Ближневосточный курс США и реакция на него Арабского мира

Нынешнее состояние Арабо-мусульманского мира в определенной сте­пени зависит от воздействия со стороны США. На современном этапе для Вашингтона характерно возрастание на шкале внешнеполитических интере­сов значения этого неспокойного региона, играющего особую роль в систе­ме международных отношений.

После событий 11 сентября 2001 г. фактически начался новый этап в американской внешней политике, суть которой — провозглашение борьбы в глобальном масштабе с терроризмом и странами, поддерживающими его. Ближневосточная политика администрации Дж. Буша и, в частности, воен­ная акция США в Ираке уже стали объектом внимания со стороны полито­логов ^l. Опубликован целый ряд работ, авторы которых с разных концептуа­льных позиций подходят к освещению правомерности, причин и мотивов вторжения американцев в Месопотамию, его влияния на глобальную и ближневосточную системы международных отношений ^[170][171].

Ближневосточная политика США может рассматриваться и как само­стоятельный феномен, и как частный случай общих попыток воспроизве­дения центростремительной сети международных связей, подчиненной национальным интересам каждого из субъектов, несопоставимых по их силовым потенциалам и «гравитационному могуществу» — потенциа­льной способности формировать вокруг себя систему связей зависимости.

Война с международным терроризмом и распространением оружия мас­сового уничтожения была провозглашена в ежегодном послании президента Дж. Буша («О положении страны») 29 января 2002 г. важнейшей целью внешнеполитической и военной стратегии США. Американский президент заявил в обращении к обеим палатам Конгресса: Америка находится в сос­тоянии войны с терроризмом и не может останавливаться на пути в борьбе с этой угрозой ¹. По данным министерства обороны США, члены Аль-Каиды находятся в 68 странах, а на территории более десятка государств остаются лагеря подготовки террористов.

Ближневосточное направление является одним из важнейших внешне­политических приоритетов США. В п. 3 законопроекта о развитии Большо­го Ближнего Востока и Центральной Азии подчеркивается: «Война с терро­ризмом требует, чтобы Соединенные Штаты считали Большой Ближний Восток и Центральную Азию стратегическим регионом со своими специфи­ческими динамиками развития политики, экономики и безопасности» ^{[172][173][174]}.

При этом провозглашение официальным Вашингтоном борьбы с меж­дународным терроризмом как приоритетной задачи внешней политики трансформировало систему отношений США с ближневосточными государ­ствами. Характер этих отношений во многом стал определяться степенью поддержки тем или другим государством американской кампании по борьбе с терроризмом. Президент Дж. Буш в этой связи заявил в 2002 г.: «Наша страна, ведя войну с терроризмом, будет придерживаться доктрины “или вы с нами, или против нас”» ^[175].

Поддержка арабскими государствами борьбы с терроризмом на внут­реннем уровне должна, по мнению администрации Дж. Буша, осуществля­ться по крайней мере в двух плоскостях: 1) борьбы (в том числе и силовыми методами) с террористическими организациями: американский президент прямо предупредил, что если правительства этих стран не ликвидируют их, США возьмут решение этой задачи на себя; 2) осуществления экономичес­ких и политических реформ, призванных создавать предпосылки для иско­ренения источников терроризма как явления.

Участие в борьбе с международным терроризмом Вашингтон рассматри­вает как определяющий принцип в отношениях с другими, в особенности мусульманскими государствами. Это привело к определенной переоценке отношений (по крайней мере имеются признаки такой переоценки) с неко­торыми традиционными союзниками США на Ближнем Востоке — напри­

мер, с Саудовской Аравией.

Провозглашение официальным Вашингтоном борьбы с международ­ным терроризмом приоритетной задачей американской внешней политики коренным образом изменяет концептуальное видение Соединенными Шта­тами Ближнего Востока. В противоположность своим предшественникам, администрация Дж. Буша-младшего в основу своей ближневосточной стра­тегии положила не урегулирование арабо-израильского конфликта как клю­чевой проблемы региона, а решительную борьбу с исламским терроризмом и государствами, отнесенными Белым домом к «оси зла», что обусловило существенное уменьшение его активности в деле разрешения арабо-из­раильского конфликта.

