Gesta Dei per Francos[11]

До сих пор мы старались редко пользоваться термином крестовый поход» и почти всегда пытались не сопро ождать его привычным порядковым номером. Латинс- зо cruciata - несомненно, обратный перевод из разговор­ных языков - стало использоваться гораздо позже: применять его к событиям, случившимся до XIII-XIV веков, было бы ана­хронизмом, хотя и узаконенным историографическими тради­циями.

похода, и, наконец, «переход» (passagium) - термин, говорящий прежде всего о путешествии по морю, необходимому чтобы по­пасть в Святую землю: этот термин из-за своего ярко выражен­ного символического характера имел болыпойуспех и остался в некоторых развившихся из латыни языках.

Passagium, в свою очередь, мог быть «частным» (particulare), если организовывался и осуществлялся по инициативе отдель­ных лиц или групп с какими-либо частными целями, которые, тем не менее, должны были соответствовать великой цели ос­вобождения Иерусалима—или же «общим» (generale, universale), если он был санкционирован папской властью и считался дол­гом всех христиан, которые были обязаны откликнуться на пап­ский призыв своим непосредственным военным участием или различными формами имущественного вклада (это могли быть десятины, сборы, денежные пожертвования в виде покаяния или завещания).

походами на себя и присвоили исключительное право объявлять их (в том числе и потому, что крестоносцам обычно пре­доставлялось полное отпущение грехов), ситуация коренным образом изменилась. Крестовые походы стали невиданным ра­нее средством юридического, военного и финансового давления на весь христианский мир. Особенно эффективной в этом смыс­ле была доктрина обета: с одной стороны, она предусматривала отлучение от церкви (с последствиями, равными «гражданской смерти») для тех, кто, однажды принеся торжественное обеща­ние участия в крестовом походе, откладывал бы его исполнение или уклонялся бы от него; с другой — допускала, что непосред­ственное участие в крестовом походе может быть заменено определенным денежным пожертвованием или участием в дру­гой экспедиции, равноценной с канонической точки зрения.

Такая юридическая практика положила начало многочис­ленным злоупотреблениям. Кроме того, проповедь крестовых походов, которой с XIII века занимались в основном нищен­ствующие монашеские ордена, велась несдержанно и вызыва­юще. В связи с этим то и дело раздавались голоса раздражения, протеста, даже возмущенного отказа. Нужно, однако, заметить, что протестующие, за довольно редким исключением, не отвер­гали крестовый поход как войну с неверными. Они скорее пори­цали тот факт, что первоначальная, подлинная цель похода — защита или обретение Гроба Господня — слишком часто ото­двигалась на второй план и подменялась другими, более выгод­ными для папской курии с политической или экономической точ­ки зрения. В любом случае, нельзя интерпретировать кресто­вые походы только как религиозные воины. Ни один теолог, ни один знаток канонического права никогда не утверждал, что ко­нечной целью крестовых походов было обращение неверных или что уничтожение неверных законно уже только потому, что они являются таковым»

В общем, можно сказать, что все многочисленные кресто­вые походы — это один и тот же крестовый поход. Его можно понять только через его внутреннюю динамику; он подчиняется

строгой и последовательной логике, но распадается на множе­ство отдельных случаев, которые феноменологически отли­чаются друг от друга. Он меняется в зависимости от каждой конкретной цели, от времени и от исторического контекста. Это переменчивая реальность: юридический и политический инст­румент, вдохновляющая идея, неисчерпаемый источник мета­фор, миф, бесконечный объект апологий, обвинений, споров и не­доразумений, способный предстать перед нами в разных обли­чьях и подверженный неожиданным пересмотрам.

Испанцы тоже присутствовали в Клермоне в ноябре 1095 года, однако Папа с самого начала отговаривал их думать о Во­стоке. «Языческая опасность» подстерегала в их собственном доме.

в 1096-1097 годах. С другой стороны, здесь наблюдался хорошо известный и привычный феномен: в XI веке паломников часто сопровождали, хотя бы на каком-то отрезке пути, вооруженные воины. Однако теперь во всем этом присутствовал некий новый элемент, вызывавший тревогу. Резня, которую паломники устро­или среди евреев рейнских и дунайских городов в 1095 году, по­казывала, что хилиастические настроения толпы порой вели к очень опасным ситуациям; но это свидетельствовало также о том, что великое паломничество теперь стало инструментом для реализации различных потребностей и стремлений, связанных с социальной нестабильностью и религиозным брожением в те трудные годы.

