«Прекрасная пленница»

Отношение Отцов Церкви к произведениям античных ав торов было неоднозначным. С одной стороны, эти произ ведения являлись бесценным кладезем мудрости; с дру­гой — их не озарял свет христианской веры.

Но если произведения античных язычников могли содержать истину, то почему не могли содержать ее произведения сарацин? И если могли, было ли так же правильно и допустимо завладеть этой истиной? Существовали священные книги самих мусуль­ман, давно знакомые восточным христианам и мосарабам в Испании, и книги античных авторов, которые мусульмане изуча­ли и переводили, в то время как христиане уже давно их утрати­ли. С середины XII века стало крепнуть убеждение, что эти со­кровища должны принадлежать христианам. В конце века один переводчик с арабского языка, англичанин Дэниел Морли, даже выдвигал теорию о том, что Господь завещал Новому Израилю — то есть христианскому

миру — отобрать у египтян их сокровища, чтобы обогатиться, как ранее Моисей: «Давайте же отберем у языческих философов по завету Господа и с Его помощью их мудрость и их красноре­чие, отберем у этих неверных их сокровища, чтобы нам обога­титься в вере». «Философы» — так теперь латинские ученые называли арабских, которые для невежд были только «язычни­ками» и «неверными». Даже Абеляр, преследуемый Бернардом Клервоским, угрожал, что сбежит к «философам», чтобы сохра­нить свою свободу и достоинство.

И хотя многочисленные песни и легенды изображали сарацин идолопоклонниками, а Мухаммеда — еретиком, всегда находи­лись те, кто располагал более достоверными сведениями на этот счет.

В то время как от Пиренейского полуострова до Сирии раз­вевались знамена крестоносцев, один из самых известных дея­телей Церкви того времени — Петр Достопочтенный, клю-

¹ Willelmi Malmesbiriensis, Degestis regum Anglorum, ed. W. Stubbs, vcvRerum Britannicarum Scriptores,ХС, р. 230.-Прим. авт.

нийский аббат — предложил осуществить немыслимое ранее предприятие. Центром этой деятельности стал Толедо, почти полвека назад возвращенный христианам, а гарантом — сам архиепископ города, Раймунд де Совета. «Император» Альфонс VII Кастильский оказал содействие эксперименту клюнийского аббата, который, с одной стороны, говорил о необходимости бо­лее глубоких знаний об исламе, с другой — всеми силами под­держивал Реконкисту.

Так была образована группа, которая, прибегая к консуль­тациям мусульман и евреев, осуществила один из первых пе­реводов Корана.

Переводчики, трудившиеся под началом Петра Достопоч­тенного, не ограничились одним Кораном. Существовало по мень­шей мере три центра интенсивной переводческой деятельности, — испанский, английский и южно-итальянский; однако важней­шим оставался первый. Мусульманские тексты, переведенные на латынь такими переводчиками, как Иоанн Севильский, До­миник Гундисальви, Герман Далматинский, Платон Тиволийс- кий, Герард Кремонский, а также христианские сочинения, по­священные исламу, — созданные благодаря этим переводам, — долго оставались лучшей основой для более пристального зна­комства с исламом во всей средневековой Европе. Нельзя ска­зать, что Петр воспользовался всеми возможностями, которые предоставлялись в результате этого. Однако, судя по двум его трактатам — сжатому «Сумма всех ересей сарацинских» («Summa totius heresis saracenorum») и более подробному «Кни­га против учения или ереси сарацинской» («Liber contra sectam sive heresim saracenorum»), — был достигнут немалый прогресс

в изучении ис­

лама: его трактаты созвучны таким работам, как «Беседа са­рацина с христианином» («Dialexis sarakenou kai khristianou») Иоанна Дамаскина. Однако Петр в то время не мог знать тру­дов Дамаскина: они были переведены с греческого Бургундом Пизанским только в 1148-1150 годах.

В то время как Роберт Кеттонский переводил Коран, Гер­ман из Каринтии занимался генеалогией Мухаммеда, а христи- анин-мосараб Марк Толедский с помощью Петра из Пуатье, секретаря Петра Достопочтенного, переводил на латынь один апологетический текст — «Рисала» ал-Кинди.

Личность Марка Толедского по многим причинам показа­тельна. Конечной целью таких ученых, как он, было отнюдь не чистое познание. Напротив, они руководствовались весьма прак­тическими соображениями, а зачастую и необходимостью вес­ти полемику: нужно лучше знать исламскую доктрину, чтобы более аргументированно ее опровергать. Если такая позиция понятна на Западе, где уже получили известность логические выкладки Абеляра, большого друга Петра Достопочтенного, то не вполне ясно, как она могла принести плоды в миссионерской среде, учитывая строжайший запрет проповедовать на мусуль­манской земле какие-либо иные учения, кроме созданных на основе Корана.

