ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ДИСКРЕТНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Как известно, инициатором глобализации и ее локомотивом выступал и выступает Запад. К моменту начала его всемирной экспансии на планете уже столетиями существовала система взаимосвязанных (в пределах Старого Све­та) региональных цивилизаций.

Своей колониальной экспансией Запад уничтожил одни (доколумбовые цивилизации Америки), подчинил другие (Индия, Северная Африка, Юго- Восточная Азия и пр.) и дестабилизировал третьи (Китай, Иран и пр.) социо­культурные системы. Реальное сопротивление оказали лишь Россия, созна­тельно перенимавшая многие, главным образом военно-технические, дости­жения Западной Европы, и Япония, закрывшаяся от этих воздействий на два с половиной века.

В настоящее время становится все более ясным, что победа коммунизма в православной России, а затем и в конфуцианском Китае (в абсолютном боль­шинстве других стран он был навязан СССР) была не чем иным, как своеоб­разной реакцией на западнокапиталистическую экспансию во всем многооб­разии ее проявлений. Традиционалистская среда отторгала базовые ценности Западной Европы (индивидуализм, рационалистический прагматизм, культ денег и пр.) как нечто чужеродное и разрушительное ^[108][109]Русская, Китайская и Иранская революции это выразительно засвидетельствовали.

С развалом СССР ситуация существеннейшим образом изменилась. На смену биполярному миру времен «холодной войны» пришел мир полицентри­

ческий, в котором Западнокапиталистический мир, прежде всего в лице един­ственной сверхдержавы современности — США, стремится утвердить новый мировой порядок в собственных интересах, мало считаясь при этом с интере­сами других цивилизационных регионов и государств.

В качестве основных цивилизационных систем, взаимодействующих с со­временным Западом и испытывающих непосредственное воздействие с его стороны, в настоящее время выступают: постсоветское (где преобладает Рос­сия) и латиноамериканское пространства, имеющие в значительной степени родственный со странами Запада социокультурный фундамент; а также Мусу­льманско-Афразийская, Индийско-Южноазиатская (при доминировании Индии) и Китайско-Дальневосточная (при ведущей роли Японии и Китая) общности. При этом Тропическая Африка, находящаяся в неоколониальной зависимости от Запада, не имеет определенной цивилизационной идентично­сти: поверхностная исламизация многих ее государств (при некотором налете христианства у других) не отменяет глубинной укорененности ее этносов в мир традиционных, глубоко архаических верований.

Выше уже шла речь о выдающихся успехах стран Азиатско-Тихоокеанс­кого региона, основанных на умелой адаптации новейших западных дости­жений к собственным цивилизационным традициям, также видоизменяю­щимся (при сохранении базовых инвариантов) в соответствии с требования­ми времени. Объяснить чисто экономическими причинами подъем Дальнего Востока во второй половине XX в., равно как и Западной Европы XVI — XVII] вв., невозможно. Главным фактором представляется система цивили­зационных ценностей и сформированные на ее основе люди определенного качества.

Запад и Дальний Восток отличаются, кроме всего прочего, системами ценностей. Для Западнохристианско-Новоевропейского мира ими традици­онно были: личность, затем свобода, равенство, братство, труд, эквивалент­ный обмен, частная собственность, закон (право), а также развитие, совер­шенствование, прогресс. Для мира Дальнего Востока ими являются: госу­дарство, затем мир, порядок, традиции, иерархия, ритуал, прошлое конфу­цианское знание и, наконец, обеспечиваемые ими стабильность, порядок, гармония.

Как в связи с этим отмечает Э.С. Кульпин ^[110], хотя каждая из этих двух си­стем равновесна и рациональна, их характер и тип равновесия, в соответствии с базовыми ценностями, весьма различен.

