент» или «венд» отмечается начиная с римского времени во мно­гих местах Европы. Кроме того, сведения Пли­ния, Тацита и Птолемея о венед ах/венетах не­льзя рассматривать как нечто цельное. Кроме современных им сведений Плиний и Птолемей широко использовали в своих описаниях дан­ные античной географической традиции. На­именее заметно влияние этой традиции в труде Тацита, отражающем реальность I в. н.э. и даю­щем развернутую, внутренне последователную и логичную этническую карту варварской Евро­пы. Венеты при этом обрисованы как крупный этнос, занимающий лежащую вдали от морей область к востоку от лугиев, готов и эстиев, к северу от бастарнов и сарматов, к югу от фен- нов (Tac. Germ., 46). Территория обитания этих венетов и их характеристика не исключают со­поставления этой группы с основным массивом древнего славянства. При этом существенно, что Тацит, описывая венетов, в отличие от других случаев не указывает, к какому из «варварских» языков близка их речь. Этого бы не произошло, если бы венеты говорили на германском или иллирийском языке, но очень вероятно, если они были славяноязычными, то есть говорили на языке, неизвестном римлянам.

Анализ сведений Тацита привел Д.А. Мачин- ского к ряду важных выводов. Основные данные по этногеографии глубинных областей Вос­точной Европы (в том числе сведения о вене­тах) были получены римлянами между 50-ми гг. и 98 г. н.э., то есть относятся ко второй половине І в. н.э. Опираясь на общее расположение раз­личных племен, можно очертить территорию венетов следующим образом: от среднего те­чения Западного Буга на западе, далее к восто­ку — по верховьям Южного Буга и несколько севернее Роси.

Анализ последующих письменных источни­ков позволяет предположить, что зафиксиро­ванная Тацитом этническая карта в основных чертах оставалась неизменной до середины II в. и вплоть до этого времени венеты в основ­ном обитали на той территории, где их отмеча­ет Тацит в «Германии». В связи с этим обратим внимание на этноним «ставаны», содержащийся в труде Клавдия Птолемея (160-е гг.) и локализу­емый между судинами Прибалтики и степняка­ми-аланами. Территория ставанов, входивших в «великий народ венетов», таким образом, размещалась где-то в Среднем Поднепровье (Kowmianski, 1963, s. 175-179). По общему мне­нию, сообщение Птолемея восходит к описа­нию торгового пути, которое составили купцы, торговавшие с Восточной Европой в I — начале II в. Ряд исследователей вслед за П. Шафариком склонны усматривать в имени ставанов иска­женное самоназвание славян.

На карте, восходящей к оригиналу, созданно­му в римское время и, очевидно, отражающему реальность III в. («Певтингеровы таблицы»), ве­неты в первый и единственный раз отмечены в Подунавье. Естественнее всего связать их появ­ление здесь с движением на юго-запад каких-то групп венетов Тацита, так как во второй поло­вине II в.

Остановимся теперь на упомянутом выше древнейшем достоверном свидетельстве о сла­вянах-венетах у Иордана. Описывая эпоху рас­цвета остроготского союза племен, историк рассказывает о войне Германариха с венетами — предками хорошо известных Иордану склави-

Рисунок 2.7.1. Керамика и застежка для фибулы из раннего славянского поселения Сучав. VI в.

нов, венетов и антов VI в. Из текста (lord. Get., 119) следует: венеты жили в непосредствен­ном соседстве с областью, где доминировали готы, хотя и не были им подчинены до войны с Германарихом; венеты обитали между готами и эстами (эстиями Тацита) — одним из балтских племен; по характеру вооружения и типу воен­ной организации венеты принадлежали к иной социокультурной группе, чем германцы; они были весьма многочисленны. Не вполне, правда, ясно, когда происходила война, в которой вене­ты потерпели поражение — обычно ее датируют в диапазоне от рубежа III—IV вв. до 50-70-х гг. IV в. (Щукин, 1980, с. 404; Мачинский, 1976). Тер­ритория, подчиненная остроготам, охватывала, по данным ряда источников (Аммиан Марцел- лин, Иордан и др.), степные области Северно­го Причерноморья и большую часть лесостеп­ной зоны между Днепром и Днестром, а также, возможно, в Днепровском Левобережье. Где-то к северу и северо-востоку от этого ареала оби­тали балтские (колдас, голтаскифа) и финно­угорские племена (меренс, морданс). Восточнее готов жили аланы, юго-восточнее, у Азовского моря, — герулы. К западу от них, за Днестром, обитали везиготы, на Западной Волыни готы сталкивались с гепидами и другими герман­скими племенами Повисленья. Таким образом, единственным местом для обитания славян-ве­нетов как самостоятельной и своеобразной эт­нической группы остается Припятское Полесье с некоторыми примыкающими областями (Ма­чинский, 1976) или, на наш взгляд, вся южная часть лесной зоны Поднепровья вплоть до во­дораздела Днепра и Дона.

Другой эпизод сочинения Иордана, связан­ный с историей славян IV-V вв., касается войны потомка Германариха — Винитария с антами (Iord. Get., 247-248). Напомним, что Иордану и другим авторам VI в. были достаточно хорошо известны современные славянские группиров­ки, с которыми Византия постоянно враждовала. В частности, Иорданом даны вполне конкрет­ные географические привязки, позволяющие их локализовать в период экспансии на Балканы. В соответствии с ними выходит, что анты жили между Днестром и Днепром; склавины — к вос­току от Карпат, от Нижнего Дуная до Днестра, а на севере — до верховьев Вислы (Iord. Get., 34, 35). Местоположение венетов (в «узком» значе­нии этого термина) Иордан не указывает. От­метим, что кроме Иордана, написавшего свой труд на основе сочинения Кассиодора, другие современники, в том числе Прокопий, впервые давший славянам развернутую характеристику (Procop. Bell. Got., IV, 21-30), венетов не упоми­нают. Для локализации славянских группировок важно также сообщение Прокопия о движе­нии с Дуная части герулов, разбитых в войне с лангобардами, через «поочередно все племена склавинов» и «обширную пустынную землю» в сторону варнов и данов (Procop. Bell. Got., VI, 15). Событие это М. Парчевский относит к 512 г. и, сопоставляя эти сведения с ареалами склави- нов по Иордану, приходит к выводу о запусте­нии в начале VI в. земель, лежащих к западу от верховий Вислы (Parczewski, 1998, s. 33-51).

Важно также отметить, что, по мнению А.Н. Ан- фертьева, использованные Иорданом данные о расселении славянских племен были получе­ны Кассиодором в течение первого десятилетия

VI в. и, следовательно, отражают ситуацию рубе­жа V-VI вв. (Свод древнейших письменных из­вестий о славянах, 1991, т. 1, с. 134-135).