Впрочем, немало мусульман проживало и за пределами дар ал-ислама: это были жители сирийско-палестинских или иберий­ских территорий, завоеванных христианами, а также купцы и пленники. Возможно, именно среди них предполагалось развер­нуть миссионерскую пропаганду: на землях, принадлежащих хри­

стианам, она была вполне осуществима. При этом подразумевалось, что неверного не принуждают, а убеж­дают принять христианство. Мы увидим, как Франциск Ас­сизский продемонстрирует в этом смысле новый пример, ука­жет новый путь, и как в собственном ордене Франциска его уче­ние часто будет сталкиваться с иными теориями. Со своей сто­роны Фома Аквинский, посвятивший исламу часть своего труда «Сумма против язычников» («Summa contra gentiles»), поддер­живал намерение Петра Достопочтенного так или иначе содей­ствовать обращению мусульман и в кратком трактате «Об обо­сновании веры против сарацин, греков и армян» («De rationibus fidei contra Saracenos, Graecos et Armenos») вывел четыре поле­мических тезиса, которые надолго сделались общепринятыми: ислам есть искажение истины; ислам — религия насилия и вой­ны; ислам — религия, основанная на сексуальной вседозволен­ности; Мухаммед — лжепророк.

Подобная полемическая литература достигла расцвета в XIII веке: на Пиренеях появились такие произведения, как «Четвер­ное осуждение» («Quadruplexreprobatio») доминиканца Рамона Марти, точного выразителя и исполнителя миссионерского про­екта Рамона де Пеньяфорта, и «О происхождении и восхожде­нии Магомета» («De origine et progressu Machometis») Педро Паскаля, монаха ордена Милосердия: этот орден занимался ос­вобождением христиан, оказавшихся в сарацинском плену. На сирийско-палестинской территории появлялись такие сочинения, как «О состоянии дел у сарацин» («De statu saracenorum») Гиль- ома Триполийского и «Против закона сарацин» («Contra legem saracenorum») флорентийского доминиканца Рикольдо да Мон- текроче, который ранее совершил путешествие в Багдад и на­блюдал за процессом обращения населения Персии в ислам, тогда еще только начинавшимся: это было крушение великих надежд европейского мира на христианизацию татар и на совместный крестовый поход, который позволил бы атаковать мамлюкский султанат Египта с двух сторон.

Однако тем временем утверждалась еще одна истина: изу­чение арабского языка становилось все более необходимым не только потому, что это был священный язык, язык одной из Книг

откровения (многие ли были готовы признать

его таковым — это уже другой вопрос), но и потому, что это был язык великой культуры. На арабский язык были переведены со­чинения древних греков — подлинные источники мудрости. Су­ществовали и переводы непосредственно с греческого на латынь, однако в то время они были менее доступны для западноевро­пейцев, чем переводы на арабский, благодаря тесным мусуль­манско-христианским контактам в Испании. Кроме того, арабс­кие версии оказывались гораздо предпочтительнее — благода­ря серьезным комментариям арабских ученых и переводчиков и обилию предпринятых ими новых исследований. Была и еще одна причина: стало понятно, что через арабский язык Запад мог по­лучить доступ — пусть даже косвенным, опосредованным об­разом, — к знаниям и кое-каким технологиям еще более удален­ных стран и цивилизаций, от Персии до Индии и даже Китая.

Пиренейский полуостров — настоящая колыбель обновления западной науки, где также впервые распространился один из важ­нейших материальных носителей этого обновления. Известно, что бумага, изобретенная в Китае и распространенная в Цент­ральной Азии с VIII века, в мусульманской Испании появилась уже в X веке: ее производили бумажные фабрики в Толедо и осо­бенно в Ятиве, на востоке полуострова, где Хайме I Арагонский учредил нечто вроде монопольного производства для всего Ва­ленсийского королевства. В XIII веке новый ценный материал распространился из Арагона по всему Западу.

Испания дала, кроме того, деятеля, сильно способство­вавшего изучению языка Корана и, следовательно, знакомству с мусульманской наукой из первых рук, — Герберта Аврилакского. Еще в юном возрасте он путешествовал по Каталонии и в 967- 970 годах получил начальные познания в арабской и, возможно, также греческой математике и астрономии — благодаря своим связям с церковными властями города Вик и монастыря Риполь. Став впоследствии схоластом епископской школы Реймса и за­тем аббатом Боббио, Герберт получил возможность распрост­ранять полученные знания, пока не взошел на папский престол под именем Сильвестра II. Влияние, оказанное Гербертом на

Фульберта, епископа Шартрского с 1008 по 1028 год, очень важно для дальнейшего развития шарт­рской школы, откуда вышел фундаментальный перевод арабс­кой версии «Планисферия» («Planispherium») Птолемея, выпол­ненный под руководством Германа Далматского. Переводчики Корана приравнивались к переводчикам научных трудов; рели­гиозный интерес поддерживался и замещался интересом фило­софским и научным.

