Государство, содействующее развитию: интеллектуальные источники исследовательской программы и практический опыт «азиатских тигров»

Возникновение теории модернизации и достижение ею господствующе­го статуса в социологической науке 50—60-х годов XX в. было связано с ин­теллектуальной гегемонией взглядов Т. Парсонса на социальные изменения в целом и на путь к модерному обществу в частности.

Рутинизация парсонсовской теории действия и социальных систем пре­вратила этот концептуальный инструментарий, разрабатывавшийся на основе методологических основ аналитического реализма («конкретное применение теории действия следует отличать от его аналитического значе­ния» ^[374][375]— таким был лапидарный вердикт Т. Парсонса еще в «Структуре со­циального действия»), в универсальную систему координат, которая ме­ханистически применялась сторонниками этого направления для интерп­ретации процессов социальных изменений и модернизации конкретных обществ. Аналогичную рутинизацию и вульгаризацию в свое время пережи­ло учение К. Маркса, все разнообразие которого последователи на манер Поля Лафарга сводили к принципу экономического детерминизма, предос­тавив статус легитимности парсонсовской интерпретации марксизма как пе­реформулирования утилитаризма классической политэкономии с позиции радикальной политики и игнорируя многомерный, синтетический характер социальной теории К. Маркса. Поэтому адекватной представляется критика Р. Дарендорфа в адрес ультраортодоксальных последователей Т. Парсонса, которые сосредоточивались на бесконфликтных, беспроблемных аспектах социального развития.

Более того, акцент на функционалистском подходе к обществу, то есть концептуализация его как социальной системы, которая дифференцируется

на четыре подсистемы, каждая со своей функцией (экономика в этой схеме выполняет функцию адаптации, политика — целедостижения, социетальное сообщество — интеграции, социокультурная сфера — латентной поддержки образца), привела к растворению понятия государства как единицы анализа в концепциях политической системы и коллективного поведения.

Другим экстремом в дискурсе об общественном развитии и модерниза­ции в западной социологии стало возникновение мир-системного анализа с его категоричными утверждениями об исторических системах, а не нацио­нальных государствах как единице анализа в социологии и принципиальной невозможности национального развития в рамках современной капиталис­тической мир-системы ^[376][377].

На другом полюсе политико-идеологического и теоретико-методологи­ческого континуума находились исследователи, которые вдохновлялись взглядами Т. Парсонса на происхождение модерна и развитие. Эти Парсон- совские эпигоны очень часто склонялись к абсолютизации утверждения ос­нователя теории социального действия и социальных систем о том, что «проблема объяснения происхождения образца культурной и социальной организации фундаментальным образом отличается от проблемы объясне­ния его распространения с помощью уже существующих примеров. То, что модерное индустриальное общество стало первичной моделью для мира в целом, едва ли может поддаваться сомнению (курсив мой. — Авт.)» ^[378].

Последний тезис, в свою очередь, опирался на парсонсовскую интер­претацию веберовских идей об уникальном характере модерного социально­го порядка Запада: «Вебер рассматривал развитие современного западного мира, а в особенности той его части, которая находилась под влиянием аске­тического протестантизма, как авангард (курсив мой. — Авт.) наиболее важ­ной эволюционной тенденции.... Решающее значение в нестабильном совре­менном мире экономического развития на уровне промышленности и более модерного уровня политической организации не может пониматься в отдель­ности от этого более широкого эволюционного контекста» ^[379].

социологи, как А. Инкелес и Д. Смит, в своем исследовании перехода от традиционной социальной организации к модерному обществу рассматри­вают этот процесс как одно из измерений линейного, универсального про­цесса рационализации культуры, которая, в свою очередь, определяется ра­ционализацией материальной жизни, то есть технологическими изменения­ми, вызываемыми индустриализацией ’.

Именно против таких взглядов и были направлены теоретизирование и эмпирические исследования в границах исследовательской программы госу­дарства, стимулирующего развитие, которое, опираясь на успехи движения «возвращение государства назад» к социологическому анализу, старалось в то же время избегнуть односторонности как сторонников структурного функ­ционализма, так и концепции центральности государства. К наиболее влияте­льным представителям движения «возвращения государства назад» можно от­нести таких авторов, как Ф. Скочпол, Ч. Тилли, П. Эванс, Д. Рюшемейер.