Прокопий указывает несколько более широ­кие географические рамки обитания антов — от Нижнего Подунавья до Приазовья (Procop. Bell. Got., VIII, 4). Трудно, однако, определить ареал антов, о которых идет речь в связи с событиями, имевшими место вскоре после нашествия гун­нов в 375 г. Мало того, другие авторы, описывая этот период, антов не упоминают. На наш взгляд, не исключено, что Иордан перенес имя хорошо известных ему антов VI в. на реальность более раннего времени. Об этом, в частности, может свидетельствовать имя предводителя готов Ви- нитария, которое может быть интерпретиро­вано как «победитель венедов» (Трубачев, 1991, с. 89). Таким образом, вполне вероятно, что Боз и 70 старейшин, распятых готами, принадлежали к тому единому народу венетов, которые в этот период или вскоре после описанных событий разделились на венетов, антов и склавинов. При этом территория обитания «антов Боза» остает­ся достаточно неопределенной. Очевидно, она находилась где-то в пределах очерченных выше ареалов венетов IV в. и антов VI в.

Остановимся вкратце на вышеперечислен­ных этнонимах, используемых древними авто­рами для описания славян. Среди лингвистов распространено мнение, согласно которому название «венеды/венеты» при обозначении славян как этнического целого употреблялось лишь соседями-неславянами. Предполагает­ся, что первоначально этот термин обозначал другой народ на северо-восточных германских рубежах — древних индоевропейских венедов и лишь вторично был перенесен германцами на славян, занявших частично их место (Иванов, Топоров, 1980, с. 20-23; Трубачев, 1991, с. 89).

Термин «анты», напротив, служил для обоз­начения славян в языках ираноязычных этно­сов, располагавшихся к юго-востоку от Славии. Впервые он встречается у авторов I в. н.э. Пом- пония Мелы и Плиния в перечне народов, насе­ляющих Кавказ. Очевидно, и это название было перенесенно позднее на соседнее славянское население. Таким образом, этнонимы венеды/ венеты и анты вряд ли являются самоназваниями и скорее всего были даны различным общнос­тям славян их соседями — германцами или бал- тами и скифо-сарматами.

Совершенно иначе обстоит дело с терминами типа «склавины», «стлавины», «склавы», которые в византийской традиции с начала VI в. служили для обозначения одной из крупнейших славян­ских групп. Как известно, для греческого языка сочетание «сл» было неудобопроизносимым, поэтому при передаче названий с корнем «слов-» или «слав-» обычно использовалась вставка «к» или «т». В этом случае, безусловно, имеет место передача самоназвания, близкого к современ­ному «славяне». Именно упоминание Иорданом и Прокопием в одном ряду со склавинами ан­тов и венетов не оставляет сомнений в том, что речь идет именно о славянских племенах, этнографическое и языковое родство которых для соседей было очевидно.

Считается, что самоназвание «славяне» не было изначальным и на ранних этапах истории этнонима могло сопровождаться частичным изменением фонетики слова, фиксирующим перемены семантических мотивировок и ассо­циаций. Наиболее раннее наименование славян могло быть связано с древнеиндоевропейским корнем suobh-, для которого реконструируется значение «свобода», «человек, принадлежащий своему народу» (оппозиция «свои»-«чужие»). «Своих» объединяло в первую очередь взаимо­понимание речи, откуда идет более поздняя этимология имени — от «слыть, слову/слыву» в значении «быть понятным», то есть славяне — люди слова — своего языка (Иванов, Топоров, 1980, с. 14-18; Трубачев, 1991, с. 90). В целом сам принцип обозначения самоназвания от слова «свой» достаточно широко известен в разных традициях.

Значительное место в изучении славянского этогенеза принадлежит языкознанию Централь­ной и Западной Европы. Языковеды много сде­лали для реконструкции праславянского языка, успешно решили вопрос об отношении сла­вянского к другим индоевропейским языкам. В связи с этим был предпринят ряд попыток локализации «славянской прародины» на осно­ве интенсивности языковых контактов славян с другими индоевропейскими народами, рас­пространения славянской топонимики и др. Вместе с тем языковым данным очень часто не

хватает пространственной, хронологической и конкретно-исторической определенности. Можно согласиться с В.В. Седовым (1994, с. 72), считающим, что насущной необходимостью современной науки является привлечение на помощь лингвистике данных археологии и дру­гих дисциплин, способных осветить неясные стороны славянского этногенеза.

В славянском языкознании существует мно­жество различных, часто диаметрально проти­воположных концепций. Так как анализ обшир­нейшей лингвистической литературы не входит в наши задачи, остановимся лишь на некоторых из них.

Обычно глоттогенез рассматривает процессы, происходившие не на тех территориях, где заста­ла славян письменная история, и задолго до этого времени. Так, О.Н. Трубачев (1991) реконструиру­ет ряд географических перемещений носителей праславянского языка и их связи с различными индоевропейскими группами 3-го тыс. до н.э. В этом случае, очевидно, о славянах можно гово­рить весьма условно. Скорее речь должна идти об их отдаленных языковых предках.

Наиболее активные языковые контакты славян прослеживаются с балтами, в меньшей мере они фиксируются с германцами и иранцами, еще сла­бее — с фракийцами и кельтами. Типологическая близость балтских и славянских языков исключи­тельно велика. Такой степени сходства не наблю­дается между другими языками индоевропейской семьи, что дает некоторое основание говорить о периоде балто-славянской общности. Однако понимают и трактуют эту общность лингвисты по-разному: как свидетельство существования балто-славянского праязыка; как независимое развитие близких балтских и славянских диалек­тов; как вторичное сближение балтского и славян­ского диалектов и др. Так, О.Н. Трубачев считает, что балто-славянское сближение началось только в раннем железном веке, то есть в последних ве­ках до н.э. (Трубачев, 1991, с. 29). В любом случае, рассматривая историю славян в первой половине 1 -го тыс. н.э., нельзя не учитывать существования в это время самых тесных контактов между сла­вянами и балтами.

