Фанагория: греческий город в варварской земле[‡‡]

В ходе Великой греческой колонизации эллины заселили прак­тически весь бассейн Средиземного и Черного морей. В разных частях этой ойкумены жили многочисленные племена и народы, находившиеся на самых разных ступенях социально-экономи­ческого и политического развития.

Проблема взаимоотношений эллинов с окружавшими их на­родами настолько сложна и многогранна, что в одной работе невозможно не только раскрыть ее, но даже прояснить наиболее существенные ее стороны. В научной литературе тема греко-вар­варских контактов и взаимовлияний — одна из самых актуальных и принципиально важных. Важна она не только для понимания значения распространения античной культуры в пределах Сре­диземноморского и Черноморского бассейнов, но и для анализа самой эллинской цивилизации, которая не могла развиваться в изоляции от «варварской» периферии. Действительно, в любой точке ойкумены, будь то Великая Греция, юг Франции, Африка, Малая Азия или Причерноморье, греки оказывались лицом к лицу с теми племенами, которые издавна населяли все эти территории. Процесс знакомства с подчас удаленными от материковой Греции или Ионии землями особенно ускорился с началом Великой гре­ческой колонизации. С этого времени грекам пришлось вырабаты­вать modus υiυendiдля жизни в непривычных природных условиях и в окружении незнакомых народов, имевших необычные, часто дикие, с эллинской точки зрения, нравы и обычаи.

Естественно, что в разных регионах ойкумены взаимоотношения греческих переселенцев с местными племенами складывались по- разному. Они зависели от многих факторов, в том числе и от уровня развития аборигенного населения в конкретном месте. Например, отсталые таврские племена Горного Крыма были настроены край­не враждебно по отношению к пришельцам из Средиземноморья. В этих условиях какие-либо контакты с ними были практически невозможны, и какой-либо античный импорт в Горном Крыму практически отсутствует [1]. Более развитые народы находили те или иные формы контактов с греками. Одним из таких примеров может служить Навкратис, греческий город в Египте. Он был ос­нован в результате договора между египтянами и греками, имел фиксированный статус постоянного эмпория, то есть места, где проводились торговые операции [2]. Если в этих двух случаях нет каких-либо особых трудностей в понимании характера отношений греков и варваров, то они немедленно возникают, когда речь за­ходит об основной массе местных племен, окружавших греческие апойкии. Каким был характер взаимоотношений аборигенов с гре­ческими переселенцами? Если он был враждебным, то почему? Если нет, то чем можно объяснить толерантность местного населения к пришельцам? Оказало ли влияние на местные культуры общение с представителями более высокой эллинской культуры и в чем это сказывалось? Что дало грекам соприкосновение с незнакомым для них образом жизни, отличавшимся от их собственной материаль­ной культуры? Естественно, что перечисленными вопросами отнюдь не исчерпываются все проблемы, стоящие перед исследователем.

Автор раздела — ВД. Кузнецов.

Данная работа посвящена некоторым важным, с точки зрения автора, аспектам взаимоотношений греков и варваров.

До недавнего времени как в отечественной, так и в зарубежной научной литературе господствовал совершенно определенный взгляд на греко-варварские взаимоотношения. В соответствии с ним соприкосновение с эллинской культурой как более высокой

Стеклянные финикийские бусины в виде бородатых голов.

Тамань. IV в. до н.э.

Изображение скифов на греческих вазах.

V в. до н.э.

Золотая пряжка с изображением поединка двух конных варваров. II в. до н.э.

Начиная с 1980-х гг.

в научной литературе растет неудовлетворенность как этим традиционным подходом к проблеме греко-варварских взаимоотношений, так и употреблением термина «эллинизация». Это объясняется прежде всего тем, что в научный оборот поступают все новые факты, противоречащие привычному взгляду на проблему. Так, М. Дитлер пишет, что в течение многих лет термин «эллинизация» служил для объяснения внедрения греческой культуры в «варварские» общества, что само по себе было процессом естественным и неизбежным.

и привлекательной, вызывало у местных варварских племен неис­требимое желание приобщиться к ней, перенять ее достижения. Собственно, основная идея исследований контактов греков и вар­варов сводилась к вопросу об уровне усвоения греческой культуры аборигенами [3]. Это нашло отражение в специальном термине, который давно и широко используется исследователями, — «элли­низация» [4]. Малейшее проявление греческого влияния в культуре местного населения давало и дает возможность говорить о его эллинизации.

Один из специалистов, посвятивших свою работу взаимоотно­шениям греков и варваров в Северном Причерноморье, так вы­разил эту идею: «При всей своей идиосинкразии ко всему чужому скифы и другие варвары не могли не поддаться обаянию гораздо более высокой и столь непохожей на их собственную гречес­кой культуры» [5. С. 10]. После этого утверждение Л.В. Копейкиной о том, что «Березань служила своеобразным магнитом, который как бы стягивал к себе местное население из глубинных районов материка», кажется вполне логичным и естественным [6]. Еще более решительными выглядят основанные на анализе лепной керамики умозаключения КК Марченко о том, что фракийцы переселялись за многие сотни километров в Нижнее Побужье, чтобы торговать с жителями Березани [7]. Для подтверждения тезиса о безусловной притягательности эллинской культуры для аборигенного населе­ния используются не только общеисторические рассуждения и ар­

хеологические материалы, но и сведения письменных источников. В этом отношении наиболее ярким является известный рассказ Геродота о Скиле (Hdt. 4. 78-80). Ю.В. Андреев считает, что этот рас­сказ демонстрирует «в одно и то же время и тяготение степняков к соблазнам греческой цивилизации, и их отталкивание от нее», и заключает: «...учитывая весьма значительный разрыв в уровнях культурного развития и бульшую открытость греческой культуры, все же приходится признать, что именно греки выступали в этих контактах в роли активных культуртрегеров и доноров.» [5. С. 10­11; 8. С. 94].

Многие ученые отказываются признать, что современное восхищение греческой культурой, зародившееся в романтической гуманистической традиции Ренессанса, не обязательно должно было разделяться древними «варварами».

Чернофигурный лекиф с изображением Геракла с палицей. Тамань. VI в. до н.э.

Вряд ли есть необходимость и дальше приводить примеры ра­бот, написанных в таком же ключе. Правильнее будет поставить вопрос о том, так ли однозначно выглядит процесс взаимодейст­вия эллинской и многочисленных варварских культур на огром­ных пространствах Средиземноморья и Причерноморья. Следует отметить, что в последнее время, особенно начиная с 1980-х гг., в научной литературе растет неудовлетворенность как этим тради­ционным подходом к проблеме греко-варварских взаимоотноше­ний, так и употреблением термина «эллинизация». Это объясняется прежде всего тем, что в научный оборот поступают все новые факты, противоречащие привычному взгляду на проблему. Так, М.Дитлер пишет, что в течение многих лет термин «эллинизация» служил для объяснения внедрения греческой культуры в «варвар­ские» общества, что само по себе было процессом естественным и неизбежным. Соответственно, целью исследований было объяснение поступательного прогресса в развитии варва­ров в рамках подготовительного этапа к их последующей романизации. Однако теперь появляются попытки понять культурные заимствования как активный, избирательный процесс со стороны местных племен, выявить сложность взаимоотношений между культурами [9]. Многие ученые от­казываются признать, что современное восхищение гречес­кой культурой, зародившееся в романтической гуманисти­ческой традиции Ренессанса, не обязательно должно было разделяться древними «варварами» [10]. Одним из первых, кто высказал этот взгляд, был Ж.-П.Морель[11]. Д.Бордмэн замечает, что жизнь скифов мы видим глазами греков, тог­да как скифские поселения и погребения свидетельствуюто невосприимчивости этих племен к средиземноморскому образу жизни [12].

В свете сказанного представляется, что продолжение ис­следований проблемы греко-варварских взаимоотношенийв традиционном русле теории «поступательной эллинизации» ойкумены малоперспективно. Трудно не согласиться со словами известного специалиста о том, что греческие переселенцы не были христианскими миссионерами, которые открывали истину «диким варварам» [13. Р. 241-242]. Видимо, следует отказаться от бесконечных поисков дополнительных аргументов, в частности, в виде новых археологических материалов, которые подтверждали бы победное шествие античных товаров, завоевывавших сердца

При всей их скудости

и противоречивости только сведения нарративных источников могут придать нашим археологическим реконструкциям более или менее определенную этническую окраску, а значит, и некую историческую конкретность. Не будь последних, этногеография Юга Восточной Европы, реконструируемая исключительно средствами археологии, выглядела бы совсем иной, во всяком случае, намного беднее, чем ее видели современники-греки.

отставших в своем развитии аборигенов. Необходимо попытаться подойти к проблеме греко-варварских взаимоотношений непред­взято, не рассматривая их a prioriв русле эллинизации. Такая поста­новка отнюдь не означает, что нужно вернуться назад, в те времена, когда греческих переселенцев рассматривали как беспринципных колонистов, стремившихся нажиться на безжалостной эксплуата­ции местного варварского населения.

