БЕЗГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПОЛИС: РАННЕЕ ГОСУДАРСТВО И ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО1

М. Берент

При обсуждении монархической формы политического устройства Аристотель ставит следующий вопрос о вооруженной охране:

«должен ли вступающий во власть иметь в своем распоряжении воен­ную силу, опираясь на которую он будет в состоянии заставить повино­ваться себе тех, кто этого не желает, а иначе как он может справиться с управлением? Ведь если бы даже он был полновластным владыкой по закону и не совершал ничего по своему произволу и вопреки закону, все-таки у него, несомненно, должна быть в распоряжении известная сила, опираясь на которую он будет в состоянии охранять законы» (Aristotle.

Это высказывание должно показаться странным современному чи­тателю, который может принять его за обоснование необходимости существования такой стражи и того, что она должна быть не только в связи с особой формой правления - монархией, но и при любой другой форме правления. Но вопрос о «страже» как аппарате принуждения вовсе не поднимается в рассуждениях Аристотеля о двух других ее фор­мах - аристократии (или олигархии) и демократии (или политии). При­чина этого состоит в том, что, в отличие от традиционного понимания полиса, последний был не государством, а, скорее, тем, что антрополо­ги называют «безгосударственным обществом». Под последним пони­мается относительно эгалитарное нестратифицированное общество, характеризующееся отсутствием аппарата принуждения, а это означа­ет, что право на использование насилия не монополизируется прави­тельством или правящим классом, и возможность использовать силу ^[47]

более или менее равномерно распределена среди вооруженного или потенциально вооруженного населения. Так как полис был безгосудар- ственным, в нем не было готового государственного аппарата, над ко­торым тот, кто хотел или должен был управлять, мог бы осуществлять контроль.

Указанная проблема не существовала для аристократии и демок­ратии, поскольку при этих формах управления не было единоличного правителя и считалось, что при обоих типах правления принудитель­ная сила, необходимая для собственной защиты, получается непосред­ственно от их «естественных» сторонников: аристократия - от «луч­ших людей», а демократия - от народа. Это наблюдение может быть подтверждено случаями, когда подобные формы правления рушились. Например, в Афинах в 462 г. до н.э. отсутствие 4000 гоплитов, взятых Кимоном, чтобы помочь Спарте подавить восстание илотов в Мессе- нии, облегчило демократические преобразования, начатые Эфиальтом, тогда как отсутствие тысяч фетов, когда флот базировался на Самосе, было жизненно важным для олигархического переворота 411 г. до н.э. (Finley 1981: 29).

В то время как сейчас общепризнанно, что раннее государство иг­рало значительную роль «в непосредственной эксплуатации произво­дителей через налоги, принудительный труд и другие повинности» (Khazanov 1978: 87), безгосударственность полиса означает именно то, что он не был инструментом для присвоения прибавочного продукта, и способы эксплуатации, свойственные ранним аграрным государствам, не существовали в древнегреческом мире (по крайней мере, до эпохи эллинистических империй).

Безгосударственность полиса делает социальную антропологию дисциплиной, в рамках которой возможен его анализ. Тем не менее та­кой анализ не может быть осуществлен без каких-либо ограничений. Основное препятствие в применении социальной антропологии на гре­ческой почве состоит в том, что антропологи имеют тенденцию отож­дествлять безгосударственное общество с племенем (Gellner 1981: 24- 26; 1988а: 152; 1991: 64), в то время как общепризнанно, что классичес­кий полис не был племенным, и сегодня вызывает большие сомнения, существовала ли вообще племенная форма социальной организации в древней Греции, даже в архаическую эпоху. Будучи и негосударствен­ным и неплеменным, полис ставит под сомнение многие основные по­ложения современной социальной антропологии, например положение о том, что государство является необходимым условием для цивилиза­ции или что безгосударственные общества относятся к первобытным,

тогда как греческое общество было и цивилизованным, и безгосудар- ственным.