Наиболее полное формулирование концепция государства, стимулиру­ющего развитие, приобрела в работах П. Эванса и Д. Рюшемейера. Будучи видными представителями движения «возвращение государства назад» (дру­гое название — подход, делающий акцент на центральности государства), эти исследователи стараются избежать одномерного «структурного» уклона, который был присущ исследованиям интеллектуального лидера движения Феды Скочпол в конце 70-х — начале 80-х годов XX в. Такая позиция, с од­ной стороны, позволила выработать адекватные методологические подходы к концептуализации роли государства в общественных трансформациях и развитии, но в то же время вела к игнорированию роли идеологических структур и их влияния на трансформационный потенциал государства.

Ф. Скочпол утверждала в своей программной работе «Государства и со­циальные революции»: «Для объяснения социальных революций (как одной из разновидностей общественных трансформаций. — Авт.) необходимо проблематизировать, во-первых, возникновение (но не “создание”, напри­мер, идеологическим авангардом) революционной ситуации внутри самого режима.

¹ InkelesA., Smith D. Becoming Modern. — Cambridge : Harvard University Press, 1974. — P. 160.

7

Skocpol T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China. — Cambridge : Cambridge University Press, 1979. — P. 18.

Принятие позиции Ф. Скочпол хотя и позволяло преодолеть ограниче­ния, накладывавшиеся структурно-функционалистскими и плюралистичес­кими теориями, в то же время имплицитно признавало фаталистическое не­доверие к возможностям государства влиять на развитие и модернизацию общества.

При этом следует заметить, что теоретизирование представителей кон­цепции государства, стимулирующего развитие, движется в рамках веберов­ской системы координат. Поэтому государство концептуализируется как совокупность организаций, которые легитимно формулируют решения, яв­ляющиеся обязательными для выполнения индивидами и другими органи­зациями, находящимися на определенной территории, и в случае необходи­мости могут реализовывать свои решения с помощью силы.

Взгляд на государство как на институт, который при определенных со­циально-исторических условиях может выступать в качестве агента разви­тия, резко контрастирует с чрезвычайно влиятельной позицией Адама Сми­та, который считал, что к функциям государства относятся такие задачи: «во-первых, обязанность защищать общество от насилия и завоевания дру­гими независимыми обществами; во-вторых, обязанность защищать на­столько, насколько это является возможным, каждого члена общества от не­справедливости и угнетения со стороны всех других членов общества, то есть установление эффективной системы правосудия; в-третьих, обязан­ность создавать и поддерживать те общественные работы и те общественные институты, в создании и поддержке которых никак нельзя заинтересовать ин­дивида или небольшую группу индивидов, поскольку прибыль никогда не сможет возместить затраты индивида или их небольшого количества; в то же время эти мероприятия очень часто приносят обществу в целом намного боль­ше, чем простое возмещение затрат на них» ’.

Исследование роли государства в трансформации и развитии приобре­тает особую актуальность для постленинских обществ, которые должны — в соответствии с требованиями неолиберального консенсуса — устранить вли­яние государства из общественно-экономической жизни, в то время как лишь государство может создать институционную систему координат, в рам­ках которой может функционировать рынок, происходить накопление капи­тала и создаваться сеть социальной защиты.

Именно эта особенность постленинского общества на ранней стадии его трансформации приводит к тому, что рынок в качестве элемента капита­лизма не возникает как эволюционная универсалия в процессе структурной дифференциации, а должен проектироваться. «Такой спроектированный ка­питализм, или капитализм без капиталистов как активной движущей силы своих классовых интересов, — утверждает немецкий социолог Клаус Оф- фе, — зависит в наименьших деталях от... решений, которые требуют обос­нования, а его развитие не может опираться на стихийную эмерджентную эволюцию, которая в основном была господствующим образцом в истории западных капитализмов-первопроходцев. Новый класс предпринимателей

¹Цит. по: Stepan A. The State and Society: Peru in Comparative Perspective. — Princeton: Princeton University Press, 1978. — P. 7, 8.