В отличие от политики периода «холодной войны» и первого десятиле­тия после распада СССР, сориентированной на стабилизацию Ближневос­точного региона, нынешняя американская администрация взяла курс на трансформацию Ближнего Востока. Согласно ее заявлениям, только мас­штабная социально-экономическая и политическая трансформация араб­ских стран может стать адекватным ответом на угрозы Ближневосточному региону и привести к искоренению здесь первопричин терроризма, создать необходимые предпосылки для решения важнейших проблем региона, в том числе — и для урегулирования арабо-израильского конфликта. Осно­вой для такого утверждения является весьма спорный тезис о том, что де­мократии не воюют, что «свободные государства не поддерживают террор, свободные нации не атакуют своих соседей, свободные нации не угрожают миру оружием массового уничтожения», а следовательно, безопасность США и его ближневосточных союзников зависит «от распространения личной свободы» ^[176].

Официальным Вашингтоном обосновывается мнение, что на Ближнем Востоке возможен лишь «демократический мир» (то есть мир между демок­ратическими государствами), что только он может стать справедливым и продолжительным. Если следовать этой логике, достижение такого мира возможно лишь в условиях развертывания процесса демократизации в араб­ских странах, и, в частности, формирование демократических режимов в Палестинской Автономии и Сирии. По мнению республиканской админи­страции США, недостаток демократии в регионе является основным источ­ником местного терроризма. «До тех пор, пока Ближний Восток остается зо­ной тирании, отчаяния и гнева, — подчеркивал президент США, — он будет

продуцировать людей и движения, которые угрожают безопасности Амери­ки и ее друзей. Вот почему Америка будет придерживаться стратегии рас­пространения свободы повсюду на Ближнем Востоке» ^l. Внедрение демок­ратии трактуется администрацией Дж. Буша «как альтернатива террору и насилию» ^[177][178], а некоторыми американскими политиками и вообще рассмат­ривается как создание «альтернативы для умеренных мусульман повсюду в мире..., что изменит историю.., лишив власти радикальный ислам» ^[179].

До событий 11 сентября 2001 г. распространение демократии на Ближ­нем Востоке не провозглашалось приоритетной задачей американской по­литики в этом регионе. Отсутствие демократии зачастую использовалось США как предлог для давления на арабские государства, которые Вашин­гтон считал недружественными, при том, что такое давление на арабские страны с недемократическими режимами было важным инструментом как обеспечения стабильности в Ближневосточном регионе, так и реализации американских интересов.

Такой двойственный непоследовательный подход к проблеме демокра­тизации Арабского Востока позволил арабским политологам утверждать, что в период, предшествовавший сентябрьским атакам на Нью-Йорк и Ва­шингтон, «американская политика относительно демократии в регионе яв­ным образом включала в себя...

Концепция «Большого Ближнего Востока» акцентирует на том, что про­цесс демократизации должен касаться не только недружественных Соеди­ненным Штатам государств, но и традиционных союзников Вашингтона. Дж. Буш-младший подчеркивал, что США будут бросать вызов врагам ре­форм, противостоять тем, кто поддерживает терроризм и требовать повыше­ния демократических стандартов от американских союзников в регионе^[181].

Таким образом, демократизация Ближнего Востока рассматривается официальным Вашингтоном в качестве инструмента трансформации регио­на, конечной целью которой представляется формирование такого внутрен­него состояния структурных элементов (государств) и их отношений, когда система не продуцирует условий для воспроизведения источников, порож­дающих терроризм (в частности, антиамериканский). Речь идет о формиро­

вании такого типа стабильности, при котором именно США будут иметь возможность контролировать структурный ресурс Ближнего Востока, приобретая таким образом способность влиять на поведение того или иного элемента его системы. В этом смысле нельзя не согласиться с утверждением французского политолога Ж. Жюльяра, отметившего, что Америка «не хочет больше партнеров, а ищет лишь клиентуру» ^l.

Американская модель «демократизации» Ближнего Востока, этой сер­дцевины мусульманско-афразийской цивилизации, основывается на: 1) до­пущении, что демократия в мусульманском мире, в частности, в арабских странах, в принципе возможна ^[182][183]и 2) декларировании, что демократизация, вестернизация и модернизация суть разноплановые понятия, между которы­ми не существует прямой зависимости, и «демократическими государствами могут быть конституционные монархии, федеративные республики или пар­ламентские системы» ^[184].