I. Полис и государство^[48]

Определения

В широком смысле традиционные определения государства могут быть разделены на две группы: а) социальной стратификации и б) вла­сти или структуры управления (Cohen 1978а: 2-5; 1978b: 32-34)^[49].

Определения, исходящие из феномена стратификации, подчеркива­ют корреляцию между государствами и стабильным существованием общественных классов. В этих определениях государство или иденти­фицируется с правящим классом, или рассматривается как подконтроль­ное правящему классу и использующееся в качестве инструмента для присвоения прибавочного продукта. Хотя эти дефиниции обычно свя­зывают с марксизмом и в особенности с «Происхождением семьи, час­тной собственности и государства» Энгельса, стратификация сегодня рассматривается как универсальный коррелят ранних (и древних аг­рарных) государств (Claessen and Skalnik 1978: 20-21). Так, Геллнер отмечает, что:

«В типичной агро-бюрократической политии, правящий класс образует незначительное меньшинство населения, жестко отделенное от основ­ного большинства непосредственных сельскохозяйственных производи­телей или крестьян. Говоря в общем, ее идеология, скорее, преувеличи­вает, чем преуменьшает классовое неравенство и степень разделения внутри правящего слоя, который может дробиться на ряд более специа­лизированных слоев: воины, жрецы, служащие* администраторы, бюр­геры. Система в целом благоприятствует горизонтальному расслоению в культуре и может способствовать его появлению и усилению, если оно отсутствует» (Gellner 1983: 9-Ю)^[50].

Сам Геллнер не думает, что его модель аграрного государства при­менима к классическому греческому миру, отмечая, что там не было горизонтальной культурной дифференциации и господства военно­жреческой страты (Gellner 1983: 14; 1988а: 22).

Конечно, невозможно отрицать существование в полисах эксплуа­тации (особенно рабов) или привилегированных групп (особенно граж­дан). Также невозможно отрицать, что в определенном смысле гражда­не полиса обладали монополией на применение силы. Это обусловли­вает необходимость предпринять попытку модифицировать модель аграрного государства Геллнера, чтобы сделать ее применимой к древ­негреческому материалу. Я возвращусь к этому вопросу позже.

Второй набор дефиниций государства фокусируется на структуре самого управления, когда во внимание принимаются институализиро­ванная иерархия и централизация, территориальная независимость и монополия на использование насилия (Cohen 1978b: 34). Здесь лучшим отправным пунктом было бы, вероятно, знаменитое веберовское опре­деление государства как организации, обладающей легитимной моно­полией на применение силы (Weber 1978: 54). Так, Геллнер пишет:

«Государство - это институт или совокупность институтов, особо свя­занных с поддержанием порядка (независимо от того, с чем еще они могут быть связаны). Государство существует там, где специализированные органы поддержания порядка, как, например, полиция и суд, отдели­лись от остальных сфер общественной жизни. Они и есть государство» (Gellner 1983: 4).

Это определение далеко от того, чтобы быть верным для полиса. Зачаточный характер государственного аппарата принуждения в по­лисе был отмечен сэром Мозесом Финли. За некоторыми исключения­ми (Спарта, Афинский военно-морской союз и тирании) полис не рас­полагал постоянной армией. Только в тираниях существовала «мили­ция», использовавшаяся для выполнения карательных функций (Finley 1983: 18-20)^[51].

ным, что в древних полисах «так и не была разработана соответствую­щая полицейская система» (Badian 1970: 851); близко к ней было толь­ко обычно «небольшое число общественно используемых рабов в распо­ряжении различных магистратов» (Finley 1983: 18).

Отсутствие публичного аппарата принуждения означало, что воз­можность применять силу была равномерно распределена среди воо­руженных или потенциально вооруженных членов общества, т.е. среди полноправных граждан. Таким образом, как отмечал Линтотт, поря­док поддерживался посредством самопомощи и самозащиты (с помо­щью друзей, соседей, семьи) (Lintott 1982: 26; Rihll 1993:86-87). Не было никакой общественной системы обвинения, и судебные дела выноси­лись на народные суды заинтересованными партиями или доброволь­цами. Аналогично судебные решения выполнялись не чиновниками, а заинтересованными партиями, и иногда самими судившимися.