(а соответственно, и новый класс нанимаемой рабочей силы, в которую пре­вращаются вчерашние «рабочие-граждане») создается в соответствии с про­ектом, который разрабатывался политическими элитами» ¹.

Наиболее мощным импульсом для возникновения государства, стимули­рующего развитие, стал опыт преодоления отсталости рядом стран Восточной Азии (так называемыми Азиатскими тиграми). Успех этих стран, которых на начальной стадии развития можно было отнести к периферии, с одной сторо­ны, поставил под вопрос жестко-детерминированную бинарную дифферен­циацию мира, которая предлагалась теоретиками зависимости (А. Г. Франк, Ф. Кардозо), а с другой стороны — подтвердила тезис И. Валлерстайна о трехуровневой структуре мир-системы и о большей гибкости полуперифе- рийных обществ по сравнению как с ядром, так и с периферией ^[380][381].

Исследование генезиса капитализма с перспективы исторической соци­ологий подтверждает ключевую роль, которую государство играло в станов­лении модерного экономического и социального порядка, развеивая, таким образом, миф о западноевропейской индустриальной революции как про­цессе, который инициировался исключительно частными интересами ^[382]. Сравнительно-исторические исследования свидетельствуют, что опора иск­лючительно на силы саморегулирующегося рынка является утопией и вме­шательство государства необходимо для стимулирования и дисциплиниро- вания предпринимательского поведения капиталистического класса.

Государство играет важную роль как в условиях приближения к идеаль­но-типичной модели рынка, коррелируя присущую ему атомизованную ра­циональность, так и в ситуации, в которой структуры рынка отклоняются от идеально-типичных стандартов, являющихся распространенными в странах периферии и полупериферии. Как отмечают П. Эванс и Д. Рюшемейер, в странах третьего мира (то есть периферии и полупериферии) реальностью является включение в «господствующий класс... тесно связанных между со­бою собственников олигополий, и вдобавок интересы некоторых из них яв­ляются не локальными, а транснациональными, а также не менее тесно свя­занную между собою аграрную элиту, чьи интересы являются патримони- альними и сориентированными на прибыль одновременно» ^[383].

Чрезвычайно важным достижением представителей теории государства, стимулирующего развитие, является отказ от редуцирования государства к бюрократии: ведь, как твердят П. Эванс и Д. Рюшемейер, «из-за того, что го­сударство рассматривается как явление, которое одновременно выражает несколько противоположных тенденций, мы берем на вооружение дефини-

цию, которая не стремится определить заведомо способ, каким эти пробле­мы будут решаться в каждой исторической ситуации»¹. Как отмечал авто­ритетный исследователь бюрократии и развития государства Д. Сейер, та­кие страны, как «Тайвань и Корея, едва ли могут рассматриваться в качес­тве образцов рационально-легальной администрации или буржуазной де­мократии, а наиболее впечатляющий успех капитализма в 20-ом веке был достигнут островным государством, которое характеризуется продолжи­тельной политической стабильностью и патерналистским социальным этосом и в котором компания Мицубиси была основана с помощью госу­дарства» ^[384][385].

Не отрицая тот факт, что любое государство является инструментом гос­подства, сторонники государства, стимулирующего развитие, акцентируют свое исследовательское внимание на другом измерении существования госу­дарства — его роли корпоративного деятеля. Согласно точной формулиров­ке Ф. Кардозо, мы не можем рассматривать государство «исключительно как выражение классовых интересов, не учитывая, что такое выражение требует организации, а поскольку последняя не может быть ничем другим, как со­циальной сетью индивидов, то она существует сама по себе и имеет собст­венные интересы»^[386].

Любое государство — за исключением разве что тоталитарных партий- государств — не является монолитным, а потому всегда существует угроза превращения его в арену социальных конфликтов между господствующими и подчиненными классами, которые могут стремиться превратить государ­ство в средство достижения своих партикуляристских интересов. «Такие усилия, — замечают П. Эванс и Д. Рюшемейер, — в случае доведения до экс­тремума могут привести к фрагментации и параличу государства (классичес­ким примером этих тенденций является веймаровская Германия. — Авт.) как корпоративного деятеля...»^[387].