Прежде всего следует пересмотреть данные археологических исследований, которые используются для характеристики кон­тактов разных культур. Сделать это крайне сложно. Причина, как известно, заключается в том, что интерпретация археологичес­ких источников является делом в высшей степени деликатным, поскольку она всегда многовариантна. Один и тот же комплекс археологических данных при использовании в исторических ре-

шении имеет отказ от упрощенного подхода при интерпретации источников. Приведем простой пример. Находка в хинтерланде (на территории, простирающейся вглубь континента от береговой зоны) нескольких десятков греческих черепков совершенно не обязательно является свидетельством торговых связей, установлен­ных эллинскими переселенцами с аборигенами. Уже только такая констатация заставляет исследователя искать другие возможные варианты объяснения такого «импорта» [17]. Тем более она не дает возможности согласиться с теориями, построенными на основе этой гипотезы (например, с теорией о торговой направленности греческой колонизации).

При решении проблем греко-варварских контактов важно срав­нить ситуации, возникавшие в разных частях Средиземномо­рья и Причерноморья. Новые данные или гипотезы, полученные в одном регионе, могут помочь по-новому представить или даже иначе понять характерные черты этого процесса в другом регионе. В этом отношении наиболее близко и сопоставимо с Северным Причерноморьем Западное Средиземноморье, и особенно юг Франции. Эти два крайних предела известного в древности мира были освоены греками довольно поздно. При всех различиях Северное Причерноморье и Западное Средиземноморье имели сходные ландшафты, богатые земли, крупные реки, соединявшие хинтерланд с морским побережьем, и были заселены множеством местных племен, окружавших греческие колонии [18]. Не случайно специалисты, работающие в северном Понте и на морском побе­режье Галлии, сталкиваются с одними и теми же проблемами при анализе взаимоотношений варваров и греков. Поэтому результаты исследований Западного Средиземноморья представляют несом­ненный интерес для исследователей Северного Причерноморья.

Важнейший вопрос при рассмотрении проблем греко-варварс­ких взаимоотношений — причины и движущие силы колонизации [19. С. 7-17]. Многие исследователи утверждали и продолжают утверждать, что вывод колоний в северный Понт преследовал цели получения местных товаров и сырья [20, 21. С. 45-48]. Если согласиться с тем, что колонизация имела торговую (и тем бо­лее сырьевую) направленность, то придется признать, что греки прибыли в Северное Причерноморье, намереваясь как можно быстрее установить торговые связи с местными племенами. Это предполагает, что на первом этапе эллинские купцы должны были получить надежную информацию о тех потенциальных богатствах варварских территорий, которые впоследствии могли бы прино­сить им доход. Соответственно, первыми греческими поселениями были торговые фактории, или эмпории. Любой греческий импорт в хинтерланде (даже несколько черепков) должен рассматриваться как свидетельство торговых контактов с аборигенами. Безусловно, керамика не была единственным предметом греческого экспорта. Помимо нее вглубь континента привозили, как обычно считается, вино, оливковое масло, ткани, в том числе одежду, бронзовую посу­ду, ювелирные украшения и др. В ответ варвары поставляли грекам рабов, шкуры, зерно, меха, мед и т.д. [22]. Таким образом, начавшись

Золотой перстень-печатка с гравированной фигуркой Эрота, играющего на лире. Керчь.

IV в. до н.э.

Многие исследователи утверждали и продолжают утверждать, что вывод колоний в северный Понт преследовал цели получения местных товаров и сырья. Если согласиться с тем, что колонизация имела торговую (и тем более сырьевую) направленность, то придется признать, что греки прибыли в Северное Причерноморье, намереваясь как можно быстрее установить торговые связи с местными племенами.

Это предполагает, что на первом этапе эллинские купцы должны были получить надежную информацию о тех потенциальных богатствах варварских территорий, которые впоследствии могли бы приносить им доход. Соответственно, первыми греческими поселениями были торговые фактории, или эмпории.

Дубинка Геракла.

Первые века нашей эры

практически одновременно с основанием колоний, греко-варвар­ская торговля с течением времени расширялась и углублялась, став основой для эллинизации местного населения.

Этот подход, зародившийся более столетия назад, воплотился в известную теорию о трех этапах колонизации Северного При­черноморья с обязательным эмпориальным периодом [23]. Не­смотря на многочисленные коррективы, внесенные в картину ос­воения греками северного побережья Понта [19. С. 6-28, 24], нужно признать, что концепция важности и даже приоритета торговых связей в греко-варварских контактах, в том числе и на начальном этапе колонизации, очень популярна среди исследователей [25]. Популярность эта объясняется прежде всего устоявшейся за мно­гие десятилетия логической посылкой: если греки переселялись на северные берега Понта, значит, они преследовали определенные цели. Естественно, что для колонизационного процесса такие цели могли быть связаны с поисками материальных благ для метропо­лии, которая для этого и организовывала колонии. Убедительность такой точки зрения обеспечивается легкостью ее доказательства: греческий импорт, находимый в хинтерланде, служит археологи­ческим аргументом, а использование слова «эмпорий» древними авторами применительно к той или иной северопонтийской ко­лонии подтверждает существование торговых факторий. Но так ли это? Для ответа на этот вопрос обратимся сначала к аргументам археологическим.

Наиболее ранней апойкией в Северном Причерноморье, как известно, является Березанское поселение, которое было осно­вано в 647/646 г. до н.э. [21. С. 33]. Хотя эта дата довольно часто подвергается сомнению на том основании, что она не подтверж­дается археологическими материалами, у нас нет серьезных причин сомневаться в ее корректности [26]. Отсюда следует, что все наиболее ранние греческие вещи, находимые в хинтерланде, могли попасть туда тем или иным путем только из Березани [27]. Речь прежде всего идет о хорошо известных находках из Неми­ровского, Трахтемировского, Бельского городищ и поселения около Жаботина.

На Немировском городище, находящемся в лесостепном По- бужье, найдены фрагменты расписной керамики и амфорной тары, которые количественно превосходят обломки греческой керамики, обнаруженные на синхронных скифских городищах. В соответствии с датировками МЮ. Вахтиной, основная масса этой посуды относится к последней четверти VII — началу VI в. до н.э. [28. С. 215]. Исследовательница отмечает, что коллекция гре­ческой керамики из Немировского городища «оставляет впечатле­ние какого-то раннего и сравнительно кратковременного импорта довольно большого для данного региона количества восточногре­ческой художественной керамики вглубь варварской территории» [28. С. 216]. По мнению ЯВ.Доманского, Немировское городище выполняло функции посредника в распространении греческого импорта в варварской среде [29].

В результате многолетних исследований Бельского городища найдено более 10 тыс. фрагментов античной керамики, большин­ство которых, по словам исследователя этого памятника, представ­ляют собой стенки сосудов, не поддающиеся определению [30]. Часть сосудов представляет собой расписную ионийскую керамику, ко­торую Б.Н. Шрамко датирует от второй четверти VII в. до н.э. и позднее [30]. Удивительно, но до сих пор все эти находки не ис­следованы и практически не описаны. Поэтому приходится при­нимать на веру датировки Б.Н. Шрамко, которые далеко не всегда очевидны [31. С. 107, 115].

Большинство исследователей убеждено в том, что вся эта ке­рамика попала в районы, удаленные от берега моря, в резуль­тате торговых операций греческих купцов с аборигенами. При этом совершенно отчетливо прослеживается такая простая мысль: поскольку на раннем этапе колонизации объемы импорта были скромными, то и греко-варварские торговые связи были нерегу­лярными, находились в стадии становления. Так, ИБ. Брашинский считал, что чем меньше найдено фрагментов керамики, тем менее интенсивными были торговые связи. На основе очень небольшого количества фрагментов аттических расписных ваз, найденных в слоях причерноморских городов и датируемых первой полови­ной VI в. до н.э., он пришел к заключению о спорадичности и случай­ности торговых сношений между Афинами и Понтом в этот период [32]. Наиболее ярко эта тенденция современной историографии в проблеме греческой колонизации и греко-варварских взаимоотно­шений в Северном Причерноморье выражена в работе АС. Русяевой[8]. Работа посвящена причинам первоначального проникновения

Золотой перстень-печатка с изображением богини Афины. Бактрия. I в. до н.э.

Храм Аполлона. Коринф.

540 г. до н.э.

эллинов в лесостепные районы Украины, удаленные на сотни километров от морского побережья, и условиям непосредствен­ного пребывания греков в этих местах. Автор опирается в своих выводах прежде всего на находки греческой керамики. Причем особое место в рассуждениях А.С. Русяевой занимает керамика из Березани и Лесостепи, которую она датирует второй четвертью VII в. до н.э. Столь ранняя дата дает ей основание говорить о до- колонизационных плаваниях греков в Северное Причерноморье и проникновении их вглубь территории. Принимая во внимание незначительное количество этой посуды, она делает вывод о том, что торгового обмена между эллинами и варварами не было. Эти «спорадические визиты (или визит?)» могли носить только разве­дочный характер. Довольно любопытным и несколько неожидан­ным выглядит вывод автора о причинах проникновения греков в Лесостепь еще до основания первых апойкий — поиски в этих местах драгоценных металлов. Другая причина традиционна (если не сказать — банальна) — торговля: «Таким образом, три главные причины: разведочные плавания в доколонизационный период в поисках драгоценных металлов; рациональное целенаправлен­ное изучение лесостепной зоны как с целью ее возможной коло­низации, так и установления торгового обмена с ее обитателями, проведение торговых операций с земледельческо-скотоводчес­кими племенами во время расширенной колонизации Северного Причерноморья и значительным увеличением в этом регионе гре­ческого населения — тесно взаимосвязаны между собой» [8. С. 93].