Американский проект состоит из двух частей: «жесткой» и «мягкой» мо­делей демократизации. Если первая предусматривает инициирование и под­держку Соединенными Штатами политических и социально-экономичес­ких реформ, то вторая основывается на концепции «экспорта демократии» и применения силовых методов, в том числе и вооруженных сил, при ликви­дации режимов, которые, по мнению Вашингтона, поддерживают терро­ризм, представляют угрозу международной или региональной безопасности.

Обосновывая необходимость силового варианта «распространения де­мократии» в ближневосточном регионе, заместитель министра обороны США П. Вулфовиц писал: «Соединенные Штаты не способны провести страны через двери демократии, пока эти двери наглухо замкнуты тоталита­ристским засовом; лишь американская сила способна открыть их» ^[185]. Приме­ром реализации «жесткой» модели американского плана является военная акция США и их союзников в Ираке.

В концепции национальной безопасности США подчеркивается: «Наше внимание будет обращено в первую очередь на террористические организа­ции глобального характера и на любых террористов или на государства, ко­торые поддерживают терроризм, тех, кто делает попытки приобрести или использовать оружие массового уничтожения...» ^[186]Если непосредственно после 11 сентября 2001 г. Вашингтон вел борьбу против тех, кого назвал ви­новниками теракта — Аль-Каиды, то затем центр тяжести сместился в сто­рону противостояния с государствами «оси зла», якобы поддержающими терроризм и стремящимися к овладению оружием массового уничтожения. К ним были отнесены Иран, Северная Корея, а также Ирак, против которо­го 20 марта 2003 г. США начали масштабную военную акцию.

Среди политологов существует разнообразие мнений относительно при­чин войны США против Ирака, но в целом они выделяют несколько ключе­вых факторов. Экономический аспект войны США в Ираке связывают прежде всего с наличием там больших запасов нефти, достигающих 112,5 млрд барелей, что составляет свыше 11 % мировых запасов нефти и по количеству уступает в регионе лишь Саудовской Аравии. Приверженцы этой точки зрения аргументируют свою позицию ссылками на доклад Национа­льного Совета США о развитии мировой ситуации до 2015 г. (декабрь 2000 г.) и на опубликованную в мае 2001 г. энергетическую программу адми­нистрации Дж. Буша.

В первом документе прогнозируется существенное возрастание к 2015 г. расхода энергоресурсов в мире (прежде всего за счет Китая, Индии и Евро­пы), при том, что основным потребителем ближневосточной нефти может стать Восточная Азия, доля которой будет достигать 4/5 поставок оттуда энергоносителей. В то же время увеличение потребления нефти в США к 2040 г. должно достигнуть 23 млн барелей в день. Прогнозируемое обостре­ние борьбы за энергоносители определяет стремление США установить «контроль над ключевыми ресурсными регионами мира» «преимущественно с помощью военной силы» *.

При этом, с точки зрения С. Жижека, «было бы упрощением предпола­гать, что Соединенные Штаты собирались целиком и полностью завладеть нефтяной промышленностью Ирака». Более вероятным ему представлялось их стремление установить контроль над ней путем создания проамерикан­ского правительства, открывающего доступ американским инвестициям в нефтяную промышленность ^[187][188].

При ответе на вопрос: каким образом США и Великобритания будут ис­пользовать нефтяные ресурсы Ирака, мнения экспертов разделились. Выс­казывалось предположение, что будет использована так называемая каспий­ская модель, апробированная британской компанией «Бритиш Петролеум» в азербайджанском секторе Каспия, суть которой состоит в консервации нефтяных ресурсов при установлении полного контроля над ними. Приме­нив ее в Ираке, Соединенные Штаты и Великобритания могли бы создать нефтяные резервы глобального значения. Однако большинство аналитиков накануне военной акции склонялись к тому, что Вашингтон, наоборот, ак­тивизирует добычу иракской нефти. При этом эксперты были единодушны в оценке того, что США получат в свое распоряжение могущественный рычаг давления на ОПЕК для контроля над ценами на нефтяном рынке.