Одним из ключевых измерений государства, способного стимулировать развитие, является его способность формулировать и защищать универсаль­ные интересы общества, таким образом выходя за рамки того одномерного видения современного государства, которое в парадигматическом формули­ровании В. И. Ленина постулировало, что «любая бюрократия и по своему историческому происхождению, и по своему назначению представляет со­

бой чисто и исключительно буржуазное учреждение...»¹. В своем реальном функционировании государство реализует целый спектр противоположных по смыслу целей, будучи одновременно инструментом господства, защитни­ком универсальных интересов гражданского общества, и в то же время стре­мится сохранить свою корпоративную идентичность, которая служит осно­вой автономии государства vis-a-vis общества. Конкретно-историческая ком­бинация указанных характеристик государства не может определяться a pri­ori в рамках эссенциалистской социальной теории и имеет контингентный характер, наиболее эвристической стратегией концептуализации которого является веберовское понятие «выборочной родственности»^[388][389].

Несмотря на то, что первичный толчок в направлении конструирования государства, стимулирующего развитие, был получен лидерами стран тре­тьего мира из Советского Союза с его стратегией развития, делавшей акцент на централизированном всеохватывающем планировании, государственной собственности на средства производства и на массированных государствен­ных инвестициях в поддержку индустриализации, самое объединение рынка с определенными формами государственного вмешательства имело эффек­тивные результаты.

Одним из важнейших моментов в успешной реализации проекта разви­тия является создание бюрократического аппарата (бюрократия в большин­стве полупериферийных стран имела не рационально-легальный, а патри­мониальный характер ^[390]).

Задача развития бюрократического аппарата не сводится к созданию со­ответствующей материальной инфраструктуры, как и в любом процессе соз­дания новых институтов, где необходимым является преодоление микрора­циональностей (выражение Г. О’Доннела) и замена их ценностями, которые могут стать основанием для общей рациональности менеджеров государства. Другими словами, конструирование специфического этоса государственной службы является необходимостью ^[391], но завершение этого процесса может требовать десятилетий, если не жизни целых поколений — роскошь, кото­рую большинство государств как третьего, так и второго миров не могут себе позволить. Поэтому справедливым остается вывод П. Эванса и Д. Рюшеме- йера, что «существование адекватной бюрократической машины зависит от более тонких, продолжительных процессов развития институтов, что значи-

тельно уменьшает реальность появления бюрократии, которую государство требует, именно в тот момент, когда она наиболее нужна»¹.

Повышение роли государства в экономической жизни общества и уси­ление его влияния на процессы экономического развития и модернизации становится возможным осуществлять с помощью использования стратеги­чески расположенных предприятий, находящихся в государственной собст­венности. По мнению П. Эванса и Д. Рюшемейера, такая политика является «классической и оправдывает себя, если существует потребность устранить препятствия частным инвестициям, которые могут создаваться внешними факторами» ^{[392][393][394]}.

Вмешательство государства в определенные области экономики может также выполнять функцию сигнала частным лицам; оно также помогает определять приоритетные направления индустриальной трансформации. В условиях рынка, контролируемого олигополиями, государственные пред­приятия могут оказывать содействие восстановлению конкуренции. Как правило, государственные предприятия оперируют в тех секторах экономи­ки, которые требуют больших капиталовложений и высокой технологичес­кой дисциплины (таких, например, как энергетика, переработка нефтепро­дуктов, добывающие области).

Тем не менее крах попыток активного вмешательства государства в се­льское хозяйство демонстрирует пределы его действий, поскольку сельское хозяйство является распыленным по сравнению с промышленностью и, соот­ветственно, непосредственный контроль за ним был проблематичным даже для стран социалистической ориентации (недаром реформы в Китае нача­лись с уменьшения контроля над аграрным сектором) и является совсем не­досягаемым для капиталистических стран полупериферии. В то же время го­сударство может играть активную роль в маркетинге, в особенности на меж­дународном уровне, и влиять на структуру земельной собственности с помо­щью земельной реформы.