Не менее традиционен и общий выводА.С. Русяевой: «С увеличе­нием греческих изделий в Лесостепи началась постепенная ¹эллинизация быта ее населения. Г реческая посуда, в том числе расписная, бронзовая с рельефными украшениями и более дорогая из золота и серебра, поскольку ее количество и ассор- ⅛ тимент со временем возрастали, нравилась многим туземцам,

⅛^lспособствовала в их среде развитию эстетических взглядов. г Они ценили эти сосуды, используя их не только в быту, но

■ и в культовых, а также погребальных обрядах...» [8. С. 94]. Гре­

ческие вещи, проникавшие в быт туземцев, имели «важное значение в развитии общей культуры местного населения, выра­батывали в его мировоззрении стремление к улучшению образа жизни, позволяли глубже познакомиться с более цивилизован­ным миром, вследствие чего возникала тяга ближе соседствовать с античными городами» [8. С. 95].

Чернофигурный лекиф

с изображением сражающихся гоплитов и знаком мастера — петухом. Тамань. VI в. до н.э.

Самое слабое место в гипотезе АС. Русяевой — способ интерпре­тации археологического материала. Он весьма прост: если найдено несколько черепков греческой посуды в хинтерланде, то есть ос­нования говорить о непосредственном посещении эллинами этих мест. Этого умозаключения вполне достаточно для того, чтобы сделать вывод уже на более высоком уровне обобщения: греки при­были в Лесостепь с разведывательными целями, чтобы обнаружить месторождения золота и изучить территорию с целью ее колони­зации и установления торгового обмена с туземцами. Венчает эту логическую цепь умозаключений вывод о воспитанном греками

у туземцев «стремлении к улучшению образа жизни» и «тяге ближе соседствовать». Этим рассуждениям не мешает ни признаваемая АС. Русяевой скудость керамики [8. С. 86], ни «неразработанность абсолютной хронологии расписной керамики» [8. С. 88], которая ведет автора к неправильным датировкам, ни возможная единич­ность визита эллинов [8. С. 87], что само по себе отменяет все эти выводы. Главная задача исследования АС. Русяевой состоит в том, чтобы нарисовать максимально грандиозную картину освоения греками широких пространств, весьма удаленных от их родины. Исследовательница, увлеченная масштабными выводами, не за­думывается над самыми простыми вопросами, которые вполне могут опровергнуть все ее абстрактные построения. Например: каким образом греческие «разведчики» добирались в места, от­стоящие от морского побережья на многие сотни километров? Ведь в доколонизационный период здесь еще не было греческих апойкий, которые могли бы послужить базой для продвижения вглубь неизведанной территории. Следовательно, эллины должны были высадиться с кораблей в каком-то месте на побережье и от­правиться на север. На чем? По реке на лодках? Однако сделать это крайне трудно, поскольку подъем на лодках по рекам практически невозможен из-за сильного течения [33]. На лошадях или пеш­ком? Очень сомнительно. В любом случае необходимо миновать земли, заселенные разными племенами. Как это было возможно без знания языков? Кроме того, в отсутствие централизованной власти нужно было либо иметь большую охрану [34. Р 127], либо как-то договориться о свободном проходе через эти земли. Брать с собой в такую смертельно опасную экспедицию в качестве платы за проход «парадную, а нередко высокохудожественную распис­ную посуду» [8. С. 88], конечно, нелепо. К тому же наше убеждение в том, что туземцы должны были быть счастливы получить такую керамику, может не совпадать с мнением самих туземцев. Опыт торговых экспедиций в Африке показывает, что стоимость всего лишь нескольких дней такого путешествия составляет 20-25 про­центов от общей стоимости всего перевозимого груза [35]. Так что у греческих разведчиков через пару недель должны были закон­читься все «бусы», припасенные для туземцев. Наконец, что могла разведать крошечная группа людей на территории, измеряемой многими десятками тысяч квадратных километров?

Существуют и сомнения принципиального характера: можно ли утверждать, что метрополия (Милет или какая-либо другая) стро­ила стратегические планы по освоению территорий, весьма уда­ленных не только от нее самой, но и от морского побережья? Мы уже не говорим о том, что любая греческая метрополия отнюдь не была империей, озабоченной захватами территорий, организаци­ей экспедиций для поиска месторождений драгоценных металлов, сырья и т.п. Для таких гипотез нет никаких оснований, кроме умоз­рительных спекуляций. К началу освоения северного побережья Понта практически все свободные земли в Средиземноморье, на которых можно было основать апойкии, были уже заняты [36]. Попытки той или иной метрополии основать свою апойкию

Агатовая гемма-инталия

с изображением вооружающейся богини Венеры. I в. н.э.

Существуют и сомнения принципиального характера: можно ли утверждать, что метрополия (Милет или какая-либо другая) строила стратегические планы по освоению территорий, весьма удаленных не только от нее самой, но и от морского побережья? Мы уже не говорим о том, что любая греческая метрополия отнюдь не была империей, озабоченной захватами территорий, организацией экспедиций для поиска месторождений драгоценных металлов, сырья и т.п. Для таких гипотез нет никаких оснований, кроме умозрительных спекуляций. К началу освоения северного побережья Понта практически все свободные земли в Средиземноморье, на которых можно было основать апойкии, были уже заняты.

Серьги в виде сфинксов.

Вторая половина IV в. до н.э.

Основание апойкий в Северном Причерноморье было составной частью греческой колонизации. Причинами этого универсального для Средиземноморья и Причерноморья явления были процессы, происходившие внутри метрополий, но отнюдь не на осваиваемых территориях. То, что мы называем греческой колонизацией, в действительности было вынужденной эмиграцией, а не колонизацией в первоначальном значении этого слова (целенаправленное и планомерное освоение каких-либо территорий в интересах метрополии). До начала основания апойкий на берегах Черного моря греки имели какие-то, довольно смутные сведения о здешних землях.

в местах, где уже существовали колонии или где проживали мест­ные племена, часто приводили к затяжным военным конфликтам. Достаточно вспомнить первое основание Абдер под руководством клазоменца Тимесия (Hdt. 1.168) в середине VII в. до н.э. (около 654 г.), которое оказалось неудачным из-за агрессивности соседних фракийских племен [37]. Второе основание Абдер теосцами также не было легким: переселенцам пришлось в течение нескольких десятилетий воевать с фракийским племенем пеонов (Pind. Рае. 2. 59-70), прежде чем они окончательно обосновались в выбранном месте [38]. Поэтому освоение берегов негостеприимного Черного моря было неизбежной необходимостью для тех колонистов, ко­торые «опоздали» с переселением в более благоприятные местнос­ти. Кстати, основание апойкий в наиболее западной части Среди­земного моря (южное побережье Франции и северо-восточное побережье Испании), несмотря на, казалось бы, более благоприят­ный по сравнению с Северным Причерноморьем климат, также было вынужденной мерой, поскольку этот регион был значитель­но удален от греческих метрополий [36].

Таким образом, приходится признать, что до сих пор нет ос­нований в виде тех или иных археологических материалов, кото­рые бы очевидно свидетельствовали в пользу активного интереса к северному побережью Понта, который проявляли бы греки до времени образования там первых апойкий. В любом случае сле­дует считать малообоснованными попытки интерпретировать в целом немногочисленные находки греческих вещей в хинтер­ланде в русле продуманной и целенаправленной политики гре­ческих полисов, которая предусматривала планомерное освоение удаленных регионов ойкумены с целью эксплуатации их ресурсов и торговли. Следовательно, греческие торговые интересы вне са­мого греческого мира должны оцениваться скептически [33. Р 131]. Упрощенный подход к процессу освоения новых земель эллинами без попытки понять всю сложность и многогранность этого явле­ния ведет к возникновению легковесных, но понятных и удобных предположений. Несколько таких предположений, выведенных одно из другого, создают иллюзию гипотезы, которая очень быстро становится «доказанной» теорией.

Основание апойкий в Северном Причерноморье было состав­ной частью греческой колонизации. Причинами этого универ­сального для Средиземноморья и Причерноморья явления были процессы, происходившие внутри метрополий, но отнюдь не на осваиваемых территориях. То, что мы называем греческой коло­низацией, в действительности было вынужденной эмиграцией, а не колонизацией в первоначальном значении этого слова (це­ленаправленное и планомерное освоение каких-либо территорий в интересах метрополии). До начала основания апойкий на берегах Черного моря греки имели какие-то, довольно смутные сведения о здешних землях [39]. Новый этап ознакомления начался с выве­дением колоний в Пропонтиду, а затем на южный, западный и се­верный берега Понта. Следует подчеркнуть в связи с этим хорошо известный факт: первые апойкии, в том числе и Березанское по­

селение, были основаны на островах или полуостровах. Этот факт свидетельствует прежде всего о стремлении переселенцев, плохо знавших или вовсе не знавших демографической и политической ситуации в данном регионе, обеспечить свою безопасность. Зна­ния об осваиваемых территориях накапливались постепенно, по мере продвижения вдоль побережья. Только через несколько деся­тилетий после появления поселения на Березани греки основали новые апойкии в окружающих землях [40]. В конце VII — начале VI в. до н.э. на северном побережье Азовского моря появилось Таганрогское поселение [41]. Спустя примерно четверть века на Боспор Киммерийский были выведены несколько колоний (Пан- тикапей, Феодосия, Нимфей, Мирмекий, Кепы, Гермонасса и др.). Аналогичная ситуация зафиксирована, как хорошо известно, в Западном Средиземноморье, где спустя некоторое время после основания самой ранней апойкии Питекуссы, расположившейся на острове, появились другие выселки.