В Афинах, например, в качестве государственного аппарата для поддержания закона мог бы рассматриваться институт Одиннадца­ти, которые надзирали за содержанием под стражей и казнями и, по­добно большинству афинских магистратов, были обычными гражда­нами, избранными голосованием на один год. Обыкновенно Один­надцать не осуществляли арестов по собственной инициативе. Арес­ты выполнялись заинтересованными лицами или добровольцами (Lintott 1982). Более того, в классических полисах тюремное заключе­ние не являлось обычной формой судебного наказания (Todd 1990: 234) (что не удивляет, поскольку тюрьмы - это часть бюрократичес­кого государственного аппарата). В Афинах больше была распрост­ранена практика содержания обвиняемых в общественной тюрьме под надзором Одиннадцати до совершения суда или казни^[52]. Одиннадцать несли также ответственность за казнь без суда kakourgoi,т.е. грабите­лей, воров и других преступников, которые были пойманы с полич­ным и признались. Опять-таки, kakourgoiне арестовывались самими Одиннадцатью, а передавались в их руки гражданами (Hansen 1976: 9-25).

Хотя этот институт может до некоторой степени рассматриваться как полицейская сила, его зачаточный характер становится очевид­ным, если принять во внимание численность населения в Аттике (бо­лее 200 000 человек, включая не-граждан [Gomme and Hopper 1970: 862]). Финли подчеркивает, что:

«Ни полицейские действия против индивидуальных злодеев, ни кри­тические меры против крупномасштабной «подрывной деятельнос­ти» не говорят нам, как греческие города-государства или Рим мог­ли поддержать правительственные решения - от внешнеполитичес­ких до налоговых и правовых, когда они очевидно не располагали средствами, чтобы, по образному выражению Ласки, «принудить оппонентов правительства, сломить их волю, заставить их подчи­ниться»» (Finley 1983: 24).

Что касается дифференциации или отделения государственных уч­реждений «от остальных сфер общественной жизни», Финли также от­метил, что Афины с их впечатляющими политическими учреждениями и «империей» совсем не имели бюрократии (Finley 1977: 75). Полити­ческие учреждения Афин - Народное собрание (ekklesia),Совет (boule) и суды (dikasteria) - были общественными, не отделенными от демоса*. Различные должности в Афинах (большинство магистратур, включая архонтов, но не стратегов (strategoι))занимались на один год (Finley 1977: 75). Кратковременные назначения на политические должности - иной путь предотвращения отделения государства от общества. Это прямо сказывается на «конституционной» и фактической власти этих должностных лиц. «Это ведет к выжиманию чего-либо такого, что могло бы быть охарактеризовано как собственно исполнительная власть, и низводит должностные лица до уровня индивидуумов, не отделимых от народа» (Osborne 1985: 9).

Управление в Афинах можно рассматривать двояко - с точки зре­ния институтов и должностных лиц, с одной стороны, и с точки зрения людей, определяющих политику, с другой. В то время как политичес­кие учреждения комплектовались дилетантами, что указывает на от­сутствие разделения труда, с одной стороны, можно говорить о неко­торого рода разделении труда, принимая во внимание «профессиональ­ных политиков» в Афинах - демагогов и тех, кто выступал в Народном собрании, с другой стороны. И все же, в том смысле, в котором эти люди могли бы называться правительством, это было, несомненно, не­государственное правительство. Афинский лидер не занимал никаких формальных постов и не имел в своем распоряжении государственного

⁸ Это традиционная точка зрения. Однако Хансен полагает, что dikasteria(суды) были независимым органом (см., например: Hansen 1989: 102).

