Фридрих Гогенштауфен и Альфонс Кастильский

Относились ли европейцы к исламу в XIII веке благосклон­но? Несомненно, это столетие стало одним из величайших в ев­ропейской истории, поворотным в формировании культурной са­мобытности Европы.

Взаимоотношения двух цивилизаций, а точнее посредни­чество между ними, развивались по инициативе обеих сторон. В западноевропейском обществе, которое непосредственно нас интересует (мы не рассматриваем здесь восточноевропейское и византийское христианство, которое тоже сыграло немаловаж­ную роль), свой вклад в этот процесс вносили правители, церков­ные и светские ученые, рыцари, купцы, переводчики. Некото­рые из них заслуживают особого внимания.

Фридрих II, «эмир», «крещеный султан». Эти прозвища, ко­торыми Гогснштауфсна. рассчитывая нанести оскорбление, на­градили его враги из папской курии и гвельфские пропагандисты, прошли сквозь века. Их же использовал Микеле Амари, выдаю­щийся арабист XIX века — но уже в качестве похвалы. Их до сих пор повторяют все биографы Фридриха И, который в арабс­ких документах фигурировал как «ал-имбиратур». Мусульманс­кие источники свидетельствуют о том, что он был воспитан в Палермо руководителями исламской общины; западные же ис­точники утверждают, что он говорил не только на латыни, но также по-гречески и по-арабски. В феврале-марте 1299 года

Фридрих II и айюбидский султан ал-

Малик ал-Камил заключили соглашение, по которому Иерусалим, лишенный защитных сооружений, до окончания десятилетнего перемирия переходил к Фридриху (за исключением мусульманс­ких святых мест, то есть «Священного двора», Харам аш-Ша- рифа) вместе с Вифлеемом, Назаретом и еще несколькими вто­ростепенными городами, имевшими выход к морю. По такому случаю, несмотря на отлучение от церкви, Фридрих путем са- мокоронации в соборе Воскресения присвоил себе титул короля иерусалимского.

«Дипломатический крестовый поход» Фридриха II не может рассматриваться как и доказательство его происламских настро­ений и тем более того, что он не принимал крестовое движение или саму идею крестовых походов. Он прекрасно отдавал себе отчет, что iter Hicrosolymitanum уже давно стал политическим инструментом в руках Папы, однако, будучи императором, предъявлял свои права на руководство этим движением, как и его великий предок Фридрих Барбаросса сорока годами ранее. Поэтому он сам принял крестовый обет еще в Ахене, во время церемонии 25 июля 1215 года, в день святого Иакова: тогда он был увенчан королевской короной Германии, став также «римс­ким королем» и намереваясь получить в Риме императорскую диадему из рук Папы.

Фридрих считал организацию крестового похода своей обя­занностью. Однако нападение на Египет ни в какой мере не от­вечало его желаниям и намерениям: оно лишило бы его такого надежного политического и дипломатического друга, как ал- Малик ал-Камил, тем более что неприкрытая враждебность Папы Григория IX и двуличие обосновавшихся на Востоке «фран­кских» баронов угрожали власти Фридриха, делая неясными пер­спективы его пребывания в Святой земле. Продолжая на сици­лийском троне политику своих предшественников-норманнов (ко-

торую после него будут проводить другие правите­ли Сицилии — Манфред, анжуйцы, арагонцы) и, вероятно, исходя из объективно сложившейся политической ситуации, Фридрих намеревался сохранить в целом добрососедские отношения как с египетскими султанами, так и с наследными правителями в Северной Африке. Это свидетельствует о дипломатической даль­новидности сицилийского государя, но не о стремлении добить­ся взаимопонимания в отношениях с мусульманами и решать споры мирным путем.

И все же верно то, что Фридрих с ранних лет познакомился с исламской культурой и, несомненно, восхищался ею. В этом он продолжал традицию, заложенную норманнами: Рожер II под­держивал географические и картографические исследования Идриси, оба Вильгельма способствовали переводам сочинений по астрономии и математике. Гогенштауфен направил свои ин­тересы на область скорее спекулятивную, а именно на филосо­фию и естественные науки. С другой стороны, норманнский двор хотя и знал арабскую науку и культуру, но все же отдавал пред­почтение греческой. Двор Фридриха пошел по другому пути: это было обусловлено отчасти вкусами и интересами самого мо­нарха, отчасти сложившимися обстоятельствами. После четвер­того крестового похода Византийская империя распалась на мно­жество мелких монархий, эллинистическая культура и наука ис­пытывали упадок; поэтому политическая и дипломатическая активность императора, особенно после путешествия на Восток в 1228-1229 годах, подводила его к тому, чтобы упрочить отно­шения с исламским миром.