Напомним, что термин «балты» является чисто кабинетным и отражает довольно слож­ное, динамичное и трудноуловимое языковоесостояние. Балтский язык — это древнейшее, дошедшее до нас в живой речи, состояние ин­доевропейских языков и предок конкретных языков современных литовцев и латышей (а также исчезнувших племен — ятвягов, прус­сов, судавов и галиндов). Как считает ряд язы­коведов, балтский язык — предок славянского языка, который является результатом «преобра­зования модели, установленной для древнейше­го балтского состояния» (Иванов, Топоров, 1961, с. 303). В последнее время гипотеза, согласно которой общеславянский праязык сложился на основе периферийных балтских диалектов, получила широкое распространение (Иванов, Топоров, 1961, с. 218; Лер-Сплавинский, 1964; Хабургаев, 1980, с. 45-51 и др.). При этом осо­бого внимания заслуживают западнобалтские диалекты, принадлежавшие пруссам, ятвягам, голяди и совмещавшие как восточнобалтские особенности, так и черты реконструированной праславянской языковой системы. «Нет сомне­ния в том, что балто-славянская общность охва­тывала прежде всего праславянский, прусский и ятвяжский языки» (Бернштейн, 1961, с. 34).

Подавляющее большинство специалистов считает, что праславянский язык принадлежит к числу относительно молодых. Так как славян­ские языки характеризуются значительным од­нообразием, это дает возможность довольно точно представить облик праславянского языка в доисторическую эпоху, слабо дифференци­рованную в диалектном отношении. Очевидно, эта эпоха очень недалеко отстоит от времени создания первых письменных источников — древнерусских летописей рубежа 1-2-го тыс. н.э. Поэтому конец праславянского или балто­славянского состояния должен быть отнесен к весьма позднему времени (Иванов, Топоров, 1961, с. 307). Очевидно, праславянская языковая общность существовала еще около середины 1-го тыс. н.э. («бессуфиксные» славянские этнонимы, известные в VII в., отражают ее существование накануне распада), а ее начало, то есть выделение из балто-славянской общности праславянского как самостоятельного индоевропейского языка следует искать в первой половине 1-го тыс. н.э. (Лебедев, 1982, с. 47).

По мнению других исследователей, этот про­цесс охватывал несколько больший период. Так,

Ф.П. Филин (1962, с. 99-100) относит развитие праславянского языка к 1 -му тыс. до н.э. — VII в. н.э., причем средний этап датируется от конца 1-го тыс. до н.э. до III-V вв. н.э. В этот период происходят серьезные изменения в фонетике (палатализация согласных, устранение некото­рых дифтонгов, изменение в сочетании соглас­ных, отпадение гласных в конце слова). Одновре­менно развивается диалектная дифференциация славянского языка, что приводит к возникнове­нию на позднем этапе, в V-VII вв., условий для зарождения отдельных языковых групп.

Поиски прародины славян тесно связаны с исследованиями восточноевропейской гидро­нимии. Усилиями нескольких поколений лин­гвистов (К. Буга, М. Фасмер, Х. Крае, В.П. Шмид, В.И. Абаев, В.П. Петров, В.Н. Топоров, О.Н. Тру­бачев и др.) создана карта географических на­званий Восточной Европы различных этноязы­ковых групп и периодов. Особенное значение имеет анализ взаиморасположения древнеев­ропейских, балтских и архаичных славянских гидронимов. Балтские и славянские названия входят в древнеевропейский гидронимический ареал, образуя там единое пространство с ши­рокой переходной зоной.

В пределах южной части лесной и лесостеп­ной зон Восточной Европы массовый харак­тер носит именно балтская и славянская гид­ронимия. Названия иранского, фракийского, иллирийского, германского происхождения здесь единичны. Согласно этим данным, при­близительно очерчивается территория, где, возможно, происходило становление балтской и славянской этноязыковых общностей. Она занимала обширную область между Балтийским морем, Вислой, Росью, Сеймом, Окой и Западной Двиной. Архаические славянские речные на­звания занимают здесь окраинное юго-восточ­ное положение (Schmid, 1984; Железняк, 1987, с. 152-158). Основная зона архаичной славян­ской гидронимии находится на Верхнем Днестре, в Поречье правых притоков Припяти, Тетерева, а также по обоим берегам Днепра в его среднем течении (Трубачев, 1968). Интепретация полу­ченной картины требует, однако, определенной осторожности. Архаические славянские гидро­нимы распространяются компактными груп­пами вплоть до Центральной Европы и Балкан,а поэтому скорее всего отвечают эпохе широко­го расселения славян в VI-VII вв., а не их ареалу накануне этих событий. Предполагается, что место первоначального обитания должно давать не кучность однородных названий, а несколь­ко смазанную картину (Седов, 1979, с. 27-28; Трубачев, 1991, с. 16, 101). Поэтому, например, попытка локализации славянской прародины в небольшом районе Прикарпатья по одной из зон концентрации архаических речных назва­ний, предпринятая Ю. Удольфом, встретила рез­кую критику (Godiowski, 1985; Трубачев, 1991, с. 15-16). С другой стороны, гидронимические ареалы, очевидно, включают разновременные названия и лишь отчасти соответствуют реаль­ной ситуации. В частности, предполагается, что пласт гидронимии Верхнего Поднепровья, выде­ленный О.Н. Трубачевым и В.Н. Топоровым, может отражать не чисто балтское, а балто-славянское состояние до окончательного разрыва между языковыми группами (Birnbaum, 1973, v. 1, p. 57). Таким образом, исключать Верхнеднепровский регион (во всяком случае его южную часть) из славянской прародины по лингвистическим со­ображениям нет достаточных оснований.

Обратим внимание на некоторые выводы лингвистической географии. В праславянской лексике особенно широко были распростра­нены разнообразные названия животных, птиц, деревьев и растений умеренной зоны. В то же время общеславянские наименования специ­фических черт гор, степей и моря отсутствуют. Поэтому утверждают, что прародина славян, по крайней мере в последние столетия их истории как единой этнической единицы, находилась в стороне от морей, гор и степей, в лесной по­лосе умеренной зоны, богатой озерами и боло­тами (Филин, 1962, с. 122-124).

Иногда считают, что общеславянский язык мог существовать где-то между зонами распро­странения бука, лиственницы и пихты, то есть в южной части области, лежащей к востоку от линии Калининград — Одесса (Филин, 1962, с. 22), поскольку собственных названий для этих деревьев славяне не придумали.

Таким образом, среди ряда лингвистов рас­пространено мнение, согласно которому ста­новление общеславянского языка происходило в восточной части далекой от гор и морей об­

ласти, богатой лесами, болотами и озерами, не­задолго до появления древнерусских летописей и на основе балтских диалектов.

Очевидно, при рассмотрении проблемы сла­вянского этногенеза многого можно было бы ожидать и от таких наук, как антропология, эт­нография и фольклористика, однако они натал­киваются на ряд объективных трудностей. Как известно, у славян вплоть до IX-X вв. господст­вовал обряд кремации умерших, что лишает нас полноценных антропологических данных. Фольклорно-этнографический подход ограни­чен сложностью выделения первоначального пласта явлений славянской духовной и матери­альной культуры из источников, зафиксирован­ных лишь в последние столетия.