С другой стороны, начавшийся в Испании процесс, главными действующими лицами которого были переводчики группы Пет­ра Достопочтенного, не был бы таким простым и не привел бы так скоро к серьезным последствиям, если бы из-за стремитель­ного развития экономики и торговли не возникла насущная необ­ходимость установить контакты с арабской культурой (и с дру­гими культурами через арабский язык). Благодаря сперва жите­лям Амальфи, а потом венецианцам, пизанцам и генуэзцам, до­вольно скоро получили известность (чаще в виде переложений или кратких изложений, а не полноценных переводов) различные труды, полезные в практическом плане: сочинения арабских гео­графов, математиков, врачей. С арабского был переведен вели­кий трактат Птолемея «Альмагест», труды ал-Хорезми по ал­гебре, работы по астрономии и астрологии, например, известное самому Данте сочинение Абу л-Аббаса ал-Фаргани (Альфрага- нуса) «Книга о собирании знания о звездах» («Liber de aggregatione scientiae stellarum»), а также «Введение в астрономию» («Introductorium in astronomiam») и «О великих связях и годовых вращениях, а также об их происхождении» («De magnis coniunctionibus et annorum revolutionibus ас еогшп profectionibus») Абу Ма’шара (Альбумасара в западной традиции). При этом европейцы не просто усвоили этот обширный материал: они тща­тельно его переработали, как видно по «Книге абака» («Liber abbaci»), написанной в 1202 году пизанцем Леонардо Фибоначчи (1170-1240), который создал обобщающий труд по элементар­ной арифметике, а своим сочинением «Практика геометрии» («Practica gcomctriac». 1220) познакомил западный мир с алгеб­рой. Событием, еще более важным в практическом плане и ре­

волюционным в плане концепту­альном, было введение цифр, которые арабы называли «ин­дийскими», а европейцы — «арабскими»; эпохальную роль сыг­рало введение нуля.

Особое внимание переводчики уделяли сочинениям по ме­дицине. Уже в XI веке монах Альфан из Монте-Кассино перевел с греческого несколько медицинских текстов. Во второй полови­не XI века еще один монах того же монастыря, Константин Аф­риканец, уроженец современного Туниса, существенно обогатил западную медицинскую науку, переведя с арабского и греческо­го на латынь такие труды, как «Прогностика» и «Афоризмы» («Liber aphorismorurn») Гиппократа с комментариями Галена, а также «Книгу ступеней» («Liber graduum») ал-Газзара. Важным центром медицинских исследований стал Салерно, где накапли­вались сведения, полученные от греков, арабов (через Сицилию и Северную Африку) и евреев.

Переводы работ по математике и медицине вызывались в основном практическими соображениями. Иначе дело обстояло с философией, которая на Западе приобретала особое значение для развития теологии. В первую очередь состоялось открытие трудов Аристотеля: но это был совсем другой Аристотель, пе­реведенный и переработанный при аббасидских халифах в VIII— IX веках, глубоко пропитанный неоплатоническими элементами, взятыми главным образом у Плотина и Прокла. Необычайно важными для Европы стали переводы сочинения ал-Кинди «Книга о разуме» («Liber de intellectu») и комментариев ал-Фараби, ко­торый сравнивал тезисы Аристотеля со взглядами неоплатони­ков, в первую очередь Порфирия. Но самое большое значение имели переводы трудов Ибн Сины (для европейцев — Авицен­ны). Его знаменитый медицинский трактат «Канон» в XVI веке неоднократно переиздавался, а в XVII веке широко использо­вался в европейских университетах. Этот трактат сделал Ави­ценну (вместе с ар-Рази) самым известным на Западе автором работ по медицине после классиков - Гиппократа и Галена. Были переведены и философские трактаты Авиценны (в первую оче­редь «Китаб аш-Шифа» — «Книга исцеления»), которые стали

