Дон и Приазовье в античной мифологии

Всякая попытка научного анализа легенд и преданий, всякая критика представлений древних с позиций сегодняшнего знания будет ничем не оправданной жестокостью по отношению к наив­ным верованиям древнего человека, для которого мифы и легенды были частицей окружающего мира, его реалиями.

Как правило, предания Донского края не выходят за пределы истории казачества. Наверное, это объяснимо, но не верно. Ведь ранние пласты донской мифологии лежат глубоко в истории на­родов, населявших этот край в древности. Наиболее отдаленные из дошедших до нас преданий относятся к 1 -му тыс. до н.э. Широко распространенными в те времена были мифические сказания об амазонках и женоуправляемых савроматах. Это целый цикл мифов, который отражал матриархатные традиции и своими корнями уходил в седую общечеловеческую древность (их отголоски за­метны еще в русских былинах «Добрыня и Настасья», «Дон и Непра Королевична», содержащих сюжеты женоборчества).

Битва греков с амазонками.

350 г. до н.э.

Уже на рубеже VII-VI вв. до н.э. на берегах Азовского моря, извест­ного грекам под именем Меотийского озера, появились греческие поселения, стали завязываться отношения с проживавшими на Дону варварами — скифами и родственными им савроматами. Это дока­зывают археологические находки: с середины VI в. до н.э. в погре­бениях варваров стали появляться греческие амфоры и украшения. С возникновением на рубеже V-IV вв. Елизаветовского поселения и в III в. до н.э. — торговой фактории Танаис связи греческого мира со степью беспрерывно развивались и не прекращались вплоть до нашествия гуннов. В результате этого почти тысячелетнего контакта шло активное взаимопроникновение культур, мифологий, морали и этики, представлений о мире и о причинности явлений и т.д.

Что же рассказали древние первопроходцы Меотиды? Азовское море, известное грекам с глубокой древности, они называли мате­рью понта Эвксинского — Черного моря, так как первое, изливаясь, наполняло чашу второго.

Древнее греческое название Кавказских гор — «ложе Борея». Бо­рей, бог северного ветра, крылатый и длинноволосый, отличался пристрастием к похищению женщин. В античной мифологии ши­роко распространен миф о похищении им Орифии, дочери атти­ческого царя. Влюбившись в Хлориду, дочь Арктура, он также похи­тил ее и принес на гору Нифат (в Армении, у истоков реки Тигр), где от их брака родился сын. Именно с этой экзотической привычкойгреческого бога связано древнее название Кавказских гор.

Свое теперешнее название горы получили от имени пастуха Кавказа, павшего жертвой гадания Прометея. По мифу, Кронос, отец Зевса, после поражения гигантов бежал на вершину «Бореева ложа» и спрятался там, превратившись в крокодила. Прометей убил пастуха по имени Кавказ и, гадая по его внутренностям, установил местопребывание Кроноса. Зевс низверг отца в Тартар, а Прометея, согласно одной из версий, за жестокосердный поступок приковал к скале и обрек на мучения. А горы переименовали в честь невинно погибшего пастуха.

Керченский пролив был известен грекам под названием Кимме­рийской переправы, или Боспора Киммерийского. Именно здесь, по преданиям, воспринятым античными авторами у местных вар­варов, киммерийцы, преследуемые скифами, переправились из Тавриды (Крымского полуострова, названного так по имени оби­тавшего там в древности народа — тавров) на Черноморское побе­режье Кавказа.

Согласно одной из путаных версий, воинственные скифы, прибыв в Азово-Черноморские степи, застали там коренное на­селение — киммерийцев. Перед лицом опасности киммерийские цари собрали народное собрание. Мнения разделились. Народ вы­ступал за то, чтобы оставить свою землю без боя и переселиться, цари же стояли за решительную борьбу с захватчиками, так как, по мнению Геродота, они лучше понимали то, что их ждет на новых землях. И вот, не придя к единому мнению и не желая обрекать себя на изгнание, цари разделились на две группы и вступили в сражение между собой — таким странным способом в древнос­ти выбиралось решение. Некоторые историки склонны видеть в этой борьбе отголоски внутренних противоречий, ослабивших накануне нашествия скифов некогда могущественных киммерий­цев. Итак, вожди вступили в сражение, в ходе которого истребили друг друга. Всех погибших в этой схватке царей народ похоронил, насыпав над ними большой курган. Еще в середине V в. до н.э. этот курган был виден у реки Тираса (древнее название Днестра). Затем киммерийцы через Керченский пролив, по Черноморскому побережью Кавказа бежали в Малую Азию, где приняли участие в сложных политических событиях региона. Позже, разгромлен­ные скифами, они навсегда исчезли с исторической арены. Место же переправы киммерийцев сохранилось в названии пролива.