Не отрицая большого значения истории и лингвистики в исследовании славянского эт­ногенеза, следует отметить, что по мере накоп­ления археологических фактов роль археологии в изучении этой проблемы становится ведущей. В отличие от лингвистических данных, которым часто не достает пространственной и хроно­логической определенности, материалы этой науки конкретно историчны и географически локализованы. К тому же археология по сравне­нию с другими общественными дисциплинами способна резко расширить объем источников, в чем приближается к естественным наукам, опирающимся на экспериментальные факты. Подход археологов к проблеме славянского эт­ногенеза сводится главным образом к поискам предшественников культур раннеисторических славян. В этом смысле вопрос о генезисе славян­ских культур и поисках их предшественников среди археологических культур первой полови­ны 1-го тыс. н.э. справедливо расценивается как первостепенный (Седов, 1979, с. 43).

Остановимся на некоторых обобщающих работах археологов по проблеме происхож­дения славян с привлечением данных истории и языкознания. В целом можно выделить три основных направления, которых придержива­ются исследователи, стремящиеся найти соот­ветствие этносам, упоминаемым в письменных источниках, среди носителей археологических культур Восточной Европы.

Особенностью послевоенного развития сла­вянской археологии является стремительноерасширение источниковедческой базы, что в первую очередь и определило успехи в изу­чении путей формирования и развития мате­риальной культуры древних славян. Рост круга археологических данных сопровождался изме­нениями в оценке места тех или иных архео­логических общностей в процессе этногенеза и ранней истории славян. Ограничимся рас­смотрением основных концепций по данной проблеме за последние полвека, так как именно в это время славянская археология выходит на ведущее место, оставив позади ряд других наук, в том числе языкознание и историю.

В 1940-1950-е гг. получили окончательное оформление чисто автохтонистские в своей основе концепции, чему способствовал рост самосознания славянских народов после завер­шения Второй мировой войны. Исторические науки (в том числе и археология) все крепче привязывались к господствующей идеологии. Поэтому наличие объективно существовавших хронологических и территориальных лакун, как правило, не мешало построению культур­но-исторических схем, показывавших изна- чальность пребывания славян в Поднепровье и Повисленье по крайней мере с эпохи бронзы. В это время археологи знали достоверно сла­вянские памятники лишь VIII-X вв. (древности типа Луки-Райковецкой и роменско-боршев- скую культуру), непосредственно предшество­вавшие культуре Киевской Руси. Поскольку бли­жайшей по времени оказывалась черняховская культура, то в ее носителях также усматривали славян. Далее выстраивалась следующая рет­роспективная цепочка культур: черняховской предшествовала зарубинецкая культура; затем следовала скифская лесостепная культура, далее предскифские чернолесская и белогрудовская культуры и, наконец, — тшинецко-комаровская эпоха бронзы. В ряде случаев между этими зве­ньями, однако, зияли хронологические разрывы. Особенно бросалась в глаза лакуна между чер­няховской культурой и славянами, составлявшая несколько сот лет. «Черняховское», или «юж­ное», направление наиболее последовательно отстаивал М.Ю. Брайчевский. Его эрудиция, при­влечение широкого круга исторических, линг­вистических, антропологических, фольклорных и этнографических материалов были направ­

лены на доказательство принадлежности черня­ховской культуры «бесчисленных племен антов» (Брайчевський, 1964; 1968 и др.). В это же время польские археологи-слависты пытались решить эту проблему, выстраивая следующую последо­вательность: славянам VIII-X вв. между Вислой и Одрой предшествовали пшеворская и оксыв- ская культуры, существовавшие со II в. до н.э. по IV в. н.э. (объединяемые термином «венедская культура»), затем следовала поморская культура IV-III вв. до н.э. и, наконец, лужицкая культура, уходящая корнями в эпоху бронзы.

В 1950-е гг. были, наконец, обнаружены па­мятники VI-VII вв., предшествовавшие славян­ским культурам кануна Киевской Руси (рис. 2.7.2). Их число стало стремительно расти, и вскоре ар­хеологи стали различать три похожие культуры — пражскую (пражско-корчакскую), пеньковскую и колочинскую. Таким образом, славянская ар­хеология сделала важный шаг, «спустившись по лесенке ретроспекции на одну двухсотлетнюю ступеньку» (Щукин, 1987). Однако при этом разница в облике между славянскими культу­рами и черняховскими, а также пшеворскими памятниками стала еще резче, что привело к потере популярности концепций славянской принадлежности этих древностей.

Вторую гипотезу развивали П.Н. Третьяков, В.Н. Даниленко и другие сторонники «зару- бинецкой», или «северной», линии славянско­го этногенеза. В этот процесс включался ряд культур: мощинская, длинных курганов, сопок, пеньковская, колочинская и др. Основной путь развития славянских культур пролегал в сто­роне от черняховской культуры и предпола­гал движение через зарубинецкую культуру к «позднезарубинецким» древностям римского времени, а затем — к раннесредневековым сла­вянским культурам. При этом предполагалось отступление на Север потомков зарубинецкого населения и усиление их контактов с племе­нами лесной зоны (балтами и финно-уграми), позднее — широкое распространение возник­ших на этой основе культур раннеисторических славян в Среднем Поднепровье, Подунавье и др. П.Н. Третьяков, В.Н. Даниленко и их последова­тели верно подметили структурное сходство указанных культурных групп, выявили новые преспективы полевых иследований, но системудоказательств детально не разработали. Венета­ми априори признавались носители зарубинец- кой культуры, а антами — племена колочинской или пеньковской культур (Третьяков, 1966; 1970; 1982; Даниленко, 1976).

Ряд авторов ищет компромиссные решения, пытаясь выделить славянские элементы в пше- ворской и черняховской культурах. Отметим, что в оценке обеих культур на протяжении 1970-х гг. произошли существенные изменения. Их уже не рассматривали как монолитные, бесспорно сла­вянские группировки. Общепринятыми стали представления о сложном этническом составе и пути формирования обеих культур, о значи­тельной роли в них германского компонента. Отказ от тезиса об исключительно славянской принадлежности пшеворской и черняховской культур раскрыл новые возможности их изуче­ния: появились основания, не отрицая резких различий между этими культурами и славян-

Рисунок 2.7.2. Изогнутые застежки с подножием в виде маски, железный нож и железные и бронзовые пряжки. VI-VII вв.