фундаментальными в университетской жизни XIII-XIV веков и без которых были бы немыслимы философские рассуждения Фомы Аквинского и Бонавентуры. Разумеется, переводы вне­сли в европейскую культуру также отголоски ожесточенных спо­ров внутри мусульманского мира: они разгорались между теми авторами, которым была близка «языческая» греческая фило­софия и ее аргументы, и теми, кто опасался, что влияние этой философии может подорвать авторитет Книги пророка, на кото­рой основан ислам. Знаменитым в этом отношении был труд «Опровержение философов» («Destructio philosophorum») ал-Г а- зали, в котором он обрушивался на ал-Фараби и Авиценну. Как бы то ни было, Авиценна заметно повлиял даже на тех мусуль­манских мыслителей, которые были озабочены преимуществен­но вопросами веры и откровения. У таких авторов, как Ибн Бад- жжа (для европейцев Авемпаце) и Абу Бакр ибн Туфайл (Абуба- цер), влияние Авиценны ощущается очень сильно, но с XIII по XVI век это влияние можно обнаружить у всех европейских фи­лософов, последователей как Платона, так и Аристотеля. Толь­ко один мусульманский ученый мог сравниться с Авиценной по силе воздействия на западноевропейскую мысль — кордовец Ибн Рушд, пользовавшийся огромной известностью под именем Аверроэса, которого одни теологи называли «нечестивцем» и «врагом Христовым», а другие почитали как подлинного наслед­ника аристотелевской мысли. Так считал и сам Альберт Вели­кий, учитель Фомы Аквинского, хотя неоплатонические взгля­ды, которых он придерживался, казалось бы, должны были увес­ти его далеко от Аверроэса. Наряду с арабскими авторами боль­шое влияние на Запад оказали еврейские мыслители, среди них нужно упомянуть Соломона ибн Габироля (Авицеброна), Иеху­ду ха-Леви, Ибн Эзру и особенно великого Моше бен Маймона (Маймонида) из Кордовы, бывшего также придворным врачом Саладина. Благодаря комментариям к сочинениям Маймонида, особенно к блестящему «Путеводителю колеблющихся», Авер­роэса приобрел в еврейском мире такое же влияние, как в му­сульманском и христианском.

В течение второй половины XII века из мастерских толед­ских переводчиков вышли латинские версии астрономических

трактатов Альбатения, Алькабиция и Альфрагана, трактата ал-Кинди «О разуме», частично «Книги исцеления» Авиценны, работ ал-Газали. Воистину достойна восхищения работа неутомимого Герарда Кремонского, несмотря на все недостат­ки, которые позднее ей приписывали — поспешность, ошибки, недопонимание, варваризмы. Герард перевел «Канон» Авицен­ны, «Альмагест» Птолемея (примерно в 1160 году на Сицилии неизвестный переводчик уже выполнил перевод этого трактата с греческого), труды ал-Кинди и, возможно, ал-Фараби, множе­ство сочинений Аристотеля и псевдо аристотелевскую «Книгу причин» («Liber de causis»). Наряду с произведениями арабских авторов Герард Кремонский переводил труды еврейских мысли­телей — например, «Книгу определений» и «Книгу элементов» неоплатоника Исаака Израэли, который испытал влияние ал-Кин- ди; его работы переводил также Доминик Гундисальви.

Титанический труд Герарда был продолжен при дворе импе­ратора Фридриха II в Палермо философом, астрологом, врачом и «магом» Майклом Скотом (1180-1235), ранее побывавшим в Толедо, Болонье и Риме. Он перевел различные аристотелевские труды с комментариями Аверроэса, трактат Альпетрагия «О сфере» («De sphaera»), «О животных» («De animalibus») Авицен­ны. Еще один переводчик из Толедо, Герман Немец, перевел в период с 1240 по 1256 год другие фундаментальные коммента­рии Аверроэса, например к «Никомаховой этике» («Etica nicomachea») Аристотеля. Возрождение на Западе философии и науки под знаком неоплатонизма и зарождающегося аристоте- лизма, которое, в конечном счете, оказало решающее влияние на современность, состоялось только благодаря этой великой встрече европейской и исламской культур.

Столетие между серединой XII и серединой XIII века стало важнейшим периодом в интеллектуальной жизни среди­земноморских областей Европы. Вместе со школой Абеляра и утверждением схоластики появились логика и диалектический метод. Продолжалось противостояние инквизиции и еретических движений, но религиозная жизнь и жизнь Церкви уже начали об­новляться благодаря деятельности нищенствующих орденов. Начиналась великая эпоха университетов. Близился к концу по­единок между королевской и церковной властью, одновременно

укреплялись феодальные монархии и городские автономии. Торжествовала основанная на денежном обращении экономика, и на Западе снова начинали чеканиться золотые мо­неты. Это было также временем наивысшего подъема кресто­носного движения, и, как мы видим, было бы ошибкой вырывать его из исторического контекста. Военный компонент в отноше­ниях между Европой и исламом был очень важен, но сами отно­шения этим далеко не исчерпывались.