аппарата принуждения. Он был просто харизматической личностью, оратором (демагогом), который мог убедить людей в Народном собра­нии принять его политику, но он также рисковал потерять свое влия­ние (и жизнь!), а его политика могла быть отвергнута в любой момент (Finley 1985: 24).

Рабство

Существование эксплуатации (особенно рабов) и привилегирован­ных групп (особенно граждан), как и то, что в определенном смысле граждане действительно имели монополию на применение силы, при­вело к попыткам модифицировать модель аграрного государства Гел- лнера, чтобы сделать ее пригодной для древнегреческого мира. Анализ этих модификаций мог бы еще более прояснить различия между поли­сом и аграрным, или ранним государством.

Наиболее очевидная модификация модели аграрного государства должна следовать И. Моррису в проведении основной разделительной линии (которая отделяет правителей от управляемых) между гражда­нами и рабами (Morris 1991: 46-49). Опять-таки рассмотрение граждан как «правящего класса» противоречит модели аграрного государства Геллнера из-за отсутствия разделения труда: граждане не являются про­фессиональными солдатами или администраторами. Иная версия была предложена Рансимэном, который полагает, что полис должен отве­чать двум основным условиям:

«Во-первых, полис должен быть юридически автономным в смысле об­ладания монополией на средства принуждения в пределах территории, на которую распространяются его законы. Во-вторых, его форма обще­ственной организации должна основываться на различиях между граж­данами, которые обладают монополией на применение силы, распреде­ляют между собой бремя власти и объединены идеологией взаимного уважения, и не-гражданами, продукт труда которых контролируется гражданами, даже если они делают ту же работу (но когда не воюют [курсив мой. - М.Б.])»(Runciman 1990: 348).

Рансимэн рассматривает принуждение в образованиях, которые он называет «гражданскими государствами», как средство присвоения прибавочного продукта. Его модель допускает, что граждане выступа­ют как единый организм по отношению к рабам или не-гражданам в целом. Справедлив ли такой взгляд?

Сейчас общепризнанно, что в древнегреческих полисах, за исклю­чением Спарты, отсутствовали любые организованные военные силы или иные профессиональные подразделения для поддержания внутрен­него порядка. Как в таком случае контролировались рабы?

Для древней Греции было характерно частное рабство; рабы при­надлежали индивидуальным хозяевам, а не обществу в целом. Следова­тельно, что очень важно, контроль над рабами также был «частным». В одном из поясняющих пассажей «Республики» Сократ приравнивает ра­бовладельцев к тиранам. Управление рабами - это дело самого хозяина. Но почему тогда «эти хозяева... не боятся своих рабов»? Ответ заключа­ется в том, что «весь полис (pasa е polls)должен помогать {boethei)им» (Plato, Republic 578d-e, 361a-b)^[54]. То, что Сократ имеет в виду взаимопо­мощь, а не какую-либо организованную или профессиональную помощь, становится еще более очевидным из следующего фрагмента:

«Но представьте себе теперь, что некий бог взял бы одного человека, который обладал пятьюдесятью или более рабами, и переместил бы его с женой и детьми, его товарами и движимым имуществом и его рабами в пустынное место, где не было бы никакого другого свободного человека, чтобы помочь ему\ не будет ли он в большом страхе, что он сам, его жена и дети будут убиты рабами? (курсив мой. - М.Б.)»(Plato, Republic 578e.).

Здесь подчеркнуто не отсутствие государства в пустынном месте и даже не отсутствие граждан, а отсутствие других свободных, кото­рые составляют естественную группу, от которой могла бы прийти по­мощь. В аналогичном пассаже Ксенофонта в подобном контексте все хозяева рабов в общине действуют вместе как «добровольная стража» (Xen. Шего, 4.3; см. также: Fisher 1993: 71-72).