Если мы отрицаем доколонизационную торговлю греков с варварскими племенами Северного Причерноморья и торговую или сырьевую направленность греческой колонизации, то необхо­димо ответить на весьма непростой вопрос: были ли в Северном Причерноморье греческие эмпории? При этом под термином «эмпорий» мы в соответствии с дефиницией М. Хансена подразу­меваем общину, которая является эмпорием, в отличие от общины, которая имеет эмпорий [42. Р. 85]. Заметим попутно, что трудно не согласиться с датским исследователем, который видит различие в использовании термина «эмпорий» историками: специалисты по истории международной торговли понимают его как инсти-

Новый этап ознакомления начался с выведением колоний в Пропонтиду, а затем на южный, западный и северный берега Понта. Следует подчеркнуть в связи с этим хорошо известный факт: первые апойкии, в том числе и Березанское поселение, были основаны на островах или полуостровах. Этот факт свидетельствует прежде всего о стремлении переселенцев, плохо знавших или вовсе не знавших демографической и политической ситуации в данном регионе, обеспечить свою безопасность. Знания об осваиваемых территориях накапливались постепенно, по мере продвижения вдоль побережья. Только через несколько десятилетий после появления поселения на Березани греки основали новые апойкии в окружающих землях.

Золотое ожерелье

с зерновидными подвесками.

Нимфей. IV в. до н.э.

тут полиса, а историки — исследователи греческой колонизации рассматривают эмпорий как поселение, схожее с полисом [42. Р. 102]. В настоящее время многие специалисты негативно относятся к теории развития полисов из эмпориев в том виде, в каком она существовала в течение долгого времени [43]. Однако мало кто от­рицает саму возможность существования специально основанных торговых поселений. Эта точка зрения находит твердую поддержку в источниках, относящихся к эллинистическому и римскому вре­мени. Что же касается эпохи архаики, то в отношении Северного Понта данные письменной традиции об эмпориях в этом регионе отсутствуют. И все же Геродот, не являясь автором архаического времени, дает нам интересные, но, к сожалению, запутанные све­дения об эмпориях.

Пожалуй, наиболее сложным и дискуссионным является следу­ющий известный пассаж «отца истории» (4.108): «Будины — племя большое и многочисленное; все они очень светлоглазые и рыжие. В их области выстроен деревянный город; название этого го­рода — Гелон. Длина стены с каждой стороны — 30 стадиев; она высокая и целиком из дерева; и дома у них деревянные, и храмы. Там есть святилища эллинских богов, украшенные по-эллински де­ревянными статуями, алтарями и храмами. И каждые три года они устраивают празднества в честь Диониса и впадают в вакхическое исступление. Ведь гелоны в древности были эллинами, которые покинули (exanastantes)торговые гавани и поселились у будинов. И говорят они на языке отчасти скифском, отчасти эллинском» (Пер. И.А. Шишовой с корректировкой автора. — Примеч. авт.). Это сообщение исследователи нередко используют для доказательства наличия греческих эмпориев в далеких скифских землях. Но так сложность здесь состоит в понимании значения слова «эмпорий». Очевидно, что речь идет о греческих поселениях, расположенных на берегу моря, Понта. Однако остается не совсем понятным, что подразумевал Геродот под этим словом — какие-то приморские апойкии или специально торговые поселения? Если основываться на выводах М. Хан сена о том, что большинство греческих поселе­ний, описанных в источниках классического времени в качестве эмпориев, были в действительности полисами, имевшими эмпо­рий, то можно полагать, что в рассматриваемом пассаже речь идет о причерноморских апойкиях, полисах [42. Р 61]. Следующая про­блема состоит в понимании термина exanistemi,употребленного Геродотом: добровольно греки покинули свои приморские города или были изгнаны оттуда? [44]. Если они были изгнаны, то почему отправились в неизведанные земли, где их ждали нелегкие испы­тания, а не, например, в другие греческие города? Если же эллины покинули свои города добровольно, то не исключено, что они действительно были купцами, которые отправились в хинтерланд с торговыми целями [45].

Валы Бельского городища

ли однозначно трактуется этот текст Геродота?

Прежде всего обратим внимание на фразу о том, что гелоны в древности были эллинами из торговых гаваней (emporion).Первая

Однако на этом трудности понимания текста Геродота не закан­чиваются. В соответствии с его сообщением, гелоны жили в городе, в котором находились эллинские святилища со статуями, алтарями и храмами. Все было сделано из дерева. Должны ли мы дословно понимать смысл выражения «Там есть святилища эллинских богов, украшенные по-эллински деревянными статуями, алтарями и хра­мами» или делать поправку на смутность описаний, которая харак­терна для сообщений Геродота об этих далеких землях? В первом случае мы должны себе представить настоящие греческие храмы с алтарями и статуями богов, хотя и деревянные, но сделанные с соблюдением норм эллинский культовой архитектуры. Это было бы совершенно уникальной ситуацией для всей ойкумены — в глу­бине варварской территории расположены греческие деревянные храмы, где отправляются дионийские культы! Во втором случае неопределенность и запутанность сведений об этом удаленном от морского побережья регионе объясняется тем, что эти сведения яв­ляются изложением сказания о загадочном граде Гелоне. Например, АП. Медведев считает возможным видеть в рассказе о Гелоне плод «на­ивной греческой этимологии по принципу созвучия этнонимов Hel­lenesи Gelonoi,на что уже давно обращалось внимание» [46. С. 138].

В течение многих десятилетий специалисты пытаются привя­зать Гелон Геродота к тому или иному археологическому памятнику. В соответствии с наиболее распространенной точкой зрения, Гелон отождествляют с Бельским городищем [31. С. 94-132; 47, 48] (неко­торые известные скифологи [49] не согласны с этой точкой зрения). Основанием для такого утверждения служит совпадение протяжен­ности валов (25 995 м), окружающих городище, с данными Геродота о том, что городская стена Гелона с каждой стороны равнялась 30 ста­диям, то есть 25 200 м (в стадии 210 м) [47]. При раскопках Бельского городища было найдено довольно значительное количество (около 10 тыс. фрагментов) греческой керамики, по преимуществу амфор, «в большинстве это обломки стенок, не поддающиеся точному опре-

Голова жертвенного быка (букрания). Ольвия.

III в. до н.э.

В течение многих десятилетий специалисты пытаются привязать Гелон Геродота к тому или иному археологическому памятнику.

В соответствии с наиболее распространенной точкой зрения, Гелон отождествляют с Бельским городищем (некоторые известные скифологи не согласны с этой точкой зрения). Основанием для такого утверждения служит совпадение протяженности валов (25 995 м), окружающих городище, с данными Геродота о том, что городская стена Гелона с каждой стороны равнялась 30 стадиям, то есть 25 200 м (в стадии 210 м).

делению» [30. С. 123]. Хотя за все время раскопок вскрыто уже более 5000 м², находок, более или менее определенно свидетельствующих о том, что Бельское городище — это Гелон, не обнаружено. Таким образом, идентификация Бельского городища с Гелоном Геродота является скорее предположением, чем доказанным фактом. К тому же АП. Медведев[46. С. 134-138] недавно попытался подорвать ІЦіЬ и главный аргумент такой идентификации — совпадение длины валов городища и стен Гелона. По его мнению, Геродот почти всегда давал неточные цифры длин стен даже тех горо­дов, где он бывал (например, Вавилона). На этом основании ■g^ исследователь полагает, что Бельское городище не является Гелоном. Дополнительным аргументом в пользу этого выво­да служит тот факт, что Бельское городище располагается в днепровском Левобережье, тогда как Гелон находился, по его мнению, в Левобережье Танаиса-Дона. Общий вывод АП Медведева состоит в том, что между Бельским городищем и Гелоном Геродота больше различий, чем сходства.

Даже этот беглый взгляд на проблему Гелона дает доста­точно оснований сомневаться в возможности считать его греческим эмпорием в глубине скифских земель. В любом случае данные о пребывании эллинов в хинтерланде или о греческом импорте в варварских землях в архаическую эпоху настолько скудны, что практически все выводы, ко­торые делаются на их основе, являются предположитель­ными и носят умозрительный характер. Сходная ситуация наблюдается и в других регионах греческого колониаль­ного мира (например, в Западном Средиземноморье).

Большинство исследователей, занимающихся взаимоот­ношениями греческих переселенцев и варваров, еще совсем

Большинство исследователей, занимающихся взаимоотношениями греческих переселенцев и варваров, еще совсем недавно исходили из того, что главным двигателем освоения новых земель и контактов с туземным населением была торговля. Все импортные предметы, находимые вне эллинских поселений, рассматривались исключительно через призму торговой экспансии греков. На этой основе рисовались широкие полотна освоения греками огромных пространств европейского континента. Однако более критический подход, который сейчас начинает преобладать в научной литературе, обнаруживает факты, которые противоречат устоявшимся представлениям.