скими древностями VI-VII вв., искать в них от­дельные сходные элементы. При этом предпола­гается, что они выступают в памятниках первой половины 1-го тыс. н.э. рассредоточенно, а в VI­VII вв. образуют основу очень однородных и простых славянских культур. Таким образом, основная линия славянского этногенеза все же связывается с соответствующими элементами в пшеворской и черняховской культурах. Древ­ности более северных территорий В.В. Седов (1970; 1979; 1994) и И.П. Русанова (1976) отно­сят к балтскому кругу. Мало того, антов — носи­телей пеньковской культуры И.П. Русанова в от­личие от В.В. Седова также не считает славянами. К славянам она причисляет лишь население пражской культуры (Русанова, 1976, с. 197-199).

Однако «славянские» признаки в черняхов­ской, пшеворской культурах и предшествующей последней культуре подклешевых погребений отнюдь не образуют ту же систему, что и в ран­несредневековых славянских культурах. Не на­ходит убедительного объяснения и различный уровень провинциально-римских и раннесред­невековых древностей.

Оригинальная точка зрения была высказана Э.А. Сымоновичем. В своих последних рабо­тах он пытался показать не только хронологи­ческую и территориальную близость киевских и черняховских памятников, но и их типологи­ческое единство, берущее свое начало в общей, зарубинецкой, подоснове. В результате тесных контактов в пограничных зонах, в частности в Курском Посеймье, возникли смешанные в культурном отношении памятники. На их ос­нове в свою очередь сформировалась раннесла­вянская колочинская культура (Сымонович, 1983). Мнение Э.А. Сымоновича, согласно кото­рому восточнолевобережные древности типа Букреевка-2 возникли в результате миграции на восток части племен Верхнего Поднестровья и, следовательно, относятся к черняховским, разделяет также В.Д. Баран (1998, с. 181-188).

С конца 1970-х гг. очерчиваются контуры но­вого направления, к которому почти независи­мо пришли многие археологи-слависты разных научных центров. Эта концепция, используя ос­новные конструктивные выводы предыдущих гипотез, позволяет корректно определить мес­то и зарубинецкой, и киевской, и пшеворской,и черняховской культур по отношению к славян­ским культурам V-VII вв. При этом все сторон­ники данного направления признают особое место «пост- или позднезарубинецких» памят­ников в сложении древностей раннеистори­ческих славян. Расхождения между взглядами разных авторов касаются главным образом ак­центов. Так, основные процессы, приведшие к кристаллизации культур раннесредневековых славян, по мнению И. Вернера (1972), К. Год- ловски (Godlowski, 1979), М.Б. Щукина, Д.А. Ма- чинского и Г.С. Лебедева, происходили в лес­ной зоне. При этом подчеркивается структурное сходство, общая «культурная модель» «лесных» древностей первой половины 1-го тыс. н.э. и славянских памятников V-VII вв. Петербург­ские исследователи активно используют све­дения письменных источников и ряд выводов лингвистов, однако считают «зарубинцев» бас- тарнами, а с венетами связывают обитателей слабо изученного «полесского белого пятна» (Мачинский, 1976; Лебедев, 1982; Щукин, 1976; 1987). В.Д. Баран и Д.Н. Козак основное значе­ние придают этнокультурным процессам в се­веро-западных областях Украины, выделяя здесь пшеворско-зарубинецкую зубрецкую группу и своеобразные черняховские памятники. Имен­но с ними исследователи связывают венетов (Козак, 1992, с. 137-140) и антов (Баран, 1981, с. 176), на их же основе формируется пражская культура (Баран, 1988, с. 56-79).

Взгляды исследователей, непосредственно изучающих позднезарубинецкие и киевские па­мятники, можно считать в той или иной мере производными от концепций В.Н. Даниленко и П.Н. Третьякова (Поболь, 1969, с. 105-108; Кравченко, Гороховский, 1979; Горюнов, 1981, с. 35-43; Максимов, 1982, с. 133-154; Терпилов- ский, 1984, с. 42-58, 73-85; Обломский, 1991, с. 133-148 и др.). Подобные взгляды в целом были учтены в концепции славянского этноге­неза, разработанной сотрудниками отдела сла­вянской археологии Института археологии НАН Украины. Ее основные положения изложены в серии коллективных работ (Этнокультурная карта, 1985; Археология Украинской ССР, 1986; Славяне Юго-Восточной Европы, 1990 и др.). В них фактически суммированы взгляды раз­личных киевских авторов на данную проблему,

хотя ряд противоречий между ними устранить не удалось. Наконец, в последние годы вышли из печати объемистые монографии А.М. Об- ломского (2002) и Р.В. Терпиловского (2004), в которых подведены итоги исследований в дан­ном направлении.

Важно отметить, что признаки, типичные для славянских культур второй половины или даже последней четверти 1-го тыс. н.э., не существо­вали изначально, а сложились исторически. Так, славянское жилище в его классическом виде (полуземлянка с печью-каменкой) оформилось в конце IV в. в Среднем Поднестровье и не имело в первых веках нашей эры прямых прототипов. Соответственно «пражские» горшки лишь в ред­ких случаях встречаются среди древностей пер­вой половины 1 -го тыс. н.э. и более раннего време­ни. Только начиная с конца V в. они окончательно оформляются и занимают ведущее место в кера­мическом комплексе пражской культуры (Баран, 1988, с. 61). Конечно, в некоторых восточно- и среднеевропейских культурах первой поло­вины 1-го тыс. н.э. можно отыскать те или иные элементы, типичные для раннесредневековых славянских культур (полуземляночные жилища, трупосожжения, «пражские» горшки). Однако такие элементы, как правило, составляют незна­чительный процент в комплексе той или иной культуры и, что особенно важно, не коррелируют между собой. Главнейшим же условием успешных поисков «предшественника» славянских культур, на наш взгляд, является сходство основных эле­ментов рассматриваемых археологических куль­тур, образующих такую же систему.

Очевидно, это условие не всегда учитывается исследователями, которые, исходя из предпо­ложения, что «славянским древностям третьей четверти 1-го тыс. н.э. всюду территориально предшествуют или полиэтничные археологи­ческие культуры, или культуры, явно неславян­ские» (Седов, 1979, с. 43), пытаются отыскать от­дельные «славянские» элементы в черняховской и пшеворской культурах. Согласно другой кон­цепции, славянские культуры сформировались в ходе продвижения к границам Византии груп­пировок лесной зоны (Вернер, 1972; Godlowski, 1979, s. 8-27), поэтому важны не типологичес­кие сопоставления археологических признаков культур славян и их предшественников, а общаямодель культур и уровень социально-экономи­ческого развития населения.

Между указанными концепциями имеется не­что общее — обе они не допускают существова­ния единого ядра, имеющего конкретное сход­ство большинства признаков, объединенных в ту же систему, что и у пражской, пеньковской и колочинской культур. Между тем, учитывая, что хронологически памятники киевской куль­туры непосредственно предшествуют указанным культурам третьей четверти 1-го тыс. н.э., что их ареалы в известной степени совпадают, а сравни­тельный анализ показывает подобие основных элементов материальной культуры, образующих аналогичную систему, киевская культура вполне может считаться ядром. Вокруг него сформиро­вались раннесредневековые славянские культуры, в первую очередь колочинская и пеньковская.