Отсутствие готовой военной силы для подавления мятежей рабов дополняется тем, что «рабы никогда не представляли сплоченную груп­пу ни в глазах своих владельцев, ни в своих собственных, так что (в большинстве случае) они не были вовлечены в социальные конфлик­ты» (Figueira 1991: 302; см. также: Naquet 1981; Szegedy-Maszak 1986: 159-167), и то, что мы не знаем ни одного восстания рабов в Древней Греции, за исключением Спарты. Но что касается последних, то илоты были не частными рабами, а местным населением, порабощенным Спар­той, и были способны восстать именно из-за своего этнического и по­литического единства, тогда как «частные рабы классической Греции этим условиям не отвечали» (Cartledge 1985: 46). И на самом деле, уже греки обнаружили, что рабами легко управлять, когда они разобщены. Так, Аристотель пишет:

«Если говорить о желательном порядке, то лучше всего, чтобы земле­пашцы были рабами. Они, однако, не должны принадлежать к одной народности и не должны обладать горячим темпераментом; именно при таких условиях они окажутся полезными для работы и нечего будет опа­саться с их стороны каких-либо попыток к возмущению» (Aristotle. Politics. Vol. VII. № 10. 1330а: 24-29) ^[55][56].

Разобщение было важным средством контроля над рабами. Дру­гим средством были ману миссии и определенная инкорпорация в гре ческое общество. В своем анализе рабства в Африке Майерс и Копы- тофф считают, что хотя акцент обычно делается на том, «как рабов исключают из общества,... В действительности проблема для общества состоит в том, как инкорпорировать чужака, продолжая обращаться с ним как с чужим» (Miers and Kopytoff 1977: 15-16). Соответственно, африканские рабовладельческие общества предоставляют рабам соци­альную мобильность от статуса полностью чужого до инкорпориро­ванного в группу родственников, что Майерс и Копытофф называют «рабско-родственный континуум» (Ibidem: 19-26). В классической Гре­ции манумиссия и определенная мобильность существовали наряду с тем, что может быть названо «рабско-гражданским континуумом». Потенциальным стимулом для крупномасштабных освобождений ра­бов в полисах была нехватка воинов и гребцов для армии и флота (Fisher 1993: 67-70). То, что обычно процесс инкорпорации рабов в гражданс­кий коллектив полиса останавливался на раннем этапе и полная ин­корпорация в гражданство была редкой и могла занимать больше вре­мени, чем одно поколение, не принижает ценность существования обы­чая инкорпорации (Morris 1987: 174). Важно иметь в виду, что гречес­кие рабы были инкорпорированы культурно в греческое общество. В жалобах Платона, что в Афинах рабов нельзя распознать по внешнос­ти, возможно, преувеличивается распространенность этого феномена. Другими словами, культурного расслоения по горизонтали, которое Геллнер считает характерным для стратифицированных аграрных об­ществ, в греческом случае не было.

Отсутствие аппарата принуждения делало полис менее приспособ­ленным для военного господства. Ценой такого доминирования было создание общества спартанского типа, где община превратилась в во­енный лагерь¹¹. Соответственно, хотя во многих случаях греческая ко­

лонизация начиналась с завоевания, новые полисы предпочитали либо уничтожать местных жителей, либо вытеснять их, либо продавать в рабство, но не порабощать и создавать общество спартанского типа (Rihll 1993:92-105). Отсутствие механизмов принуждения также сохра­няло численность рабов на определенном уровне. Таким образом, от­носительное количество рабов в составе населения также должно про­тиворечить модели аграрного государства Геллнера. В то время как в последнем правители - это незначительная часть населения, в гречес­ких полисах рабы (в данном случае, «управляемые») составляли самое большее 35-40 процентов всего населения (Fisher 1993: 34-36; Cartledge 1993: 135).