недавно исходили из того, что главным двигателем освоения новых земель и контактов с туземным населением была торговля [50]. Все импортные предметы, находимые вне эллинских поселений, рассматривались исключительно через призму торговой экспан­сии греков. На этой основе рисовались широкие полотна освоения греками огромных пространств европейского континента. Однако более критический подход, который сейчас начинает преобладать в научной литературе, обнаруживает факты, которые противоречат устоявшимся представлениям. Так, оказывается, что импорт в хин­терланде не так обилен и практически растворяется среди местных изделий [34. Р. 123], что в своей основной массе он сосредоточен вокруг греческих поселений [51]. Другими словами, обменные операции эллинов и аборигенов носили ограниченный характер и были сосредоточены в непосредственной близости от апой- кий. В удаленные же места поступали в основном дорогостоящие предметы, носившие престижный, статусный характер, имевшие отношение к местным элитам [52]. При этом нет уверенности в том, что они попадали по назначению обязательно через посредство греческих купцов, путешествовавших вглубь страны: контакты, в том числе торговые, обычно осуществлялись на границе двух или более племенных групп, то есть опять же в непосредственной

близости от греческих апойкий [53]. Кроме того, чужеземные вещи могли попадать в хинтерланд не только посредством обмена (преж­де всего межплеменного), но так же, как дипломатические дары и военные трофеи, средства откупа и выкупа.

Теперь в качестве конкретного примера рассмотрим один из самых крупных полисов Северного Причерноморья — Фанагорию. Этот город находится на Таманском полуострове, который омыва­ется водами Черного и Азовского морей. В древности Фанагория была второй столицей Боспорского государства, которое распола­галось на Керченском и Таманском полуостровах. Город основан в середине VI в. до н.э. переселенцами из ионийского города Те- оса. Сначала теосцы вывели апойкию в Абдеру (Фракия), а спустя некоторое время часть из них переселилась в Фанагорию [54]. К этому времени на северо-восточном побережье Черного моря уже было основано несколько греческих колоний (Таганрогское поселение, Пантикапей, Кепы, Гермонасса, Мирмекий и некоторые другие) [55]. Причиной переселения теосцев в Фанагорию стала реальная угроза захвата их города персидскими войсками (Arr. Bith. fr. 55. Ed. Roos; Strabo. 14.1.30). Наиболее ранние сведения о Фана­гории относятся к VI в. до н.э. Гекатей Милетский [56] (в передаче Стефана Византийского, s.v.Phanagoreia)сообщал о том, что город находился на острове и получил свое название от имени некоего

В древности Фанагория была второй столицей Боспорского государства, которое располагалось на Керченском и Таманском полуостровах. Город основан в середине VI в. до н.э. переселенцами из ионийского города Теоса. Сначала теосцы вывели апойкию в Абдеру (Фракия), а спустя некоторое время часть из них переселилась в Фанагорию.

К этому времени на северо­восточном побережье Черного моря уже было основано несколько греческих колоний (Таганрогское поселение, Пантикапей, Кепы, Гермонасса, Мирмекий и некоторые другие).

Фанагора (FGrHist 1 F 212).

Основание апойкии на Таманском полуострове было весьма вы­годно с экономической точки зрения, поскольку эти земли извест­ны своим плодородием: именно эта часть Боспорского государства давала основную массу товарного зерна для продажи греческим государствам Средиземноморья (в частности, Афинам) в IV в. до н.э. [57]. На Тамани в изобилии имелась пресная вода, в морях и в реке Кубани водилось большое количество рыбы, в том числе

Ионийские открытые двухрожковые светильники. Херсонес. V в. до н.э.

В древности, в период освоения полуострова греками, он со­стоял из нескольких островов. Островное расположение было очень выгодно ввиду возможной внешней угрозы как со стороны местных племен, так и со стороны других греческих переселенцев. Стремление поселиться на защищенных естественным образом местах (полуостровах и островах) было общим правилом в эпоху греческой колонизации [58]. Многие исследователи полагают, что в период греческого освоения берегов Керченского пролива они были свободны от местного населения и поэтому переселенцы могли без опасений селиться на них [59]. Такая точка зрения осно­вана главным образом на том факте, что в боспорских апойкиях до сих пор не обнаружены оборонительные сооружения перво­начального периода их существования. Это весьма ненадежное основание для такого вывода, поскольку культурные слои наиболее раннего времени, как правило, имеют очень плохую сохранность. Городские стены, которые строились по большей части из сыр­цовых кирпичей, могли не сохраниться из-за многочисленных перепланировочных работ. В любом случае первопоселенцы долж­ны были уделять наибольшее внимание вопросам безопасности своего поселения, даже если местные племена и не находились в непосредственной близости от вновь основанной апойкии [60]. До сего дня оборонительные сооружения Фанагории не обна­ружены, правда, специальные поиски их и не предпринимались. Древние авторы сообщают нам, что Фанагория находилась на территории местного племени синдов (Ps.-Scyl. 72). Но какие-либо археологические следы синдов или иных местных племен в ок­рестностях города до сих пор не зафиксированы. Соответственно, отсутствуют данные о характере отношений между вновь прибы­вавшими переселенцами и аборигенами на первоначальном этапе освоения греками этих земель. Принимая во внимание тот факт, что ко времени основания Фанагории на Таманском полуострове уже было основано несколько греческих городов и существова­ло некоторое количество сельских греческих поселений, можно полагать, что местные племена так или иначе уже смирились с существованием по соседству новых пришельцев.

Строительные остатки древнего города, открываемые в процессе раскопок

До сего дня оборонительные сооружения Фанагории не обнаружены, правда, специальные поиски их и не предпринимались. Древние авторы сообщают нам, что Фанагория находилась на территории местного племени синдов. Но какие-либо археологические следы синдов или иных местных племен в окрестностях города до сих пор не зафиксированы. Соответственно, отсутствуют данные о характере отношений между вновь прибывавшими переселенцами и аборигенами на первоначальном этапе освоения греками этих земель.

Общую и наиболее развернутую характеристику Фанагории дал географ Страбон. Он писал: «При въезде в Корокондамити- ду находится значительный город Фанагория, Кепы, Гермонасса и Апатур — святилище Афродиты. Фанагория и Кепы расположе­ны на упомянутом острове при входе в озеро с левой стороны, а остальные города за Гипанисом в Синдской области... Главным городом европейских боспоранов является Пантикапей, а азиат­ских — Фанагорий... Фанагория, по-видимому, является перевалоч­ным пунктом для товаров, доставляемых из Меотиды и вышележа­щей варварской страны, а Пантикапей — для товаров, привозимых туда с моря. Есть в Фанагории знаменитое святилище Афродиты Апатурос» (Strabo. 11.2.10. Пер. Г.А. Стратановского). Из этого со­общения следует, что Фанагория была важнейшим городом ази­атского Боспора. Она занимала весьма выгодное географическое положение: находясь практически в центре Таманского полуостро­ва, среди плодородных земель, город имел удобное сообщение как с греческим миром, так и с местными племенами. Однако уверенно говорить о важности Фанагории как перевалочного пункта в тор­говле с синдами, меотами и другими древнекубанскими племенами, жившими вокруг Фанагории, мы можем только для позднего времени [61]. Что же касается периода освоения греками описы­ваемых территорий, ситуация выглядит гораздо более сложной из-за отсутствия достаточных доказательств.

Греческие импортные изделия на Таманском полуострове и за его пределами крайне редки. В течение долгого време­ни исследователи использовали находку ионийской ойнохои в скифском погребении на берегу Цукурского лимана в качестве доказательства контактов эллинских переселенцев с местными племенами [62]. Помимо этого в последние годы в Закубанье найдено еще небольшое количество греческой столовой по­суды [63]. Однако эти находки не дают твердых оснований для вывода о характере этих контактов, тем более, что специалисты совершенно не уверены вообще в присутствии скифов в описы­ваемом регионе в период греческой колонизации [64]. Как бы то ни было, на сегодня отсутствуют какие-либо данные о том, что эллины на начальном этапе освоения Таманского полуострова преследовали цели организации торгово-обменных операций с окружающим их автохтонным населением. Тем не менее очевидно, что они не могли не вступать в те или иные отноше­ния (мирные или враждебные) с аборигенами. Не исключено, что периодически встречающиеся при раскопках архаических слоев следы сильных пожаров могли быть следствием нападе-

Надгробие Агафа, сына Саклея.

179 г. н.э. Найден около Фанагории

Фундамент древнегреческого храма

Систематические научные раскопки Фанагории начались в 1936 г.

Они показывают, что город в греческий период своей истории имел типичный эллинский облик. Этот вывод в полной мере относится и к архаическому периоду жизни Фанагории, что характерно не только для других колониальных поселений, но и для городов метрополии. Прежде всего речь идет об архитектуре. Общественные здания архаического времени являются большой редкостью.

ний на пришельцев. К сожалению, археология не дает однозначных критериев для определения присутствия представителей того или населения по материальным следам, которые они оставили [65. Р 126]. Например, кельтское нашествие в Малую Азию или славянское вторжение в Грецию практически не оставили материальных следов [66].