Панорама Керченского пролива

У Эсхила, греческого трагика VI в. до н.э., есть другая версия про­исхождения этого названия, такая же путаная и непоследователь­ная, но весьма любопытная. Одна из героинь греческой мифологии Ио (та самая Ио, от которой ведут свой род Данай, Египет, Геракл и другие герои), дочь Инахо и возлюбленная Зевса, подверглась преследованиям Геры, ревнивой супруги царя богов.

Сколь ни фантастичны две эти версии, в них все же есть общая роднящая их деталь — название пролива происходит от пере­правы. Само слово «боспор» восходит к греческому «переправа», а использование этого пролива для переправы объясняется физи­ко-географическими особенностями местности и неоднократно подтверждалось античными авторами. Геродот утверждал, что «море здесь и весь Боспор Киммерийский замерзают так, что скифы, живущие по ту сторону рва, выступают в поход по льду и на своих повозках переезжают на ту сторону до земли синдов». Ему вторил Страбон: «...сила морозов лучше всего видна из того, что около устья Меотиды по проливу из Пантикапея в Фанагорию проезжают на повозках, так что тут бывает не канал, а сухой путь». Климат этих мест, для нас достаточно мягкий, для греков, рожден­ных в субтропиках, казался необыкновенно суровым. Эратосфен, известный географ конца III — начала II в. до н.э., привел такую эпиграмму пантикапейцев на лопнувшей от мороза гидрии (брон­зовый сосуд для воды), посвященной в храм богу Асклепию: «Если кто из людей не верит, что у нас делается, пусть убедится, взглянув на гидрию, которую не как прекрасное приношение богу, но как доказательство суровости зимы поставил жрец Стротий».

обитают в этой стране: вечно у них холодный снег и пронизыва­ющий мороз; а когда настанет otветров страшная стужа, своими глазами увидишь умирающих коней или мулов или ночующих под открытым небом овец; даже сами люди, которые остались под теми ветрами, не уцелели бы невредимыми; но они, запрягши повозки, удалятся в другую страну, а свою землю оставляют на волю ветров, которые, неистовствуя страшными порывами, сотрясают землю и поросшие соснами горы».

Для греков, приезжавших из Понта по морю в Меотиду, важны­ми пунктами на правой, азиатской, стороне были Кепы, Фанагория и Гермонасса — древние греческие города Таманского полуострова. В настоящее время города частично исследованы и дают представ­ление о бытовавших здесь культах. Особо почитаема в этих местах была Афродита Апатура. В Кепах и в округе Фанагории найдены пли­ты с посвятительными надписями в честь богини. Афродите Урании (Урания — дочь Урана), владычице Апатура, покровительнице родо­вых связей, были посвящены специальные празднества Апатурии.

По одной из версий, по-видимому бытовавшей на Тамани, Аф­родита родилась из упавших на землю капель крови оскопленного Кроносом отца Урана. Связанная рождением с землей и божест­венной кровью (Гея — «земля», Уран — «небо»), Афродита Урания олицетворяла подземные — хтонические и небесные — божествен­ные силы и чаще всего изображалась в виде змеи или змееногого существа. Эти греческие представления наслоились на бытовавшее у туземного населения почитание змееногой богини, результатом чего и стало появление культа.

Грифон. Рельеф. II в. н.э.

Слияние греческих и местных представлений укреплялось еще и редким соответствием местной природы характеру мифологи­ческих представлений греков.

Грязевые вулканы на Тамани, в древности разделенной на ряд островов со сложной системой проток, озер и лиманов, создавали

особый мрачный хтонический фон этой местности, поэтому су­ществование здесь культов божеств, связующих два мира, вполне объяснимо. В этом плане вспоминается еще один любопытный таманский сюжет.