Из очерченных систем ценностей Запада и Дальнего Востока хорошо вид­но, почему первый склонен (или по крайней мере до последнего времени был склонен) к динамизму, порыву вовне, тогда как второй традиционно ориенти­

рован на устойчивость и прибегает к модернизации лишь при наличии вызова (в тойнбианском смысле) и только для того, чтобы вернуть себе стабильность в новых, изменившихся условиях.

Однако похоже на то, что последнее — свойство не только Китайско- Дальневосточного, но и всех других не западных цивилизационных миров, по крайней мере Мусульманско-Афразийского и Индийско-Южноазиатского. К устойчивости, стабильности, равновесию стремились и Византия, и Моско­вское царство, и Российская империя. Но это им удавалось куда хуже, чем, скажем, Китаю или Японии, главным образом в силу недостаточно рацио­нальной системы общественной организации и внешних обстоятельств, в част­ности, по причине постоянных дестабилизирующих импульсов со стороны «тормошившего» их динамически развивавшегося Запада.

С другой стороны, вслед за Н.Я.Данилевским ^[111], О.Шпенглером ^[112]и А.Дж.Тойнби ^[113]можно представить дело и так, что в период своего становле­ния и подъема каждая цивилизационная система проявляет динамизм, однако с определенного момента, исчерпав свои творческие потенции и достигнув максимально возможных для нее пределов, она все более начинает ценить стабильность и покой, более опасаясь что-то утратить, нежели желая допол­нительно что-либо приобрести.

Не следует забывать, что Китаю потребовалось тысячелетие (XIII — II вв.

Нельзя исключить возможности и того, что ценностно-мотивационная основа Западной цивилизации как главного разработчика и созидателя «глобального человечества» на наших глазах начинает претерпевать коренные изменения, исключающие возможности западного господства в мире в отда­ленной перспективе.

В постиндустриальном (раннеинформационном) обществе Запада лич­ность оказывается ориентированной в двух противоположных направлениях: традиционный дух капитализма требует упорного труда как самоцели при ма­ксимальной рационализации жизненного поведения, тогда как массовая культура, обслуживающая основанное на расширенном воспроизводстве об­щество массового потребления, всей мощью современных электронных средств стимулирует утверждение в сознании каждого нового поколения (по экспоненте) потребительского отношения к жизни, а следовательно, и нега­тивное отношение к тем классическим буржуазным ценностям, на которых вырос капитализм.

Иными словами, мы видим, что в наступающую эпоху конфликт между квазиценностями массовой культуры, формирующими, выражаясь словами Г. Маркузе ^[114], «одномерного человека» и одномерное общество массового по­требления, и традиционными ценностями приобретает универсальный, всеобъемлющий характер. Он присущ не только незападным, традиционалис­тским обществам мусульманского, индуистского или конфуцианского образ­ца, равно как и квазтрадиционалистскому постсоветскому пространству, но и самому мировому авангарду — Западу, прежде всего в лице США.

Поэтому едва ли не наиболее актуальным становится вопрос о возможно­сти позитивной актуализации идейно-ценностных мотиваций каждой циви­лизационной системы применительно к потребностям новых информацион­но-технологических реалий рубежа тысячелетий. Проблемой становится и преодоление противоречий между высокими ценностями всех без исключе­ния цивилизационных систем и одномерной примитивностью массовой куль­туры.

В определенном смысле формы массовой культуры в виде обрядово-куль­товых действий, карнавалов, шествий и пр. были присуши всем обществам во все эпохи. Однако в традиционных цивилизациях они выступали в качестве своего рода популяризованно-эмоционализированной трансляции в неграмо­тные массы высоких религиозно-нравственных ценностей, в то же время иг­рая роль компенсаторов повседневной жизненной рутины.

Принципиально иной характер приобрела сегодняшняя глобально-массо­вая культура, развившаяся из массовой культуры США двух межвоенных де­сятилетий. Она также выполняет компенсаторные функции, однако преиму­щественно не благодаря подключению человека к высшим духовным ценнос­тям, а за счет пробуждения в нем либидиозно-агрессивных импульсов. В этом отношении современная массовая культура американского образца играет двойственную роль. С одной стороны (и это ее позитивный момент), она обес­печивает своеобразный катарсис, но в то же время она тиражирует норматив­ность асоциального, по крайней мере девиантного, поведения.