В целом в истории изучения позднезаруби- нецких памятников и киевской культуры можно выделить три периода.

1. Рубеж 1940-х — 1970-е гг. — «эпоха пер­воначального накопления» данных о киевской культуре (и о позднезарубинецких памятниках, рассматриваемых в рамках «классической» за- рубинецкой культуры). Начало этого периода совпадает со временем появления первых кон­цепций «зарубинецкой линии» славянского эт­ногенеза (В.Н. Даниленко, П.Н. Третьяков и др.).

2. Конец 1970-х — середина 1980-х гг. — «эпоха переосмысления», период проведения серьезных источниковедческих исследований, посвященных позднезарубинецким и киевским древностям.

3. С конца 1980-х гг. — «период подведения итогов» на уровне создания обобщающих ра­бот, учитывающих конкретные исследования позднезарубинецких и киевских памятников в полном объеме. Одновременно основные уси­лия направляются на изучение этнокультурных процессов в отдельных регионах, заполнение территориальных и хронологических «белых пятен» (Терпиловский, 2004, с. 15-19).

Вместе с тем проблему нельзя считать окон­чательно решенной. Причины этого коренят­ся, в частности, в недостаточно равномерной изученности позднезарубинецких и киевских памятников. Лишь в последние годы наблюда­ется существенный рост источниковедческой

базы, сопровождаемый появлением подробных публикаций и специальных исследований (Тер- пиловский, 1984, 2004; Терпиловский, Абашина, 1992; Обломский, 1991, 2002; Обломский, Терпи- ловский, 1991 и др.).

В связи с этим попытаемся изложить свое ви­дение хода культурно-исторических процессов, происходивших в первой половине 1-го тыс. н.э. в Поднепровье и прилегающих областях, опираясь как на археологические, так и на ис­торические и лингвистические данные.

Около рубежа нашей эры произошел распад латенских традиций, выразившийся в исчезно­вении таких культур, как зарубинецкая, пояне- шти-лукашевская, ясторфская и другие, а также в значительной трансформации пшеворской и оксывской культур. Кризис зарубинецкой культуры, очевидно, был вызван комплексом различных причин: прежде всего вторжениями сарматов в Среднее Поднепровье (Щукин, 1972; 1987, с. 107-109) и эколого-демографическим кризисом. Возникшие в результате кризиса па­мятники второй половины I-II вв. не были пря­мым продолжением зарубинецкой культуры, а являлись новой культурно-исторической общ­ностью раннеримского времени (Обломский, Терпиловский, 1991, с. 9-10). Произошел «зару- бинецкий взрыв» — позднезарубинецкий аре­ал расширился в несколько раз по сравнению с зарубинецкой культурой за счет миграций насе­ления, причем заселились и ранее неосвоенныерайоны — Южное Побужье, Подесенье, Днепров­ское Лесостепное Левобережье (рис. 273).Такие периодические миграции населения вызывали истощение подходящих почв в округе поселков в результате экстенсивных форм земледелия. В своих основных чертах эта система хозяйства сохранилась у славян до VII-VIII вв.

Освоение новых территорий потомками за- рубинецкого населения привело к контактам с различными местными племенами, в резуль­тате чего различные позднезарубинецкие группы формировались на смешанной основе. В частности, позднезарубинецкие памятники обнаруживают значительное структурное сход­ство с зубрецкой (волыно-подольской) культур­ной группой, распространенной на Западной Волыни и в верховьях Днестра. Дело в том, что

Рисунок 2.7.3. Этнокультурная ситуация І-ІІ вв. в Лесостепи и на юге лесной зоны Восточной Европы:

1 — позднезарубинецкие памятники типа Лютеж, Почеп, Картамышево-2, Терновка-2; 2 — памятники типа Грини; 3 — памятники типа Рахны; 4 — сарматские памятники Среднего Поднепровья и Верхнего Подонья; 5 — памятники зубрецкой группы; 6 — памятники инясевской группы;

7 — границы локальных групп зарубинецкой культуры

(А — полесский вариант; Б — среднеднепровский вариант, В — памятники типа Горошков-Чаплин, Г — памятники типа Кистени-Чечерск; Д — памятники типа Харьевка);

8 — миграция населения среднеднепровского варианта зарубинецкой культуры; 9 — миграция населения группы типа Кистени-Чечерск; 10 — миграция населения полесского варианта зарубинецкой культуры основными этнокультурными компонентами обеих групп являлись зарубинецкий и пшевор- ский, хотя, естественно, доля пшеворских эле­ментов в Западной Украине была значительно выше. В целом же наблюдается определенная унификация основных компонентов культуры (керамики, домостроительства и др.), что, оче­видно, может указывать на начальные процессы формирования в Лесостепи и на юге лесной зоны единой культурной области, простирав­шейся от Сана на западе до Оскола на востоке и от Орели на юге до Судости на севере.

Ситуация несколько изменилась во второй половине II в., когда на Волынь проникло насе­ление вельбарской культуры, следствием чего прекратилась жизнь на основных зубрецких селищах. Таким образом, миграция носителей вельбарской культуры «разрывала» складывавшу­юся позднезарубинецко-пшеворскую общность, и дальнейшее развитие ее западной и восточной частей протекало практически независимо.

Поскольку сообщение Тацита о венетах со­ответствует (территориально, хронологичес­ки и по сути описанных событий) миграциям позднезарубинецкого населения, то имеются все основания считать, что позднезарубинецкие памятники оставлены венетами (Обломский, Терпиловский, 1991, с. 104-108). Этому не про­тиворечит соотнесение с венетами носителей другой культурной группы — зубрецкой (Козак, 1992, с. 137-140). По образному выражению М.Б. Щукина (1987, с. 110), Плиний и Тацит, впервые упомянувшие восточноевропейских ве- недов/венетов, описали как раз состояние «бро­жения венедского котла». Венеты — носители позднезарубинецкой и зубрецкой культурных групп, поддерживали активные контакты (оче­видно, далеко не всегда мирного характера) с соседними народами. На западе и северо-за­паде они граничили с германцами — лугиями и готами (племенами пшеворской и вельбар- ской культур), на юге и юго-востоке — с ала­нами, на севере и северо-востоке — с балтами и, возможно, с «народами между балтами и сла­вянами». Очевидно, все они в какой-то степени участвовали в сложении позднезарубинецких памятников. В свою очередь позднезарубинец- кие элементы проникали далеко за пределы ос­новного ареала, особенно в балтскую среду.