Еще одной экономической причиной войны США в Ираке стало стрем­ление Вашингтона предупредить возникновения масштабного кризиса аме­риканской экономики. Если такой кризис начался бы, то только в результа­те переоценки стоимости активов экономики страны. США могли бы, по мнению экспертов, утратить не менее 5 —10 трлн долл. Капитализация фон­дового рынка США оценивалась накануне войны приблизительно в 10 трлн долл. Поэтому снижение котировок всего на 1 % означало потерю

капитала в 100 млрд долл., что равнялась всем расчетным затратам на урегу­лирование иракского кризиса.

Еще одна из причин войны в Ираке состояла в том, что Вашингтон идентифицировал его как потенциальную угрозу США в ближневосточном регионе. С одной стороны, при рассмотрении вопроса в контексте снятия с Ирака санкций ООН реальной представлялась возможность укрепления ре­жимом С. Хусейна своего военно-технического потенциала и восстановле­ния в качестве регионального центра силы, представляющей угрозу для Израиля и опасность для интересов США. С другой стороны, Белый дом не устраивала и возможность формирования в перспективе (после снятия сан­кций) блока на Ближнем Востоке, основу которого составил бы союз между Ираком и Ираном. Такие опасения базировались на том, что в первые меся­цы 2003 г. был зафиксирован беспрецедентно высокий уровень сотрудни­чества между этими двумя странами в вопросах региональной безопасности. Они выступали основными спонсорами борьбы палестинских организаций, предоставляли помощь Сирии в решении ряда военно-технических и эконо­мических вопросов и т. п. Очерчивание перспективы создания ирано-ирак­ского, а в дальнейшем — ирано-иракско-сирийского альянса приравнивалось к геополитической катастрофе и сыграло роль временного катализатора военной акции США.

Выбор времени начала второй войны в Персидском заливе диктовался, на наш взгляд, тем, что работа инспекторов ООН в Ираке подходила к за­вершению и постановка вопроса о снятии санкций против Ирака на между­народном уровне становилась все более реальной. Военная акция США дол­жна была помешать такому развитию событий. При этом одной из основных причин американского вторжения в Ирак было то, что Ирак рассматривался Вашингтоном как своеобразный ключ к трансформации ближневосточного региона и, в конечном итоге, к формированию на Ближнем Востоке нового регионального порядка. Такое предположение базируется на анализе совре­менной системы международных отношений в регионе, к определяющим характеристикам которой можно отнести:

• динамику развития ближневосточной системы международных отно­шений, которая находится на стадии становления и определяется преиму­щественно взаимодействием наиболее сильных держав;

• тот факт, что холодная война на Ближнем Востоке не закончилась, а лишь перешла в иную форму, что во многом определило сохранение конфрон­тационной биполярной логики мышления, преобладание убежденности в том, что в основе безопасности может лежать только сила сдерживания;

• формирование новой ближневосточной региональной системы в свя­зи с обострением соперничества за военно-политические приоритеты, рын­ки и международные финансовые потоки.

Таким образом, изменение внешнеполитической ориентации одного из ключевых центров силы на Ближнем Востоке объективно обуславливает процесс существенной трансформации всей структуры системы междуна-

¹Мазырин В. М. Экономические причины и последствия иракского кризиса // Ирак­ский кризис. Международный и региональный контекст. — М., 2003. — С. 130.

родных отношений в регионе, то есть изменения регионального баланса сил. Поэтому можно утверждать, что акция США в Ираке имеет не локальный характер, а призвана стать отправным пунктом для начала процесса перемен на Ближнем Востоке в соответствии с американскими интересами.

Роль Ирака как ключа к трансформации всей ближневосточной систе­мы международных отношений определяется несколькими факторами, в первую очередь исключительно важной геостратегической позицией (цен­тральное место в ближневосточном регионе; составляющая субрегиона Пер­сидского залива), наличием больших запасов энергоресурсов, особой ролью в истории арабского народа (как центр Багдадского халифата) и т. д. Уста­новление проамериканского режима в Ираке дало возможность админис­трации Дж. Буша оказывать более действенное давление на некоторых своих традиционных союзников в регионе (в частности, на Саудовскую Аравию). Проамериканский Багдад должен был компенсировать потери от прекраще­ния поставок саудовской нефти и взять на себя функцию, которую США традиционно отводили аравийским монархиям, — обеспечение бесперебой­ного снабжения нефтью. Кроме того, использование выгодного геостратеги­ческого положения Ирака предоставляло Вашингтону более широкие воз­можности в плане осуществления непосредственного воздействия на Сирию (которая не входит в круг американских союзников в ближневосточном ре­гионе) и Иран (отнесенный США к странам «оси зла»).