С другой стороны, известия об экспедиции, которые в 1097— 1098 годах приходили из Малой Азии, были такими нео­пределенными и противоречивыми, что лишь на соборе в Бари в октябре 1098 года Папа, кажется, получил более или менее яс­ное представление о том, что происходит на азиатском по­бережье. Одним из главных участников крестового похода был скандинавский герцог, обосновавшийся в Италии, Боэмунд Та- рентский (д’Альтавилла), старший сын Гвискара и племянник Рожера, который, впрочем, не любил его и нисколько ему не до­верял. Рожер, возможно, был доволен тем, что племянник цели­ком погрузился в запутанные малоазиатские и сирийские дела, но при этом ничуть не собирался помогать ему и всем осталь­ным, кто своими действиями мог испортить его добрые отно­шения с властителями Северной Африки. Рожер хотел спокойно завершить завоевание Сицилии и поэтому отклонил предложе­ние участвовать в коалиции, которая в 1087 году напала на ал- Махдию. Взятие этого города принесло бы Рожеру, хозяину си­цилийских портов, господство на том пространстве, где проходи­ли все торговые пути, связывающие Восточное Средиземномо­рье с Западным. Однако он прекрасно понимал, что не выдер­жит такого бремени: подобное приобретение заставило бы объе­диниться против него альмо-

равидов, зиритов и Фатимидов. По той же причине какова бы ни была воля Папы, который, кстати, ранее благословил его сици­лийскую кампанию, Рожер не собирался компрометировать себя участием в Iter Hierosolymitanum. Знаменитый арабский исто­рик Ибн ал-Асир, живший на рубеже XII и XIII веков, сообщает нам о том, что французские военачальники обратились к Роже- ру с просьбой предоставить свои порты для кампании, целью которой было завоевание Северной Африки. Однако Рожер не хотел портить добрососедских отношений с эмирами Туниса и поэтому посоветовал воинственным единоверцам обратить свои взоры на Сирию.

Собор в Труа 1128 года фактически открыл дорогу созда­нию духовно-рыцарских орденов: то, что ранее было обычным братством (fratemitas) рыцарей вокруг «Храма Соломона», кото­рое имело целью помогать паломникам и защищать их, превра­щалось в воинство (militia), которое подчинялось духовному ус­таву. Папы предоставляли такие же отпущения грехов, какие дал Урбан II в 1095 году, тем, кто выражал готовность поддержать королевство крестоносцев в Сирии, кто сражался в Испании и кто боролся с врагами Римского папского престола за свободу церкви (pro libertate Ecclesiae). Подобное решение, в частности, было принято на Пизанском соборе 1135 года, в разгар борьбы Святого престола с Рожером II Сицилийским.

Статья XXIII из «Постановления» («Decretum») Грациана, опубликованного примерно в 1140 году, имела целью урегу­лировать войну против мусульман с юридической точки зрения. Пять-шесть лет спустя, в 1145-1146 годах, две разные редакции энциклики Папы Евгения III «Столькие предшественники» («Quantum praedecessores»), резюмируя все папские постанов­ления относительно борьбы с неверными, начиная с указов Папы Александра II по поводу осады Барбастро, заложили

основу систематизации правовых оснований крестовых походов. Двумя годами позже в новой энциклике «Божественное вознаг­раждение» («Divina dispensatione») Папа говорил о крестовых походах не только в Святой земле, но и в Испании (после того, как в 1118-1126 годах Альфонс I Арагонский по прозванию «Во­инственный» дошел от Сарагосы до Малаги), и на севере Евро­пы против язычников-вендов. Экспедиция в Сирию оказалась гибельной, походы против славян — малорезультативными, зато в Испании крестоносцы — среди которых были также генуэзс­кие и пизанские моряки — сумели захватить Альмерию и Тор- тосу. Альмерия снова попала в руки мавров в 1157 году, когда ал-Андалус после падения альморавидов уже десять лет нахо­дился под властью альмохадов (ал-муваххидун — «поборники единого Бога») — нового религиозного движения, проповедовав­шего строгое соблюдение исламских норм, которое активизиро­валось на всей территории Магриба.

Духовно-рыцарские ордена тем временем не только укре­пились на Пиренейском полуострове, но и дали импульс (как в Германии или Ливонии) возникновению местных орденов, орга­низованных преимущественно по образцу ордена тамплиеров. Тамплиеры и госпитальеры св. Иоанна были ведущей силой в Арагоне; иначе обстояли дела в Кастилии, Леоне и Португалии. В 1157 году тамплиеры заявили королю Санчо III Кастильскому о своем отказе защищать крепость Калатрава. Тогда охрана крепости была поручена некоему «братству» (fratemitas), состо­явшему из добровольцев, которые позже были приняты в ряды цистерцианцев: так образовался орден Калатрава, за которым последовали Компостела и Алькантара. Под влиянием различ­ных обстоятельств возникали и другие местные ордена, но за­тем они поглощались орденами более крупными.