Систематические научные раскопки Фанагории начались в 1936 г. Они показывают, что город в греческий период своей истории имел типичный эллинский облик. Этот вывод в полной мере относится и к архаическому периоду жизни Фанагории, что характерно не только для других колониальных поселений, но и для городов метрополии. Прежде всего речь идет об архитекту­ре. Общественные здания архаического времени являются боль­шой редкостью. Тем не менее совсем недавно в Фанагории был открыт каменный фундамент какого-то большого сооружения второй половины VI в. до н.э. Длина фундамента превышает 17 м (раскопки не закончены). Стены этого здания были сложены из сырцовых кирпичей — строительного материала, широко исполь­зовавшегося в поселениях Северного Причерноморья на протяже­нии всего периода греческой истории. Жилые дома представляли собой постройки также из сырцового кирпича, как правило, не­больших размеров, что было правилом для всего Средиземноморья рассматриваемого времени. Правда, иногда встречаются дома, со­стоявшие из нескольких комнат. Некоторые из жилых построек имели заглубленный в землю полуподвал, который служил поме­

щением для хранения припасов и для работы [67]. Все эти фанаго- рийские дома датируются второй половиной VI в. до н.э., некото­рые из них относятся ко времени основания города [68]. Все на­ходки, сделанные в слое архаического времени, носят греческий характер. Какие-либо явные археологические следы присутствия автохтонного населения в Фанагории до настоящего времени не зафиксированы. К этим следам обычно относят погребальные об­ряды (например, скорченные погребения), типы погребальных сооружений (например, скифские курганы на некрополе Нимфея), лепную керамику и другие артефакты, найденные в городских слоях, и др. [11. С. 24; 13. Р 24; 65. Р 125; 69]. Эти признаки присутс­твия местного населения в греческих апойкиях, а также сам факт нахождения эллинских колоний в варварском окружении дают основание говорить о смешанном греко-варварском характере этих апойкий. Вот выдержка из фундаментальной работы ВФ.Гай- дукевича: «Боспорское царство очень рано приняло характер эт­нически смешанного греко-варварского государства, в котором с особенной яркостью нашло свое проявление взаимодействие античных греческих и местных элементов как в социально-эконо­мической, так и в культурной жизни» [70. С. 4]. Эта точка зрения поддерживается и в современной литературе [71].

Наличие тех или иных археологических аргументов присутс­твия представителей местных племен в эллинских колониях еще ничего не говорит об их статусе и месте в полисе [72. Р 176-177, 184]. Другими словами, присутствие варварского населения в эл­линском городе не является основанием для характеристики его как греко-варварского. Достаточно привести пример с Афинами, в которых жило большое количество чужеземцев, в том числе вар­варов, и которые остаются классическим примером греческого полиса [73]. Полис являлся замкнутой общиной, закрытой для чу­жеземцев, в том числе для греков из других полисов. Центральным аспектом полиса было осознание его гражданами своей привиле­гированности (политической, юридической, социально-экономи­ческой) по сравнению с простыми его жителями [74]. Посторон­нему человеку попасть в состав этой общины, стать ее членом можно было, лишь оказав полису экстраординарные услуги. Таким образом, трудно предположить, что какой-либо северопричерно­морский полис, рискуя разрушить саму структуру этого полити­ческого организма, делал своими гражданами представителей местных племен. Анализ ситуации в греческих колониях Великой Греции, которые также находились в окружении автохтонных племен, показывает, что не грекам получить права гражданства в колонии было практически невозможно [72. Р 175]. Аборигены могли быть в полисе только маргиналами, например, рабочей си­лой на хоре или просто рабами. Подчинение же колоний военным путем какими-либо племенами имело целью прежде всего взима­ние дани, но никак не проникновение в структуру полиса, посколь­ку это было лишено для варваров всякого резона.

О наличии в Фанагории представителей местного синдского или какого-либо иного населения археологически можно говорить

Боспорское царство очень рано приняло характер этнически смешанного греко-варварского государства, в котором с особенной яркостью нашло свое проявление взаимодействие античных греческих и местных элементов как в социально-экономической, так и в культурной жизни». Эта точка зрения поддерживается и в современной литературе.

Обломки расписной керамики из Афин

Склепы с уступчатыми перекрытиями характерны только для боспорской погребальной архитектуры. Уже многие годы исследователи пытаются определить истоки происхождения этих склепов. Некоторые ученые полагают, что боспорские склепы имеют своим прообразом знаменитые толосы микенского времени, другие исследователи ищут параллели в местных, скифских и меотских, погребальных сооружениях.

Что касается первого предположения, то вполне естественны сомнения в возможности заимствования боспорскими архитекторами идей, реализованных примерно за тысячу лет до них.

Курган на южном некрополе

Фанагории

лишь предположительно — на основании крайне редко встречаю­щихся обломков лепной посуды, обнаруженной еще в 1950-е гг. [75]. За последние же полвека раскопок архаических слоев картина с местной лепной керамикой практически не изменилась. Таким образом, на современном этапе исследования ранней Фанагории отсутствуют какие-либо серьезные основания для утверждения о большой роли этого полиса во взаимоотношениях (прежде все­го торговых) с автохтонным населением. Сходный вывод сделан и в отношении другого крупного северочерноморского полиса, Ольвии, для которого установлено отсутствие решающего значе­ния экономических связей с варварским окружением [76].

В ходе раскопок последнего времени, осуществляемых экспеди­цией Института археологии РАН, сделан ряд интересных и важных находок и открытий. Одно из них относится к раскопкам кургана на южном некрополе Фанагории [77]. В центре кургана были рас­копаны две параллельные друг другу каменные стены, перекрытые толстыми, но полностью истлевшими бревнами. Под бревнами обнаружилось сооружение настолько необычное, что не сразу удалось определить его функциональное назначение. Оно пред­ставляло собой обработанные блоки ракушечника, положенные по кругу в шесть рядов: одной торцевой стороной блоки сходились друг с другом, а другой расходились. Таким образом, каждый ряд напоминал розетту, а вся композиция — сложную многолепестко­вую розетту. При этом если самый верхний ряд состоял из девяти блоков, то в каждом последующем количество камней увеличива­лось (во втором тринадцать и т.д.). Блоки второго сверху ряда вы­ступали из-под блоков первого ряда, третьего ряда — из-под блоков второго и т.д. Стык камней первого ряда, которые образовывают плафонное отверстие, перекрыт двумя прямоугольными блоками, лежащими параллельно и вплотную друг к другу.

Загадка этого крайне необычного сооружения была раскрыта после того, как нашли вход в него. Сооружение оказалось камен-

Вид на купол склепа снаружи

ным склепом с уступчатым перекрытием. Многолепестковая розет­та представляла собой внешнюю сторону купола. Стало понятно, как был сооружен склеп. В котловане, выкопанном в материковом грунте, были положены по кругу стандартные блоки ракушечника средним размером 0,6 ? 0,3 ? 0,25 м. Торцевые стороны блоков, выходящие внутрь погребальной камеры, подтесаны так, что об­разуют ровный круг. Диаметр камеры 2,45 м, высота 1,38 м. Камера построена из шести рядов камней. Пол вымощен плоскими плита­ми. На стенах погребальной камеры покоится конический уступ­чато-кольцевой купол, состоящий из шести постепенно уменьша­ющихся в диаметре концентрических колец, перекрытых сверху двумя блоками. Эти кольца образованы за счет напуска камней одного ряда на камни предыдущего ряда. Изнутри камеры купол имеет вид круга. Высота купола от нижней грани нижнего уступа до плафона равна 1,49 м. Таким образом, общая высота склепа от пола до плафона равна 2,87 м. С северной стороны в склепе сделан вход. Он был заложен несколькими блоками ракушечника. Ко входу ведет дромос — выкопанный в земле коридор, стены и пол которо­го выложены тесаными блоками камня. Сверху коридор перекрыт толстыми бревнами, которые были засыпаны морской травой.

Склеп при вскрытии оказался пустым. Обнаруженные тонкие волокна дерева на полу свидетельствуют о том, что в камере стоял деревянный саркофаг. Изнутри погребальная камера была полностью покрыта побелкой. В верхнем левом углу входа, заложенного блока­ми, недоставало трех камней. Через это отверстие в склеп и проникли грабители. На полу склепа был найден всего лишь один предмет: пло­хо сохранившаяся бронзовая пантикапейская монета. Она относится к IV в. до н.э. Тем же временем датируется и склеп [78].

Склепы с уступчатыми перекрытиями характерны только для боспорской погребальной архитектуры. Уже многие годы иссле-

Вид на склеп изнутри

дователи пытаются определить истоки происхождения этих склепов. Некоторые ученые полагают, что боспор- ские склепы имеют своим прообразом знаменитые то- лосы микенского времени, другие исследователи ищут параллели в местных, скифских и меотских, погребаль­ных сооружениях [79]. Что касается первого предполо­жения, то вполне естественны сомнения в возможнос­ти заимствования боспорскими архитекторами идей, реализованных примерно за тысячу лет до них [80]. Не меньше возражений вызывает и второе предположение, поскольку между боспорскими склепами и местными погребальными комплексами причерноморских реги­онов также существует разрыв во времени, что само по себе исключает заимствования. Закономерно возникает вопрос: почему истоки появления уступчатых боспор- ских склепов надо искать в Микенах бронзового века или в скифских степях, а не на самом Боспоре? Но если мы не отказываем Боспору в способности создать ори­гинальные архитектурные сооружения (аналогичные сооружения в других причерноморских полисах не об­наружены), то почему они возникли именно на Боспоре и почему в IV в. до н.э.? Ответ, как нам кажется, очевиден:

Подводные раскопки начиная с конца V в. до н.э. на берегах Керченского пролива про­

ходил процесс становления государства, объединившего в своем

Правившая в Боспорском государстве династия Спартокидов сумела сосредоточить в своих руках не только большую власть, но и значительные материальные ресурсы. IV в. до н.э. был временем расцвета государства. Это подтверждается археологически коренной реструктуризацией сельскохозяйственной территории (вся территория царства покрылась сетью заново основанных сельских поселений), огромным количеством импортных товаров (получаемых за счет экспорта боспорского зерна в Грецию именно в это время), чеканкой собственной золотой монеты, расцветом архитектуры городов и сельских вилл. Величие и власть боспорского царя неизбежно должны были проявиться и в погребальной архитектуре. Вряд ли можно сомневаться в том, что такие монументальные сооружения, как склепы Золотого и Царского курганов под Пантикапеем были созданы по заказу правящей династии.