«Мягкая» модель демократизации региона предусматривает осуществле­ние целого ряда масштабных программ, направленных на поддержку поли­тических и экономических реформ в странах Ближнего Востока, модерниза­ции их систем образования, права и т. п. Необходимость обращения к ней была вызвана признанием того факта, что силовые методы борьбы с терро­ризмом оказались недостаточно эффективными. 12 декабря 2002 г. в речи госсекретаря США К. Пауэлла была официально провозглашена «Амери­канско-ближневосточная партнерская инициатива» (The US-Middle East Partnership Initiative — МЕРІ).

Само название — «партнерская инициатива» — должно было акценти­ровать внимание на том, что США стремятся «работать вместе с народами и правительствами региона в поддержке их усилий, направленных на реше­ние... критически важных вопросов», поскольку, как было подчеркнуто: «реальные и длительные изменения могут исходить только изнутри, приво­диться в движение стремлениями и собственными интересами народов ре­гиона, а не быть следствием внешней проповеди или рецепта» *. Были опре­делены три основные сферы сотрудничества: в экономической и финансо­вой сфере, в сфере политики (распространение демократии и создание гражданского общества) и в сфере реформирования образования.

По нашему мнению, «жесткую» и «мягкую» модели демократизации следует рассматривать как взаимосвязанные и взаимодополняющие состав-

¹ The Middle East Partnership Initiative: Promoting Democratization in A Troubled Region. Hearing before the Subcommittee on the Middle East and Central Asia of the Committee on In­ternational Relations House of Representatives. 108 Congress, 1st Session. March 19, 2003. — Washington, 2003. — P. 13.

ные в рамках ближневосточной политики США. Влияние первой модели на вторую достигается благодаря демонстрационному эффекту. Так, согласно С. Хантингтону, успешное развитие демократии в той либо иной стране подталкивает к демократизации другие страны «или потому, что перед ними стоят подобные проблемы, или потому, что успешная демократизация, как им кажется, может стать лекарством и от их проблем, какими бы они ни бы­ли, или потому, что страна, которая демократизировалась, могущественна и/или считается политическим и культурным образцом» ¹.

«Жесткий» вариант демократизации имеет другой механизм влияния на политический процесс на Ближнем Востоке в целом. В его основе лежит давление на «недемократические» режимы, намерение сформировать в пос­ледних устойчивое понимание того, что без определенных шагов в направ­лении либерализации и демократизации сохранение власти в их руках в ус­ловиях новых ближневосточных реалий, которые формируются под влия­нием силовой акции США в Ираке, проблематично. Пример Ирака должен был убедить, что в современных условиях более выгодно (в плане удержания власти) осуществление шагов в направлении демократизации общества. На этом акцентировал осенью 2003 г. внимание и Дж. Буш-младший, заявив­ший, что «иракская демократия будет пользоваться успехом и этот успех продемонстрирует всем от Дамаска до Тегерана, что свобода может стать бу­дущим каждого народа» ^[189][190].

Сегодня можно констатировать, что реализация Соединенными Штата­ми на практике концепции «Большого Ближнего Востока» пока не принесла ожидаемых результатов, а осуществление как «жесткой», так и «мягкой» мо­дели демократизации Арабского Востока связано со значительными труд­ностями. Отрицательное отношение арабских стран к американскому вме­шательству в дела региона способствовало тому, что, как подчеркивает аме­риканский генерал У. Кларк, администрация Дж. Буша избрала стратегию односторонних действий в ее наихудшем варианте, «поощряя то, что может выглядеть как “столкновение цивилизаций”» ^[191]. В этих условиях очевидно стремление Вашингтона вывести решение проблем Ближнего Востока на международный уровень, что не встречает особого энтузиазма у большин­ства американских союзников в Западной Европе.