В 1958 г., при разведочных раскопках на Майской горе, еще в XIX в. называвшейся Блевакой, между двумя кратерами грязевых вулка­нов было обнаружено около 800 обломков протом и статуэток, спрятанных в естественном углублении почвы. Это изображения богинь Коры, Деметры, Артемиды и Афродиты, относившиеся, по-видимому, к инвентарю храма, возможно, древнего святилища Артемиды Агротеры, известного в этих местах по эпиграфическим памятникам. Артемида в глубокой древности нередко отождествля­лась с Гекатой — богиней мрака и ночных видений. Это древнее хтоническое божество, почитавшееся самим Зевсом, покровитель­ница людей в их повседневных заботах, характерных для насе­ления как раз этой местности, — охоте, пастушестве, разведении коней, войнах, а также покровительница покинутых влюбленных. Она изображалась блуждающей среди мертвецов и привидений в сопровождении своры собак, с пылающим факелом в руках и змеями в волосах. Образ богини как нельзя лучше гармонировал с характером этой дикой местности. Не случайно поэтому местный культ Артемиды Агротеры воспринимался приезжими купцами как культ Гекаты. С этим древним культом связаны любопытные пред­ставления, переданные Плутархом в сочинении «О названиях рек и гор и их произведениях».

«В реке Антиките (ошибочно названной Плутархом Фасилом. — С.Л) растет лоза, называемая белолистником; ее ищут во время мис­терий Гекаты в самом начале весны, на рассвете при боговдохнов­ленном пении пеана. Ревнивые мужья срывают лозу и разбрасыва­ют вокруг брачного ложа, охраняя, таким образом, чистоту своего брака. Дело в том, что если какой-нибудь нечестивец в пьяном виде слишком далеко зайдет в своей дерзости и войдет в такое место (где разбросан белолистник), то лишается здравого рассудка, тотчас же перед всеми признается во всем, что он беззаконно совершил или намерен совершить. Присутствующие схватывают его, зашивают в кожу и бросают в так называемые «Уста нечестивых» (грязевой вулкан.— С.Л): это отверстие круглой формы, похожее на колодезь; спустя десять дней оно выбрасывает брошенное в него тело, пол­ное червей, в Меотийское озеро; тут вдруг налетают во множестве коршуны и начинают терзать труп».

Далее вдоль побережья Меотиды эллинам были известны Ма­лый Ромбит — Ахтарский лиман и Большой Ромбит, отождест­вляемый с Бейсугским лиманом, где существовало множество пунктов для заготовки рыбы. Побережье было заселено отчасти меотами — дальними родственниками адыгов, отчасти сарматами и савроматами.

Изобилие рыбы в этих местах, богатые уловы и активная торгов­ля рыбой привели к появлению легенды о «промысловом догово­ре». Аристотель мельком упоминал об этой легенде, не давая ника­кого комментария: «У Меотийского озера волки, говорят, приучены

Статуэтка Гермеса. Ill в. н э.

оставив предсмертную записку, в которой обвинила Ипполита в насилии. Тезей проклял сына и призвал Посейдона (в имени бога водной стихии и покровителя коней слышен тот же иранс­кий корень — «дон») покарать его. Ипполит погиб, растоптанный собственными конями. Близок этим легендам и сюжет другого греческого мифа — о Беллерофонте.

Для греческой мифологии и цивилизации вообще характерно ревнивое отношение к браку. Брак находился под контролем ре­лигии. Неженатый мужчина подвергался мерам общественного воздействия. Так, в Лаконике существовал обычай, по которому раз в год спартиатов, достигших брачного возраста и не вступивших в брак, прогоняли по улицам Спарты под свист, шутки и удары плетьми или лозой преследовавших их женщин. Складывается впечатление, что миф о Танаисе создан целиком под воздействи­ем греческой мифологии и традиций, ведь отношение амазонок к браку было отличным от обычаев моногамной семьи. Но это не так. До нас дошел другой похожий сюжет, местное, приазовское происхождение которого более вероятно.