Рисунок 2.7.4. Нагрудное украшение - цепь киевском культуры (III в.). Днепровское Левобережье (бронза с выемчатой эмалью)

Этнокультурная ситуация в Поднепровье из­менилась на рубеже II-III вв.: разнородные позд- незарубинецкие памятники сменяются генети­чески связанной с ними киевской культурой, характеризующейся гораздо большей монолит­ностью (рис. 2.74) ■ Возникшая в результате новая общность сохранила лишь немногие черты зару- бинецкой культуры и является специфическим культурно-хронологическим комплексом, ос­новные элементы которого выразительно отли­чаются не только от соседних культур, но и от предшествующих и последующих древностей той же территории.

С севера к ареалу киевской культуры примы­кают архаичные «лесные» группы, оставленные балтскими племенами. Между ними находится обширная контактная зона в виде памятников типа Заозерье, насыщенная киевскими элемен­тами. Значительное влияние на развитие киев­скойкультуры с середины III в. до начала V в. оказала высокоразвитая черняховская культу­ра, памятники которой занимают преимущест-

верского Донца — результат об­разования маргинальной зоны. Нередко черняховское населе­ние расселялось чересполосно с киевским, что приводило к вза­имопроникновению элементов обеих культур. Некоторая часть киевского населения включалась в состав черняховских общин, о чем свидетельствуют находки характерной керамики на ряде поселений Среднего Поднепровья (Абашина, Обломский, Терпиловс- кий, 1999). Цепочка черняховских поселений с раннеславянской традицией тянется от памятни­ков типа Черепин в верховьях Днестра и Западного Буга через Среднее Поднепровье (Журавка, Жуковцы, Новолиповское и др.) и Левобережье (Великий Бобрик, Песчаное) до водораздела Днеп­ра и Дона. Отдельные памятники типа Каширка-Седелки, сочетаю­щие киевскую лепную керамику

Рисунок 2.7.5. Карта археологических культур III-V вв.:

1 — киевская; 2 — памятники типа Седелки;

3 — черняховская; 4 — памятники типа Черепин;

5 — культура штрихованной керамики; 6 — днепро-двинская;

7 — мощинская; 8 — направления экспансии киевских племен

венно Лесостепь (рис. 2.7.5).Даже располагаясь по соседству, киевские и черняховские селища, как правило, занимали различные ландшафты, что свидетельствует об определенных различи­ях в характере земледелия. Киевские поселения типологически подобны позднезарубинецким, многие из них по-прежнему тяготели к невы­соким участкам речных долин, в то время как черняховские поселения нередко достигали крупных размеров и обычно занимали черно­земы по балкам коренного берега или на краю второй надпойменной террасы. Тем не менее киевские племена постепенно начинали ис­пользовать новые типы сельскохозяйственных орудий (ручные мельницы и железные нараль­ники), очевидно заимствуя опыт соседей.

Появление черняховских памятников на Среднем Днепре и в Левобережье, вплоть до Се-с черняховским домостроительством, во вто­рой половине III в. достигают даже верховьев Дона (Обломский, Терпиловский, 1998).

В начале IV в. черняховско-вельбарское на­селение практически вытеснило из Лесостепи киевские племена: на ряде селищ киевский го­ризонт перекрыт черняховскими слоями (Обу­хов-1 и 3, Глеваха, Боромля-2, Гочево-3 и 4). Не исключено, что это продвижение сопровожда­лось военными столкновениями, поэтому ука­занная ситуация может соответствовать опи­санным Иорданом войнам готов Германариха с венетами.

Вероятно, в результате описанных событий некоторая часть венетского населения в южной части Среднего Поднепровья и особенно на востоке Левобережья попала в политическую и экономическую зависимость от державы Гер- манариха, следствием чего явилась культурная и этническая ассимиляция этих венетских групп. Вместе с тем само наличие довольно четкой границы между киевской и черняхов­ской культурами в этот период, относительная немногочисленность черняховских импортов

в лесной зоне, вероятно, указывают на преуве­личение Иорданом значения поражения вене­тов. Поступление черняховских импортов и ряд технологических новаций лишь в незначитель­ной мере изменили традиционный уклад жизни в лесной зоне. Скорее всего «северные народы» были лишь номинально зависимы от готского племенного союза.

Во второй половине IV — начале V в. фик­сируется активное поступление импортов или даже инфильтрация небольших черняховских групп в киевскую среду. Не исключено, что археологическая ситуация этого периода со­ответствует войне «антов Боза» и готов Вини- тария. Вероятно, какие-то скифо-сарматские группировки в составе черняховской культуры впервые применили к оставившим южные ки­евские памятники племенам этноним «анты» (окраинные жители). Впрочем, возможно, что термин этот был ретроспективно перенесен Иорданом на предков антов VI в., известных на рубеже IV-V вв. под прежним именем венетов (рис. 2.7.6).

В первой половине V в. наблюдается угасание черняховской культуры, вызванное господством гуннов, крахом провинциально-римской сис­темы связей, эколого-демографическим кризи­сом (Шишкин, 2001-2002). Везиготы, позднее остроготы и ряд других племен ушли на Запад, в пределы империи. Последние проявления чер­няховской культуры относятся к середине V в. Вместе с ее распадом произошли изменения и в среде северных племен, в основном сохранив­ших прежнюю социально-экономическую струк­туру. Киевская культура также прекратила свое существование, однако в отличие от черняхов­ской не исчезла бесследно. На ее основе сформи­ровались новые раннесредневековые культуры. При этом колочинская продемонстрировала от­носительно плавное развитие позднезарубинец- ко-киевских традиций лесной зоны, в то время как пеньковская, очевидно, возникла на основе южных киевских памятников, находившихся в постоянном контакте с различными черняхов­скими группами (рис. 2.77).Очевидно, пражская культура сформировалась на основе памятников северо-западной черняховской периферии, по основным своим признакам и происхождению близких памятникам киевского типа.