Следует заметить, что исследователи, придерживающиеся концепции государства, стимулирующего развитие, ставят под сомнение акцент на част­ной собственности как важнейшем элементе рыночной экономики, по­скольку «конкуренция и регулирование являются более важными фактора­ми, определяющими экономические показатели, чем собственность... На са­мом деле концентрация на вопросе о собственности может быть вредной, если она отвлекает внимание от более фундаментальных вопросов»¹.

Успех вмешательства государства в социально-экономическую жизнь возможен в случае сохранения ее автономии при одновременной капиталис­тической ориентации; преобразование государства в инструмент достиже­ния персональных целей его менеджеров приводит к формированию клеп-

тократичного государства, тормозящего развитие. Парадоксально, но умень­шение степени автономии такого государства может положительно повлиять на социально-экономическое развитие. Вопреки всей возможной автоно­мии, государство, содействующее развитию, редко может полностью игно­рировать интересы господствующих классов. Автономия государства может возрастать, если господствующие классы находятся в состоянии конфликта между собой (например, столкновение традиционных латиноамериканских элит, чье влияние базировалось на земельной собственности, с промышлен­никами) или в случае сопротивления со стороны эксплуатируемых классов. Например, перуанские военные, подавив крестьянские волнения, взяли го­сударственный аппарат под свой контроль и использовали его против земле­владельческой элиты.

Автономия государства может обнаруживаться не только в выборе опре­деленных стратегий накопления капитала, но и в государственной политике распределения и перераспределения экономических ресурсов. По мнению П. Эванса и Д. Рюшемейера, Тайвань может служить примером достижения улучшения распределения доходов, которое было результатом не только зе­мельной реформы 50-х годов, но и поощрения тех областей промышленнос­ти, которые были направлены на повышение экспортных показателей. Ре­зультатом такой политики стало возрастание реальных заработков и улучше­ние распределения доходов ’.

Для государства, стимулирующего развитие, важен отход от экономиче­ской ортодоксии, что требует определения «правильных цен» с помощью рыночных механизмов и сосредоточения на создании «правильных институ­тов», даже за счет временного искривления ценовой структуры рынка.

Оригинальным взносом в социологию развития и модернизации со сто­роны концепции государства, стимулирующего развитие, является пере­осмысление его представителями последствий взаимодействия между наци­ональным государством и транснациональными корпорациями (ТНК). Если дискурс глобализации требует от всех национальных государств создания как можно более благоприятного климата для ТНК, угрожая в противном случае бегством капитала, а теоретики левого направления с подозрением относятся к деятельности ТНК, то сторонники государства, стимулирующе­го развитие, предлагают более аналитически-индуктивную методологию оценки такого взаимодействия.

Анализируя разные секторы экономики в полупериферийных странах (предметом анализа становятся добывающие области, промышленность и займы капитала), П. Эванс ставит под сомнение априорную оценку послед­ствий проникновения ТНК в страны третьего мира лишь как использования естественных ресурсов заграничными компаниями, которые нанимают ло­кальных рабочих исключительно в качестве неквалифицированной рабочей силы, эксплуатируют естественные ресурсы и экспортируют все добытое сы­рье за границы страны. При таких условиях локальное компрадорское госу­

дарство получает лишь символические налоговые поступления и незначите­льную часть прибылей корпораций.

Адекватная политика государства, стимулирующего развитие, способна радикально изменить эту традиционную картину, поскольку после первич­ных инвестиций ТНК становятся более заинтересованными в продолжении своих операций, а со снижением расходов производства локальные компа­нии становятся способными заменить ТНК; государство получает рычаги влияния на ТНК, которые позволяют ему увеличить поступления в бюджет с помощью повышения налогов и привлечения локальных компаний к произ­водству. Это, в свою очередь, позволяет государству более активно развивать свою институционную инфраструктуру и использовать квалифицированных менеджеров, которые предоставляют государству возможность более сущес­твенного вмешательства в экономику с помощью таких инструментов, как инвестирование и национализация.