составе независимые до этого полисы европейского и азиатского Боспора (нынешние Керченский и Таманский полуострова).

Правившая в Боспорском государстве династия Спартокидов сумела сосредоточить в своих руках не только большую власть, но и значительные материальные ресурсы. IV в. до н.э. был вре­менем расцвета государства. Это подтверждается археологически коренной реструктуризацией сельскохозяйственной территории (вся территория царства покрылась сетью заново основанных сельских поселений), огромным количеством импортных товаров (получаемых за счет экспорта боспорского зерна в Грецию именно в это время), чеканкой собственной золотой монеты, расцветом архитектуры городов и сельских вилл. Величие и власть боспорс­кого царя неизбежно должны были проявиться и в погребальной архитектуре. Вряд ли можно сомневаться в том, что такие монумен­тальные сооружения, как склепы Золотого и Царского курганов под Пантикапеем были созданы по заказу правящей династии. Такого рода заказ мог осуществить местный или приглашенный архитек­тор. Здесь уместна параллель с галикарнасским мавзолеем, постро­енным выдающимися мастерами по заказу вдовы могущественного династа и ставшим своего рода эталоном усыпальниц-мавзолеев. Со временем склепы с уступчатыми перекрытиями, более скром­ные по характеру, стали сооружать для себя и представители пра­вящей элиты. В III в. до н.э. строить уступчатые склепы перестали. В это же время прекратилась боспорская торговля зерном, а также чеканка пантикапейской золотой монеты, произошли и другие негативные события в истории Боспора.

С 1999 г. в Фанагории ведутся подводные исследования в ак­ватории затопленной части древнего города [81]. Описание всех полученных за это время результатов заняло бы слишком много места, поэтому остановимся только на находках эпиграфических документов. В 2004-2005 гг обнаружены четыре полностью со­хранившиеся надписи: о восстановлении стои (галереи-портика для отдыха, прогулок, бесед), посвящение царя Аспурга, надписи на постаменте под статую царя Савромата II и на надгробии жены Митридата VI Евпатора.

Надпись о восстановлении стои — первая такого рода надпись, найденная в Фанагории. Ее текст: «В добрый час! В царствование царя Тиберия Юлия Рескупорида, сына великого царя Саврома­та, друга цезаря и друга римского народа, благочестивого, стену, разрушенную войной, отстроил заново от основания Бейбий, сын Ахемена, внук Бейбия, лохаг, восстановив для отечества при эпинессархе (начальнике острова) Поплие, сыне Антимаха, вну­ке Деметрия, попечением Гелия, сына Мена, в 517 году (220 г. н.э.) в месяце Лое первого числа». В этой надписи прежде всего обращает на себя внимание упоминание неизвестной до сих пор войны, которая датируется примерно 220 г. н.э. Вероятно, боевые действия, затронувшие Фанагорию, были так или иначе связаны с окружавшими ее варварскими народами. Боспорское государство в первые века нашей эры неоднократно вело войны с племенами скифов, тавров, сарматов, о чем говорится в ряде боспорских над­писей (Корпус боспорских надписей. М., 1965. С. 32, 33, 39, 40, 1237). Эпиграфические документы второй половины II - начала III в. н.э.

В этой надписи прежде всего обращает на себя внимание упоминание неизвестной до сих пор войны, которая датируется примерно 220 г. н.э. Вероятно, боевые действия, затронувшие Фанагорию, были так или иначе связаны с окружавшими ее варварскими народами.

Боспорское государство в первые века нашей эры неоднократно вело войны с племенами скифов, тавров, сарматов, о чем говорится в ряде боспорских надписей.

Надпись о восстановлении портика

Период с 8 г. до н.э. по 14 г. н.э.

не освещен письменными источниками, и точно не известно, кто правил Боспором в этот промежуток времени. Оценить ситуацию на Боспоре не помогает и нумизматика: монеты в это время несут на себе не полное имя царя, а лишь его монограммы. Поэтому единственным твердо зафиксированным фактом считается то, что в 14 г. н.э. Рим официально признал Аспурга царем Боспора. Об этом свидетельствует чеканка им золотых статеров, несущих на себе монограмму (ВАР), которая расшифровывается как «царь Аспург».

свидетельствуют о многочисленных ремонтах оборонительных сооружений в пограничном с варварами Танаисе [70. С. 336­338; 82]. Не исключено, что незадолго до 220 г. н.э. во время одного из своих набегов варварские племена смогли захватить какие-то боспорские города, в том числе и Фанагорию. В ходе этой войны городу был причинен определенный ущерб, о чем мы знаем только по разрушению стои.

Посвящение царя Аспурга — надпись, вырезанная на большом строительном блоке, установленном в стене здания, которое было полностью построено из мрамора. Надпись гласит: «Царь Аспург, друг римлян, сын царя Асандроха, (посвятил статую) Эрота Афродите Урании, владычице Апатура, в качестве благодарствен­ного дара». Эта надпись имеет большое значение для уточнения династической истории Боспора. Хронология боспорских царей после гибели Фарнака, сына Митридата Евпатора, не совсем ясна. В период противостояния Фарнака Юлию Цезарю царь оставил в Пантикапее для контроля ситуации на Боспоре эпитропа по имени Асандр. Воспользовавшись тяжелым положением Фарнака, Асандр захватил власть на Боспоре. Для легализации своих претен­зий на престол он женился на дочери Фарнака и внучке Митридата Евпатора — Динамии. После его смерти, около 20 г. до н.э., Динамия правила царством в течение ряда лет. Период с 8 г. до н.э. по 14 г. н.э. не освещен письменными источниками, и точно не известно, кто правил Боспором в этот промежуток времени. Оценить ситу­ацию на Боспоре не помогает и нумизматика: монеты в это время несут на себе не полное имя царя, а лишь его монограммы. Поэто­му единственным твердо зафиксированным фактом считается то, что в 14 г. н.э. Рим официально признал Аспурга царем Боспора. Об этом свидетельствует чеканка им золотых статеров, несущих на себе монограмму (ВАР), которая расшифровывается как «царь Аспург» [83]. По чеканившимся Аспургом монетам установлена и дата его смерти — 37 г. н.э.

Надпись Аспурга

До находки нового документа было известно семь надписей, в которых упоминается имя Аспурга. Для нас интерес представляют четыре надписи. Две из них — посвятительные, а две другие — пись­ма Аспурга жителям города Горгиппии. Посвятительные надписи очень важны для датировки нового документа (Корпус боспорских надписей. М., 1965. С. 39, 40). В первой из них, которая сохранилась фрагментарно, дана дата — 23 г. Вторая надпись, хотя и без даты, очень близка к первой как по шрифту, так и по титулатуре царя, в которой перечисляются племена, входившие в состав Боспора, и сообщается о победе царя над скифами и таврами (Корпус боспорских надписей. М., 1965. С. 40). Можно согласиться с боль­шинством специалистов, что оба документа практически одного времени. В последнем из них говорится, что Аспург «происходит от Асандроха». Эта фраза породила целую дискуссию в научной лите­ратуре о происхождении Аспурга. Во-первых, некоторые исследо­ватели идентифицируют Асандроха с боспорским царем Асандром, другие же видят в нем варвара сарматского происхождения [84]. В зависимости от этого в Аспурге видят приемного сына Асандра, мужа, сына и даже внука Динамии [85]. Недавно ЮГ. Виноградов на основании фразы «происходит от Асандроха» выдвинул гипотезу, согласно которой Аспург был приемным сыном Асандра и проис­ходил из сарматского племени, о чем говорит и его имя, имеющее иранские корни. Отсюда ЮГ. Виноградов сделал заключение, что Аспург не был законным наследником боспорского престола, а захватил власть силой, основав таким образом новую династию, сарматскую по своему происхождению [86].

Надпись из Фанагории ставит точку в этих дискуссиях. В ней прямо говорится, что Аспург был сыном Асандроха, который, по всей видимости, являлся боспорским царем Асандром. Следова­тельно, Аспург, будучи через свою мать Динамию потомком Мит­ридата Евпатора, имел все права на боспорский престол.

Благодарственный дар Афродите сделан по поводу неизвестно­го нам события. Почему именно этой богине? Афродита с самого начала колонизации этого региона была главной богиней гречес­ких переселенцев. При этом культ Афродиты Урании, владычицы Апатура, был распространен исключительно на Боспоре. Многие исследователи считают, что он произошел от слияния культов Афродиты и местной скифо-сарматской богини Аргимпасы [87]. Сопоставление посвящения царя Аспурга и приведенного выше текста Страбона позволяет сделать вывод, что боспорский царь по­местил статую Эрота в качестве благодарственного дара Афродите Урании в один из важнейших храмов государства.