Эксплуатация

Представление о том, что (аграрное) государство являлось инстру­ментом для присвоения прибавочного продукта, характерно не только для марксистов. В то же время особенность полиса, заключающаяся в том, что принуждение в нем основывалось в большей степени на само­помощь граждан, т.е. помощи добровольцев (а не носило организован­ный или профессиональный характер), означает, что полис, скорее, был не государством, а, как говорит Аристотель, представлял собой ассо­циацию или партнерство (kononia).Конечно, сказанное не означает, что полисная экономика не базировалась на присвоении прибавочного продукта рабов (или «бедных» в широком смысле слова), но подразу­мевает, что рабство и эксплуатация могли существовать без государ­ства. Это становится еще более ясным, когда мы проверяем, в какой степени способы эксплуатации, связанные с аграрным государством, характерны для полиса. Хазанов отмечает, что

«одна особенность большинства, если не всех, ранних государств заслу­живает особого внимания, поскольку она может оказаться их отличи­тельной чертой. Я имею в виду ту значительную роль, которую играло раннее государство в непосредственной эксплуатации производителей через налоги, принудительный труд и другие повинности» (Khazanov 1978: 87)^,2.

Хиндес и Херст в своей работе «Докапиталистические способы про­изводства» включают прямое государственное налогообложение, при­своение прибавочного продукта и принудительный труд в число ха­рактеристик античного способа производства (Hindess and Hirst 1985: 86-87). Сен Круа находит в греческом полисе те же самые способы экс-

¹² Греческое «государство» Хазанов относит не к раннему государству, а «к следу­ющей, более высокой ступени государственного развития» (Khazanov 1978: 77).

плуатации. Он проводит различие между тем, что он называет прямой и индивидуальной эксплуатацией, с одной стороны (наемные работни­ки, рабы, слуги, должники и т.п.), и косвенным или коллективным, т.е. государственным принуждением, с другой. Последнее, по определению Сен Круа, осуществляется тогда,

«когда налогообложение, воинская повинность, принудительный труд или другие повинности выполняются исключительно (или в непропор­циональном соотношении) одним особым классом или классами... в пользу государства, контролируемого высшим классом» (de Ste. Croix 1981:44).

Давайте проверим, в какой степени эти способы государственной эксплуатации (налоги, принудительная воинская повинность и прину­дительный труд) характерны для полиса. Что касается налогообложе­ния, то сам Сен Круа соглашается, что «в городах доэллинистического периода оно могло часто быть совсем незначительным» (de Ste. Croix 1981: 206). Действительно, отсутствие прямого налогообложения граж­дан является общепризнанной особенностью полиса (Austin and Vidal- Naquet 1977: 121)^,3. Налогообложение обычно свойственно тираниям, но последние предпринимали реальные попытки централизовать власть, т.е. создать государство. Более того, бремя прямых налогов было не принудительной обязанностью (бедных афинян), а законным долгом богатых, которые выполняли литургии. Посредством системы литур­гий богатые несли огромное финансовое бремя, что компенсировалось соответствующими почестями. Тот факт, что, в общем говоря, эконо­мическое бремя в полисе было возложено на богатых, а не на бедных, указывает на то, что греческий полис являлся, скорее, ассоциацией, чем государством. Конечно, можно возразить, что экономическое бремя косвенно лежало на бедных - ведь богатые эксплуатировали бедных. Однако это была «индивидуальная эксплуатация», а не «государствен­ная эксплуатация».

Если мы перейдем ко второму способу государственной эксплуата­ции по Сен Круа, т.е. к принудительной воинской повинности бедных, то сам Сен Круа соглашается, что

«В греческих городах военная служба (гоплития) являлась “литургией”, возлагаемой на тех, кого я называю “имущими классами” » (de Ste. Croix 1981:207).

Цитируя Маркса, который отмечал, что «военная служба в огромной степени ускорила разорение римских плебеев» (de Ste. Croix 1981: 208), Сен Круа, тем не менее, считает, что в то время как воинская повинность была тяжелым бременем для бедных, она «не была

¹³ По контрасту, не было сомнений в налогообложении неграждан (Austin and Vidal- Naquet 1977: 122-123).

серьезным бременем для тех состоятельных граждан, которым не надо было работать, чтобы обеспечить свое существование» (de Ste. Croix 1981: 207-208).