Согласно этой легенде, один из скифских царей имел прекрасную кобылицу, дававшую замечательное потом­ство. Царь решил получить необыкновенный приплод и с этой целью подпустил кобылицу к одному из ее лучших потомков. Но мать и сын узнали друг друга. Тогда царь велел к следующей встрече накрыть голову кобылицы мешком. Не­узнанная, она сошлась с жеребцом. Когда с кобылицы сняли мешок и сын узнал мать, благородного коня объял ужас. Он ус­тремился к утесу и бросился с него в воду. Похоже, что греческий вариант мифа о названии реки возник на основе этого местного предания.

В пересказанных мифах много общего. Это инцестная связь или влечение, возникающие по воле бога или человека, попытка уйти от рока и, наконец, смерть от водной стихии. Возможно, что в формировании этих сюжетов сыграли роль пока неизвестные нам общие представления предков скифов и греков.

Инцестные сюжеты широко распространены в мифологии, и не случайно — у разных народов в качестве морализующих мотивов существовали восходящие к глубокой древности табу. К таким табу относятся и близкородственные половые связи. В развитых мифологиях эти темы представлены антропомор­фными сюжетами, часто сопровождающимися убийством отца или другого родственника, что усугубляло тяжесть преступления. В мифах на эту тему отсутствует злонамеренность, инцест со­вершается по неведению. В пересказанном античными авторами скифском сюжете табуированная тема передана с помощью зоо­морфных форм. Конь, наиболее почитаемое кочевниками живот­ное, противится инцесту. Зооморфность сюжета подчеркивает его глубокую древность.

Появление половых ограничений и запретов — одно из древ­нейших достижений человеческого общества. Их святость и не­пререкаемость решительно отстаивались. Нарушение широко рас­

пространенных норм поведения реликтовыми народами оцени­валось как признак глубокой отсталости, примитивности форм общественной жизни. Геродот с сарказмом писал о среднеазиатс­ких родственниках скифов — массагетах: «...каждый из них берет в жены одну женщину, но живут они с ними сообща... Так, когда массагет почувствует влечение к какой-нибудь женщине, то вешает свой колчан на ее кибитке...» Еще большему презрению со стороны греков подвергалось одно из северопричерноморских племен — моссиники, которым, по сообщению Аполлония Родосского, «не известен даже брачный стыд: как свиньи на пастбищах, ничуть не стесняясь присутствующих, они на голой земле вповалку соединя­ются с женщинами в любовных объятиях». Безнравственность этих народов поражала многих античных историков и географов.

С моссиниками связано и частое упоминание в источниках обы­чая, получившего в этнографии название «кувада» (от французско­го couver — «высиживать яйца»). Происхождение обычая относится к глубокой древности. В историческое время его связывали с пере­ходом от материнского рода к отцовскому и объясняли стремле­нием мужчины заявить свои права на ребенка, закрепить за своим потомством право наследования. Заключался же он в следующем. Задолго до рождения ребенка отец изображал беременность: пре­кращал выполнять тяжелые работы, у него увеличивался живот, всем своим видом он изображал тяготы этого специфического женского состояния. Во время родов, происходивших втайне, отец также разыгрывал роды — мучался и страдал, как роженица. Затем новорожденного подкладывали отцу, благополучно «разрешив­шемуся от бремени», и ему оставалось лишь счастливо улыбаться и принимать поздравления.

Эти своеобразные обычаи резко отличались от традиций и привычек самих греков и потому сразу же фиксировались их пытливым взором. Часто при многократной передаче из уст в уста впечатления о такого рода непонятных обычаях деформировались, уходили от действительности и воспринимались скорее как миф или легенда.

Свадебные обычаи донского населения не отразились в гре­ческой традиции, что само по себе указывает на близость на­блюдаемых эллинами обрядов и правил их привычкам. Гораздо больше находим сведений об особенностях свадеб и браков у савроматов, живших на Дону в VI—IV вв. до н.э. Так, известен фрагмент исторического сочинения, в котором со значитель­ными подробностями и с упоминанием реальных исторических лиц описывается история любви двух молодых людей. Но свя­зывать ее с Доном можно лишь с большой осторожностью. Эта осторожность объясняется тем, что после походов Александра Македонского в античной географии произошло наложение од­ного названия на разные реки. Биографы Александра, стремясь возвеличить его имя и подвиги, наивно верили, что полководец, разгромив Персию, вышел в Среднюю Азию и дошел до Тана- иса, разгромив живших на Правобережье скифов. Здесь много вполне понятных совпадений: среднеазиатские племена саков,