Краснолаковый кувшин. Боспорское царство. I в. н.э.

Надпись из Фанагории ставит точку в этих дискуссиях. В ней прямо говорится, что Аспург был сыном Асандроха, который, по всей видимости, являлся боспорским царем Асандром. Следовательно, Аспург, будучи через свою мать Динамию потомком Митридата Евпатора, имел все права на боспорский престол.

В соответствии с принятой во времена Митридата VI Евпатора традицией царь называется великим. Затем используется типичная для Боспора титулатура, показывающая лояльность царя по отношению к Риму — «друг цезаря и друг римского народа». Практически все боспорские цари начиная с середины I в. н.э. были пожизненными первосвященниками культа римских императоров. Английский исследователь Ф. Миллар отмечает, что в этом отношении боспорские правители были уникальны среди зависимых от Рима царей — из поколения в поколение они таким образом публично демонстрировали свою преданность императорам. Далее в надписи перечислены титулы царя, которые свидетельствуют о его патриотизме.

Постамент Савромата II

Самой крупной по размерам находкой оказался мраморный постамент под статую. Его высота 1,47 м. На верхней площадке постамента сделаны углубления для ног. Фигура стояла, опершись на прямую левую ногу, тогда как правая была согнута и отставлена назад. Правой рукой человек опирался на какой-то предмет вроде посоха, для которого в переднем левом углу поверхности поста­мента имеется небольшое углубление. В верхней части лицевой стороны постамента сделана десятистрочная надпись: «В добрый час. Происходящего от предков царей, великого царя Тиб(ерия) Юлия Савромата (его статую), сына царя Реметалка, друга це­заря и друга римлян, благочестивого, любящего свое отечество, пожизненного первосвященника августов, благодетеля отечества и основателя, Юлий Менестрат, архикойтонит, своего бога и вла­дыку почета ради (поставил)». Под надписью в довольно высоком рельефе дано изображение быка. Разъяренное животное привязано веревкой к кольцу, его туловище обвязано лавровым венком. Оче­видно, бык приготовлен для жертвоприношения.

В этой надписи использована самая полная титулатура, извест­ная для боспорских царей. Прежде всего подчеркивается его пря­мая связь с царственными предками. В соответствии с принятой во времена Митридата VI Евпатора традицией царь называется великим. Затем используется типичная для Боспора титулатура, показывающая лояльность царя по отношению к Риму — «друг цезаря и друг римского народа». Практически все боспорские цари начиная с середины I в. н.э. были пожизненными первосвящен­никами культа римских императоров. Английский исследователь Ф..Миллар отмечает, что в этом отношении боспорские правители были уникальны среди зависимых от Рима царей — из поколе­ния в поколение они таким образом публично демонстрировали свою преданность императорам [88. Р 170-171]. Далее в надписи перечислены титулы царя, которые свидетельствуют о его патри­отизме.

Надпись датируется временем царствования Тиберия Юлия Сав­ромата II, который правил на Боспоре с 173/174 по 210/211 гг. Теперь обратимся к титулатуре боспорского царя. В надписи ис­пользованы два широко распространенных на территории импе­рии (особенно в ее восточных регионах) титула, которые свиде­тельствуют о его лояльности по отношению к Риму — «друг цезаря и друг римского народа». Уже в течение многих десятилетий уче­ные пытаются уточнить их содержание. В русскоязычной литера­туре господствует мнение о том, что рассматриваемые титулы со­ответствовали латинскому выражению amicus imperatoris populique Romani.Тем более что в одной из боспорских надписей, выбитой на латинском языке и посвященной предку Савромата II — Савромату I, использовано именно это выражение (Корпус боспорских над­писей. М., 1965. С. 46). Эти титулы боспорские цари могли носить только после подписания соответствующего договора с Римом, который свидетельствовал об определенной зависимости Боспора. Причем такой договор не был наследственным и каждый царь дол­жен был подписывать его заново. Однако некоторые исследователи

скептически относятся к тому, что боспорские цари юридически оформляли свою зависимость от Рима. Например, Б. Функ считает, что если латинская формула amicus imperatoris populique Romani представляет собой твердо установившуюся составную часть офи­циальной титулатуры, то ее греческий вариант является более описательным и применяется не всегда последовательно. Нередки случаи, когда в греческом варианте этой формулы имеется только один элемент. Отсюда следует заключение, что греческий вариант не представляет собой строгой юридической формулы и отражает латинскую формулу лишь приблизительно и скорее всего внешне. Поэтому титулы «друг цезаря и друг римского народа» в титулатуре боспорских царей Функ не рассматривает как отражение юриди­чески оформленного акта [89].

Вопрос о том, подписывал ли каждый новый царь Боспора дого­вор с Римом и был ли он обязан носить титулы «друг цезаря и друг римского народа» или делал это добровольно, решить однозначно трудно. В послемитридатовскую эпоху новые правители Боспора, начиная с Фарнака, пытались отстоять в течение какого-то вре­мени независимость своего царства от Рима и даже расширить ■ его границы. Однако очень быстро стало ясно, что противо- северного побе­режья Понта — варварская угроза была, по-ви­димому, велика. Более того, начиная с середины II в. н.э. боспорские цари получали на эти цели от римской администрации ежегодные субсидии [88. Р 164]. Поэтому Боспор стал едва ли не единственным среди восточ­ных царств, которое так никогда и не вошло в состав какой- либо римской провинции [88. Р 163]. С другой стороны, над Боспорским царством всегда висел дамоклов меч римского вторжения в случае, если бы императора что-то не устроило в политике царя. По этой причине Боспор вынужден был признавать свою вассальную зависимость. Соответственно, боспорские цари должны были демонстрировать свою лояльность по отношению к Риму и императору. Это на­шло отражение в использовании царями «проримской» титулатуры, широко распространенной по всей импе­рии, принятии ими имен римских императоров Тиберий и Юлий, а также в пожизненном выполнении обязанностей первосвященников культа императоров. Вероятно, в Пантикапее, столице государства, был построен храм, где отправлялся этот культ. Как бы то ни было, существование такого храма (кесариона)

Терракотовая марионетка участника мистерии с рыбой в руках. Боспорское царство. III в. до н.э.

Мраморное двухъярусное надгробие с изображением всадников. Таманский полуостров. Первые века нашей эры

зафиксировано надписью первой половины II в. н.э. в Фанагории (Корпус боспорских надписей. М., 1965. С. 1050). Надписи не дают нам определенной информации о подписании специальных дого­воров об amicitiaмежду Римом и Боспором. Но в любом слу­чае совершенно очевидно то, что хотя Боспор и не вошел в состав какой-либо провинции Рима, он находился в его полном подчинении [90].

Весьма интересна надпись, вырезанная на мраморном постаменте под статуей. Постамент состоял из двух час­тей, из которых найдена только верхняя. По-видимому, постамент был высоким, о чем говорят большие размеры букв (3,5-4 см), которые могут читаться с большого рас­стояния. Надпись гласит: «Гипсикрат, жена царя Митри­дата Евпатора Диониса, прощай». Из текста следует, что постамент со статуей был надгробием жены понтийс­кого царя Митридата VI Евпатора. Однако почему жена

царя носит мужское имя Гипсикрат? Насколько известно, у понтийского царя была традиционная сексуальная ори­ентация [91]. Мы вряд ли смогли бы правильно интерпре­тировать текст надгробия, если бы не фрагмент Плутарха из его биографии известного римского политического и военного деятеля Помпея (Plut. Pomp. 32). Вот что писал Плутарх о последней битве царя Митридата с римляна­ми: «Сам Митридат в начале сражения вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот быстро рассеялся и царь остался всего

лишь с тремя спутниками. Среди них находилась его наложни­ца Гипсикратия, всегда проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл ее Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала утомления

что надгробие принадлежало жене царя Гипсикратии, которая, по мнению Плутарха, была наложницей Митридата VI Евпатора. Таким образом, надпись подтверждает свидетельство Плутарха о том, что Митридат называл свою жену или наложницу мужским именем. Этот факт был известен тем, кто установил надгробие в Фанагории.

Сам Митридат в начале сражения вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот быстро рассеялся и царь остался всего лишь с тремя спутниками. Среди них находилась его наложница Гипсикратия, всегда проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл ее Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала утомления от долгого пути и не уставала ухаживать за царем и его конем...

от долгого пути и не уставала ухаживать за царем и его конем...» (пе­ревод ГА. Стратановского). Из этого фрагмента становится ясно,

Надгробие Гипсикратии

Еще один важный вопрос: почему Гипсикратия была похоронена в Фанагории? За ответом нужно обратиться к Аппиану (Арр. Mitr. 108; см.: Oros. VI, 5, 2). Он рассказывал, что Фанагория подняла про­тив Митридата восстание. Царский гарнизон в городе был перебит, а пятеро детей Митридата были захвачены в плен [92]. Для их спа­сения царь послал из Пантикапея корабли. Гипсикратия либо на­ходилась в Фанагории вместе с детьми Митридата, либо прибыла туда на корабле из столицы для их спасения. Очевидно, она погибла в Фанагории во время этого восстания.

Продолжающиеся археологические исследования на крупней­шем в нашей стране античном памятнике, без сомнения, предо­ставят в распоряжение ученых новые данные по древней истории Юга России.

3.5.