Зона формирования славянских памятников V в. охватывает преимущественно традицион­ную раннеславянскую территорию — пограни­чье лесной и лесостепной полос от верховьев Днестра и Западного Буга до верховьев Сейма, Псла и Северского Донца. Более поздние памят­ники пеньковской и частично пражской культур располагаются уже в глубине Лесостепи, занимая большую часть прежнего черняховского ареала (рис. 2.7.8).Очевидно, развитие славянской общ­ности происходило весьма динамично — уже к началу VI в. византийские авторы отмечают появление склавинов и антов на левом берегу Дуная. Расселение славянских племен в север­ном и западном направлениях практически не

Рисунок 2.7.6. Фибула рубежа IV-V вв. Черниговская обл. (золото, серебро, гранаты)

Рисунок 2.7.7. Основные элементы позднезарубинецких памятников (1), киевской (2), колочинской (З) и пеньковской (4)культур

фиксируется по письменным источникам, зато о нем красноречиво говорят археологические данные. Вряд ли можно согласиться с М. Парчев- ским, считающим, что население колочинской культуры, в отличие от пражских и пеньковских племен, осталось на своей коренной террито­рии (Parczewski, 1998, s. 42). Напротив, в наи­более изученном регионе, Черниговском По- десенье, отмечается многократное уменьшение числа колочинских памятников по сравнению с киевскими, причем размеры их, как правило, значительно меньше. Очевидно, излишек насе­ления переселился на новые земли. Исчезают культура штрихованной керамики и днепро- двинская культура, а возникшие на их месте памятники типа верхних слоев Банцеровщины и Тушемли содержат выразительные южные (ки- евско-колочинские) элементы (Лопатин, 2004, с. 144-157). Судя по всему, основной тенден­цией на территории Верхнего Поднепровья вовторой и третьей четвертях 1 -го тыс. н.э. были начальные процессы славянизации балтов или «народов между балтами и славянами» (Терпи- ловський, 1994, с. 74-75).

В движении на Запад участвовало в основ­ном население пражской культуры. Еще раньше, в IV-V вв., возможно, имело место проникнове­ние небольших славянских групп на террито­рию Словакии (памятники прешовского типа) и на юго-восток Паннонии. С некоторым учас­тием местного населения в VI в. на территории Румынии складывались ипотешти-кындештская, а на территории Польши — дзедзицкая культура. Однако их ядром послужили в первом случае пражско-пеньковские, а во втором — пражские памятники (Седов, 1995, с. 40-67, 95-108). Та­ким образом, экспансия носителей пражской и пеньковской культур была направлена на запад и юго-запад, в Среднюю Европу и Подунавье, а колочинских племен — на север.

Существуют различные точки зрения отно­сительно того, какие археологические общнос­ти соответствуют склавинам, антам и венетам

Иордана и Прокопия. Практически нет расхож­дений в том, что две первые группы совпадали с носителями пражской и пеньковской куль­тур (Славяне Юго-Восточной Европы, 1990, с. 358-360 и др.). Именно эти народы представ­ляли наиболее реальную опасность для визан­тийских владений на Среднем и Нижнем Дунае в середине VI в. Ареалы пражской и пеньковской культур вполне совпадают с районами обитания склавинов и антов, что наиболее отчетливо по­казал М. Парчевский (1998). Венетами (в «узком» понимании), территория которых Иорданом не указана, считают население дзедзицкой (Баран, 1998, с. 74) или колочинской культур (Щукин, 1987, с. 115). Последняя точка зрения представ­ляется более аргументированной, поскольку, как отмечалось выше, данная информация относит­ся к рубежу V-VI вв., в то время как дзедзицкая культура сформировалась лишь во второй поло­вине VI в. (Parczewski, 1998, s. 33-35, 42).

Таким образом, принадлежавший сначала не­большой группе этноним, зафиксированный, возможно, во II в. н.э. в форме «ставаны», распро­странился со временем на одну из крупнейших раннесредневековых славянских общностей. К началу VII в. имена венетов и ан­тов, под которыми эти племенные союзы были известны соседям, пос­тепенно были поглощены самона­званием «славяне», которое охвати­ло весь славянский мир.

Результатом широкого расселе­ния славян стало членение едино­го этноса на отельные народности, причем их формирование проте­кало неодинаково в разных местах славянского ареала. Так, считают, что сербы, хорваты, лужичане складыва­лись на основе крупных племенных объединений предшествующего времени; чехи — путем объединения небольших родственных племен при главенствующей роли одного из них. Становление болгар стало ре­зультатом синтеза разноплеменного славянства с расселившимися в его среде булгарами-тюрками (Развитие этнического самосознания славян­ских народов...1982).

Необходимо отметить, что историко-культур­ные процессы, протекавшие на территории ны­нешних Украины, Белоруссии и Южной России во второй половине 1-го тыс. н.э., имели в значи­тельной мере общий характер. Естественно, раз­личные субстраты определили этнокультурное своеобразие восточнославянских группировок, однако последующие многократные перемеще­ния населения в результате войн, неурожаев, по­литики тех или иных государств не позволяют переоценивать роли процессов начала Средне­вековья в сложении современных народов.

О завершении процесса общеславянского этногенеза в середине 1-го тыс. н.э. позволя­ют говорить три феномена: слияние воедино культурно-бытового комплекса (охватывающего формирование однообразных археологических культур, единство социально-экономической структуры их носителей, единство религиозных представлений, отраженное в существовании не-

Рисунок 2.7.8. Карта археологических культур V—VII вв.:

1 — пражская; 2 — пеньковская; 3 — колочинская;

4 — банцеровско-тушемлинская; 5 — мощинская; 6 — границы культур западных и центральных балтов; 7 — раннеславянские памятники V в.; 8 — направления славянской экспансии скольких вариантов погребений с кремацией); общность языка, зафиксированного древними авторами и реконструированного современны­ми лингвистами; рост самосознания, отражен­ный в широком использовании самоназвания. Далее речь может идти уже об этногенезе вос­точных, западных и южных славян, еще позже — об этногенезе украинцев, русских, белоруссов и других современных славянских народов.

Следует отметить, что завершение общесла­вянского этногенеза знаменует и финал «внутри­утробного» развития славянской цивилизации. С выходом славян на широкую историческую арену в VI-VII вв. они приобщаются к дости­жениям византийской культуры. Особенно это касается тех группировок склавинов и антов, которые расселяются в Подунавье и на Балканах. Тем не менее межплеменные контакты внутри славянского мира постепенно приводят к из­менениям и на коренных территориях. Так, ар­хаичные пражская, пеньковская и колочинская культуры на рубеже VII-VIII вв. сменяются более развитыми в социально-экономическом отно­шении райковецкой, волынцевско-роменской и боршевской культурами, в целом продолжа­ющими «пражскую линию развития». В послед­ней четверти 1-го тыс. н.э. восточнославянские древности демонстрируют активные связи с Ви­зантией, Болгарией, Великой Моравией на юге и западе, а также с Хазарией на востоке. Очевид­но, в это время на смену племенным союзам скла- винов и антов приходят более развитые прото- государства-вождевства — княжения летописных племен. Вслед за созданием первых славянских держав в Подунавье и на Балканах в середине IX в., согласно летописной традиции и археоло­гическим данным, возникает и первое восточ­нославянское государство — Киевская Русь.

2.8.