с которыми воевал Александр, родственны скифам по языку, куль­туре, быту, одежде, вооружению, тактике боя и т.д. Понятно, что среднеазиатские реки превратились в Танаис. Чтобы совместить нижнее течение Танаиса, хорошо известное эллинам, с верхним, география рисовалась такой: Танаис берет свое начало в горах Кавказа (ведь Памир — продолжение Кавказа) и в своем верх­нем течении направляется на север, а затем круто поворачивает на запад и впадает в Меотиду. Поэтому в источниках конца IV в. до н.э. под названием «Танаис» могут значиться разные реки.

Легенда, о которой пойдет речь, очень близка по духу иранским лирическим рассказам и, очевидно, выходит из общей для скифов, савроматов, саков и персов среды. В ней есть шарм восточного лю­бовного романа. Если отвлечься и забыть, что источник относится к рубежу IV-III вв. до н.э., можно легко поддаться ощущению, что пе­ред нами сюжет средневековой переднеазиатской повести. История передана Харесом Митиленским, служившим в армии Александра Македонского. «У Гистаспа, — пишет Харес, — был младший брат За- риадр... Владел же Гистасп Мидией и нижней страной (то есть Перси- дой. — С.Л) а Зариадр — областью, лежащей выше Каспийских ворот до Танаиса... У Омарта, царя Маратов (народа с таким названием не зарегистрировано в других источниках; есть предположение, что это испорченное написание другого этнонима — сарматы.— С.Л), живших по ту сторону Танаиса (то есть левом берегу Дона.— С.Л), была дочь по имени Одатида». Прекрасной Одатиде приснился чудный сон, в котором она встретила и полюбила стройного юношу. Ночным де­вичьим видением оказался Зариадр. Зариадру в свою очередь во сне

Светильники с эротическими сюжетами. 11-1 вв. до н.э.

Спящий Эрот.

Первые века нашей эры

явилась Одатида, и им овладела необыкновенная страсть. Зариадр отправил к Омарту послов со словами дружбы и поисками родства. Но сватовство оказалось неудачным, и не потому, что предложение было не по достоинству. У Омарта не было мужского потомства, и oн хотел выдать дочь за одного из своих близких родственников (так же наследовал престол Дарий, женившись на Атосе,— любопыт­ная деталь из истории права наследования древних иранцев: право наследования власти и состояния передавалось через женщину, правда, в случае если не было прямого мужского потомства; явный пережиток матриархата). Вскоре Омарт, «собрав со всего царства династов, друзей и родственников, устроил брачное пиршество, не сказав заранее, кому он намерен отдать дочь». Когда пир был в самом разгаре, отец подозвал Одатиду и сказал, чтобы слышали все: «Мы, о дочь моя Одатида, справляем теперь твою свадьбу. Итак, оглянувшись кругом и осмотрев всех, взяв затем золотой фиал и наполнив его, дай, кому хочешь быть женой: ибо его женой ты и назовешься». А она, оглядев всех, отошла, обливаясь слезами и пы­лая желанием видеть Зариадра: ибо заранее послала ему известие, что скоро свершится ее брак». Зариадр, получив тайное известие, ночью покинул свой лагерь на Танаисе и, с одним лишь возницей проскакав расстояние в 800 стадий, незаметно приблизился к месту стоянки отца Одатиды (в источнике это место названо деревней). Оставив возницу и переодевшись в скифский плащ, он отправился к месту празднества. Во дворе он увидел девушку, приготавливав­шую вино в фиале. Узнав друг друга, они совершили побег. Когда похищение открылось, преследование было бесполезным. «Любовь же эта, — писал Харес Митиленский, — пользуется известностью у населяющих Азию варваров и ставится очень высоко: миф этот изображается на картинах в святилищах и дворцах, а также и в час­тных домах, и своим дочерям многие династы дают имя Одатида» (Харес Митиленский. История Александра. Кн. X. Фр. 17).

Свадебный обряд, когда женщина на пиру по своему желанию определяет избранника, брак, в котором женщина является но­сительницей наследственной власти, — отличительные черты социальной организации древнего населения Подонья-При-азовья.

Глава 241

5.1.4.