Реакция Арабского мира на ближневосточный курс США прослежи­вается как в политической, так и в духовной сферах арабских социумов.

На внешнеполитическом уровне проявляется тенденция политическо­го отчуждения между арабскими странами и членами антииракской коали­ции, с одной стороны, и укрепление политического взаимопонимания между арабскими странами и теми государствами, которые выступали за решение «иракской проблемы» в рамках действующих международных норм с другой.

На внутрирегиональном уровне американский проект демократизации Ближнего Востока усилил восприятие как массами, так и отдельными сег­ментами политической элиты Соединенных Штатов как глобализаторов, стремящихся к установлению американского порядка в мире и к внедрению западных ценностных ориентаций, способа жизни и нормативных устано­вок, свойственных преимущественно европейско-христианской культуре. В соединении с другими субъективными и объективными факторами это соз­дает такие предпосылки для дальнейшего возрождения автохтонных рели­гиозно-культурных ценностей, когда они с бытового уровня поднимаются на национальный. Спонтанное обострение процесса культурной самоиден­тификации в Арабском мире также стало одним из последствий ближневос­точной политики США. Политический контекст самоидентификации госу­дарств Арабского Востока связан именно с вмешательством глобальных иг­роков в решение целого комплекса перспективных социально-экономичес­ких и политических вопросов как на уровне отдельных государств, так и в масштабах всего региона. Перед арабским социумом встала необходимость поиска путей решения проблем этно-конфессиональной идентичности, что позволило бы сохранить политическую стабильность и территориальную це­лостность арабских государств.

Отход от курса на авторитарную стабильность и расширение масштабов внедрения западных моделей демократии в Арабском мире также имеет неоднозначные последствия. С одной стороны, ослабление авторитарных режимов на Ближнем Востоке стимулирует стремление консолидировать об­щество на основе идей местного национализма. Этому процессу весьма со­действует то, что военная акция США в Ираке актуализировала на внутри­политическом уровне роль государства в рамках Исламского мира как за­щитного механизма от внешних угроз ^l. С другой стороны, это спонтанно приводит к обострению межэтнических противоречий, что угрожает как расширением уже существующих внутренних конфликтов на межэтничес­кой основе, так и появлением новых. Смена политических режимов интен­сифицирует внутренние процессы политизации конфессиональных и этни­ческих групп, стремления которых сменить свой статус в прошлом пресе­кались (в Ираке — восстания шиитов, борьба курдов), а также значительно повышает вероятность вмешательства региональных центров силы во внут­ренние дела политически нестабильных государств (например, Турции и Ирана при реализации модели федерализма в Ираке, в основе которой — формирование автономных регионов по этническим и конфессиональным признакам). Все это существенно усложняет ответы ближневосточного ре­гиона на такие фундаментальные «запросы» глобализации, как углубление процессов демократизации или культурной гомогенизации ^[192][193].

Ближневосточная политика США имеет глобальное звучание. Амери­канские исследователи У. Кристол и Л. Каплан отмечали по этому поводу: «Миссия начинается в Багдаде, но там она не заканчивается... Мы стоим на пороге новой исторической эпохи... Вполне очевидно, что речь идет о чем-то большем, чем Ирак. И даже о большем, чем будущее Ближнего Вос­тока или война с терроризмом. Речь идет о той роли, какую Соединенные Штаты намерены играть в XXI столетии» *.

Трансформация Ближнего Востока будет иметь важное значение для процесса дальнейшего становления новой постбиполярной модели мироус­тройства, которая может представлять собою либо окончательное утвержде­ние однополюсного мира, либо переход к многополюсной модели системы международных отношений с формированием соответствующих механиз­мов поддержания мира и международной безопасности ^[194][195].

В заключение следует отметить, что политика Белого дома на Большом Ближнем Востоке все более приобретает признаки, пользуясь терминоло­гией Ю. Хабермаса, «дефицита реальности». Она подчинена идее создания Pax Americana без адекватного учета интересов других международных игро­ков, способных (в случае последовательной координации усилий) широким фронтом противостоять Вашингтону повсеместно, в том числе и на Ближ­нем Востоке.