Таким образом, государство, которое на первых стадиях является слиш­ком бедным для организации эксплуатации собственных естественных ре­сурсов, обогащается с помощью ТНК, разрабатывающих эти ресурсы, и по­лучает возможность «шантажировать» ТНК, вложившие свой капитал в ин­вестиции и, таким образом, становящиеся чувствительными к прессингу со стороны государства. Конечно, угроза национализации не является абсолют­ным оружием в руках государства в борьбе с ТНК, поскольку последние мо­гут перенести свою деятельность в другие страны и конкурировать с зоной своих первичных инвестиций. Кроме того, ТНК, как правило, имеют тесные контакты с локальной буржуазией, а потому менеджерам государства слож­нее достичь большего контроля над ТНК, учитывая сопротивление локаль­ного капиталистического класса, который вполне обоснованно обеспокоен возможностью уменьшения собственной автономии в случае успеха государ­ства по отношению к ТНК.

Тем не менее и в этой ситуации, при условии возрастания инфраструк­турной власти государства (американский социолог британского происхож­дения Майкл Манн определяет последнюю как способность государства проникать и централизованно координировать деятельность общества с по­мощью собственной инфраструктуры, противопоставляя ее деспотической власти, опирающейся на чистое принуждение ¹), становится возможным до­стижение таких форм партнерства с ТНК, которые являются экономически выгодными как государству, так и местным производителям. Классическим примером может служить развитие взаимодействия между мексиканским государством и автомобилестроительными ТНК ^[395][396].

Не отрицая очевидного факта, что займы капитала могут существенно ограничивать автономию государства-должника и сокращать выбор полити­ческих инструментов для осуществления влияния на ключевых экономичес­ких деятелей, которые находятся в ее распоряжении («новый мир долга», как охарактеризовала современный мировой порядок британская исследо­вательница Сьюзан Стрейндж¹), представители государства, стимулирующе­го развитие, делают акцент на неоднозначных последствиях действия транс­национального капитала, поскольку большинство кредитов предоставляют­ся под гарантии государства и служат развитию инфраструктуры, а потому эффективное распоряжение ими может значительно усилить позицию госу­дарства как агента развития. Более того, по мнению П. Эванса, «загра­ничные займы существенно повышают власть государства vis-a-vis местной буржуазии, поскольку государство теперь не вынуждено полагаться на ло­кальные элиты как единственный источник ресурсов. Это в особенности ва­жно для режимов, чей трансформативный проект предусматривает устране­ние определенных сегментов традиционных элит».

Таким образом, если государству удается приобрести эффективные ры­чаги влияния на ТНК, лишая последние монопольного права определять ре­шения государства, оно становится способным достичь более сбалансиро­ванного распределения силы и уступчивости и делает кооперацию взаимо­выгодной. Такая политика отрицает безапелляционный вердикт критичес­ких социологов в адрес программ структурной перестройки экономики (а соответственно, и деятельности ТНК), которые пропагандируются междуна­родными финансовыми институтами, как закрывающий «короткий истори­ческий период, когда политическая независимость прервала связь между за­висимыми экономиками Африки и государствами-кредиторами ядра гло­бального капитализма.... Собственники международных денег и локальный политический истеблишмент были объединены и сконсолидированы в пра­вительственных структурах стран-должников. Это, в свою очередь, усилило процесс увеличения власти для новых элит с международными связями, ко­торые руководят большими африканскими компаниями, торговыми органи­зациями, инвестиционными центрами, банками и министерствами нацио­нального государства. Наконец, доступ к международным деньгам становит­ся фактором, влияющим на структуру общества, обеспечивая новые модели культурных ориентаций. Структурная перестройка увеличила власть банков, больших компаний и локальных элит — тех, кто может присоединиться и по­мочь концентрации транснациональных инвестиций.... Рынки были созда­ны, а доступ к ним определялся в соответствии с новой конфигурацией коло­ниального образца зависимого развития» ^{[397][398][399]}.

Государство, стимулирующее развитие, должно обладать специфически­ми характеристиками. Аппарат такого государства должен не только быть

способным независимо формулировать свои цели (иметь автономию), но и владеть ресурсами, необходимыми для их воплощения, несмотря на сопроти­вление влиятельных кругов. «Там, где государство является слабым, и/или на­ходится под контролем партикулярных интересов, — пишут Д. Рюшемейер и Л. Путерман, — мы очень часто наблюдаем губительную политику, непосред­ственным результатом которой становится обогащение влиятельных деятелей и/или поддержка шаткой власти государства» ¹.