Как видим, становление информационного общества связано с острыми коллизиями в сфере культуры и общественной психологии, с конфликтом меж­ду традиционными ценностями христианства, ислама или буддизма и одномер­ной массовой культурой.

Все высокие традиционные культуры последних двух — двух с половиной тысячелетий, с момента того духовного переворота, который начался в Гре­ции, Иудее, Иране, Индии и Китае в середине I тыс. до н.э., в эпоху «осевого

времени», и результаты которого на уровне массового сознания были закреп­лены в ценностях высших религий (иудаизме, зороастризме, христианстве, исламе, индуизме, буддизме, конфуцианстве, даосизме), были ориентирова­ны на установление интимно-личностного контакта человека как субъекта с первобытием как аккумулятором, носителем и транслятором высших ценнос­тей. Благодаря этому, индивид как личность получал трансцендентное изме­рение, ощущал себя укорененным в сакральности первобытия или как мини­мум органической приобщенности к последнему. В результате преодолева­лась одномерность обыденного бытия монотонной повседневности, и жизнь получала высшее освящение.

Нынешняя же массовая культура, торжествующая по мере ускорения ста­новления информационного общества, в планетарном масштабе выполняет прямо противоположную роль.

Тоталитарные режимы, целенаправленно использовавшие средства мас­совой информации для оболванивания масс и направления их энергии на определенные вождями цели, не могли ввести большинство населения в идео­логическую одномерность в силу прежде всего неразрешенности для основ­ной массы людей бытовых, обыденных проблем. Тоталитарные режимы не могли удовлетворить самые простые потребности человека индустриального общества. Это относится не только к коммунистическим странам, где массо­вый голод был обычным явлением, но и к фашистским режимам, если брать быт не только господствующей нации, но и подчиненных народов.

Гораздо успешнее работа по «одномеризации» сознания осуществляется в обществах массового потребления. Здесь естественные потребности основно­го множества индивидов в основном удовлетворены, поэтому их приходится всячески провоцировать и раздувать для того, чтобы были реализованы очере­дные партии товаров, т.е. для того, чтобы социально-экономическая система, основанная на обороте капитала и расширенном воспроизводстве, продолжа­ла развиваться или по крайней мере функционировать в прежнем режиме.

В обществе, где основная масса рекламируемых товаров в принципе до­ступна основной массе населения, реклама выступает сильнейшим средством духовного нивелирования общества. Это в первую очередь относится к преус­певающему Западу. Но там, где рекламируемая продукция у большинства только разжигает аппетит, который не может быть удовлетворен не только се­годня, но и вообще, в принципе, никогда, электронные средства массовой ин­формации лишь обостряют конфликтность массового сознания. Нищим на­вязывают нормативность стандартов высокого уровня потребления. Но реаль­но такой уровень потребления доступен лишь немногим. Большинство же не может отделаться от самых элементарных жизненных проблем. Во многих случаях это определяет уход в сектантство или традиционную формально-об­рядовую, неизменно чреватую ханжеством религиозность — теневую сторону одномерности массовой квазикультуры.

Сказанное относится ко всему множеству незападных стран — от афри­канских и латиноамериканских до арабских или индокитайских. Но среди них в лучшем положении оказываются те народы, у которых еше крепки соб­ственные традиционные национально-цивилизационные основания духовно­сти (как, например, в Индии) и где социально активные общественные груп­пы видят реальную перспективу улучшения условий жизни в среднесрочной

перспективе (прежде всего в Китае). Украина, к сожалению, в данный момент не может похвастать ни первым, ни вторым. Поэтому можно предполагать, что для нас глобализация чревата дальнейшим усугублением социокультурно­го кризиса.