В 1227 году ко двору прибыл Майкл Скот — британец по происхождению, толедец по образованию, вскоре ставший сици­лийским гражданином. Можно сказать, что он суммировал все крупные достижения переводчиков с арабского в XII— XIII ве­

ках. Ко времени приезда в Палермо он уже целиком перевел знаменитую «Книгу об астрономии» («Китаб фи-л-хай’а») Абу Исхака Нур ад-Дина ал-Битруджи (европейцы знали его как Альпетрагия), где движение солнца и планет объяснялось в со­ответствии с аристотелевской физикой. Затем Скот перевел с греческого ис арабского различные сочинения Аристотеля, одно из которых, «О возникновении животных» («Historia animalium»), было особенно ценно для увлеченного естественными науками императора.

В середине тридцатых годов XIII века к палермскому двору прибыл еще один выдающийся ученый: Теодор Антиохийский, которого, возможно, прислал к императору египетский султан. Теодор работал также в канцелярии Фридриха, редактируя его переписку с мусульманскими правителями на арабском языке. Известно, что в императорской канцелярии существовал арабс­кий отдел, и неоднократно было отмечено, как даже на формаль­но-стилистическом уровне вся канцелярская работа, в том чис­ле выполненная на латыни, выдавала арабское влияние. Через Теодора, сирийского христианина-монофизита (яковита), осуще­ствлялась переписка с Ближним Востоком и Магрибом, он зани­мался трудами по медицине и гигиене и, кроме того, перевел для императора один известный арабский трактат по соколиной охо­те, составленный сокольничим Моамином. Фридрих, увлеченный этим искусством, изучал его во время крестового похода; и имен­но благодаря переводам Майкла Скота и Теодора Антиохийско­го, а также своему собственному опыту охотника, соколиного заводчика и наблюдателя, он смог создать свой знаменитый труд

«Об искусстве соколиной охоты» («De arte venandi cum avibus») Однако императору было недостаточно тех блестящих ученых, которые окружали его при дворе, и проживали в других городах королевства — например, в Неаполе, новом универси­тетском центре, или в древней и прославленной школе Салерно. Он положил начало целому ряду научных исследований, в кото­рые оказались вовлечены ученые всего Средиземноморья.

Однако, несмотря на все усилия того, кого называли «Изум­лением Мира» («Stupor mundi»), ни Палермо, ни Неаполь, ни Фод- жа (то есть ни один из центров культурной жизни империи Фрид­риха) так и не достигли уровня испанских «мастерских» в плане изучения арабской культуры. Интеллектуальная жизнь Испании того времени, сосредоточенная между Толедо и Севильей и жад­но впитывающая все, что касалось арабской и еврейской мысли и культуры, отмечена активным участием Альфонса X, велико­го короля Кастилии и Леона, сына св. Фердинанда. Альфонс взо­шел на трон в 1252 году, спустя два года после смерти Фридри­ха, и правил до 1284 года. В испанской традиции его называют Е1 Sabio («Мудрый»), и он, как и Фридрих, был одним из самых об­разованных монархов интеллектуального тринадцатого столетия. Можно сказать, что Фридриха и Альфонса объединяет именно страсть к арабской культуре. Альфонс Кастильский подхватил начинание великой школы переводчиков в Толедо и последо­вательно продолжил его, несмотря на то что времена часто вынуждали его браться за оружие, а крестоносцем он был го­раздо более решительным и убежденным, чем Фридрих II. Предприимчивый но не всегда удачливый в своих притязаниях на величие (достаточно вспомнить о его напрасных мечтах о короне Священной римской империи), Альфонс в первую очередь снискал славу как ученый и как убежденный сторонник уваже­ния и понимания по отношению к нехристианским обществам на

землях, отвоеванных в ходе Реконкисты. От этой позиции наследники Фридриха, впрочем, постепенно отходили и полностью оставили ее в конце XV века.

Кроме поощрения переводов с арабского и еврейского, оче­видной заслугой Альфонса Мудрого стало утверждение ка­стильского (испанского) языка как языка культуры, литературы и поэзии, а также особое внимание к философским, астро­логическим и естественнонаучным темам и сочинениям.

Но необычайное сближение Европы и ислама в XIII веке имело также другие причины. Если учесть, что в этом столетии многие выдающиеся личности носили францисканскую рясу, то, вероятно, следует вспомнить об одном письменном документе и об одном событии, оказавших немалое влияние на ход исто­рии.