Менеджеры государства, стимулирующего развитие, должны быть заин­тересованы в преследовании задач развития. Но в то же время «автономия го­сударства и баланс власти, которая предоставляет государству шанс домини­ровать над партикуляристской оппозицией, должны дополняться тесной свя­зью между теми, кто вырабатывает политику государства, и деловой элитой. Это тонкое объединение независимости и кооперации — или «укорененная автономия государства» (embedded state autonomy), как называет это явление П. Эванс, — обеспечивает поступление необходимой информации менедже­рам государства и желание обеих сторон сотрудничать. Это радикально уси­ливает способность государства трансформировать социально-экономичес­кие отношения, которые принципиально отличаются от обретения государст­вом исключительно принудительной, репрессивной власти» ^[400][401].

Наверное, мы можем лишь согласиться с выводом известного британс­кого исследователя советского «реального социализма» Алека Нове, кото­рый утверждает, что постленинские страны даже Восточной Европы (чье раз­витие для Украины — пока что недосягаемый образец) унаследовали от пред­шествующего режима искривленную структуру промышленности, которая является экологически опасной и характеризуется отсутствием средств ком­муникации и инфраструктуры. Адекватность неолиберальной модели по ре­цептам рейганомики и тетчеризма условиям постленинизма является более чем сомнительной. Ведь даже в условиях западных государств ядра капита­листической мир-системы следствия политики «новых правых» были дале­кими от экономического успеха: «Рейгану удалось за восемь лет превратить Соединенные Штаты из наибольшего в мире кредитора в наибольшего в ми­ре должника...» ^[402].

Преданность постленинских элит антиплановой идеологии (очень часто конъюнктурно-позерская) заставляет их заимствовать модели развития из учебников по свободной рыночной экономике, но при условиях, когда су­ществует острый недостаток именно частного капитала, игнорируя, таким образом, уроки Японии и Южной Кореи ^[403].

Безусловно, не все мероприятия, осуществлявшиеся такими образцовы­ми с точки зрения развития государствами, как Южная Корея и Тайвань, за­

служивают копирования. Государство в этих странах было вынуждено ко­оперироваться с капиталистическим классом (хотя и оказалось способным дисциплинировать отдельные его сегменты) и, как правило, жестко подав­ляло рабочее движение, используя политику репрессий и материальных по­ощрений одновременно (так, тайванскому правительству делом первоочеред­ной важности представлялась именно стабильность цен, лишь бы избежать резкого ухудшения финансового состояния работников разветвленной бюджетной сферы). Не следует также забывать, что большое количество го­сударств, которые выступали в качестве катализатора развития в странах третьего мира, были однопартийными авторитарными режимами.

Но автономия государства не может рассматриваться как эквивалент ав­торитарной диктатуры и бюрократической зарегулированности, как демон­стрирует пример ирландского гибкого (в противоположность бюрократичес­кому) государства, стимулирующего развитие. На одного успешного с точки зрения обеспечения развития Пиночета, который эффективно использовал идеи Вирджинской (а не одной лишь Чикагской, как утверждает расхожее мнение) школы политической экономии, приходятся десятки не менее жес­токих диктаторов, чье правление оставило по себе экономическую руину, восстановление которой требует не одного десятилетия (блестящим приме­ром может служить Аргентина). Поэтому ориентация на «украинского Пи­ночета», имплицитно присутствующая в работах такого автора, как Пол Ку- бичек, является ошибочной теоретически и опасной практически ¹.

Восприятие государства как автономного агента развития становится элементом дискурса политического истеблишмента Украины после декады ортодоксально-рыночной риторики ^[404][405]. Перед исследователями теперь встает задача зафиксировать условия, при которых станет возможным возникнове­ние и успешное функционирование украинского государства, стимулирую­щего развитие. Но мы должны осознавать, что такая цель усложняется от­сутствием исторической дистанции. Ведь недаром Мао Цзедун на вопрос, чем является, по его мнению, Великая Французская революция, ответил: «Еше рано говорить».