Однако, как говорит Пол Миллет, хотя это и было верно в отноше­нии римских плебеев,

«в Афинах, если что-то похожее имело место, то, кажется, как раз на­оборот, поскольку более богатые граждане несли на себе военные из­держки, в то время как основная масса народа имела определенные пре­имущества» (Millet 1993: 184; Pritchett 1991: 473-485).

Утверждение Сен Круа о том, что военная служба разоряла бед­ных, игнорирует решающее значение войны в экономике аграрного общества вообще и в полисе в особенности. Война обещала ее участни­кам долю в добыче (Pritchett 1971:82-84; 1991: 363-401; 438-504), и бла­годаря воинской службе люди могли избежать бедности, т.е. могли по­лучить пищу и деньги (Pritchett 1991: 458-459)^[57][58].

Более того, история становления афинской демократии свидетель­ствует, что с классовой точки зрения (хотя, возможно, не с точки зре­ния индивида), призыв на военную службу был привилегией, а не бре­менем. Именно изобретение гоплитской фаланги ускорило падение ари­стократии с олигархией, а решающая роль афинского флота в поддер­жании империи ускорила становление демократии. Исходя из проти­воположных соображений и чисто классовой точки зрения, вооруже­ние масс (т.е. их «призыв на военную службу») не входило в интересы олигархии. Аристотель отмечал, что олигархии стоят перед дилеммой: «Изменения внутри олигархий могут происходить по внутренним при­чинам, без какого-либо вмешательства извне, как во время войны, так и в мирное время. Они случаются во время войны, когда олигархи, не до­веряя народу, вынуждены приглашать наемников. Если отряд этих на­емников доверят одному человеку, то он часто становится тираном, как стал тираном Тимофан в Коринфе; а если командование разделено меж­ду рядом лиц, они сами образуют правящую клику. Боязнь подобных последствий иногда вынуждает олигархию прибегать к силе народа и таким образом наделять его частью конституционных прав» (Politics. Vol. 6. 1306а и см. также: Plato, Republic. Vol. 551e)^,5(курсив мой - М.Б.).

Благодаря именно децентрализации и сравнительно эгалитарной природе полиса вынужденный «призыв на службу» становился препят­ствием на пути господства одного класса. Тем фактом, что многочис­ленные бедняки и богачи имели равное значение, подразумевалось, что вооружение масс, т.е. увеличение коэффициента их военного участия, должно было сопровождаться увеличением коэффициента их полити­ческого участия. Таким образом, исходя из внутренних условий, на­пример война, «призыв на военную службу» возлагался, скорее, на при­вилегированных, чем на непривилегированных.

Далее, при тщательном анализе аргументов Сен Круа в пользу клас­совой эксплуатации в греческом полисе обнаруживается слабость его доводов в отношении того, что он называет «косвенной и коллектив­ной» эксплуатацией, осуществляемой «государством под контролем высшего класса».

Отсутствие публичных институтов принуждения дополнялось от­сутствием тех способов государственной эксплуатации, которые были характерны для ранних государств. Следовательно, по большому сче­ту, греческий полис не был инструментом присвоения прибавочного продукта. Здесь возникает главный вопрос: как греки достигли «бла­гой жизни» (термин Аристотеля - Прим. omβ. pe∂.)^c!Или, другими сло­вами, как им удалось обеспечить цивилизованный уровень жизни? Раб­ство - один из путей достижения «благой жизни», но недостаточный, потому что, вероятно, не было необходимого количества рабов. Мы должны помнить, что в аграрных государствах цивилизованное мень­шинство, присваивавшее прибавочный продукт подавляющего боль­шинства, являлось тончайшей прослойкой на фоне всего населения, в то время как в Афинах рабы составляли максимум 35-40 процентов от всего населения. Отсутствие аппарата принуждения делало увеличение численности рабов сверх определенного количества невозможным и опасным.

Таким образом, рабство должно быть подкреплено и дополнено войной. Это не должно удивлять нас. Как отметил Геллнер, в аграрном мире богатство, в общем, было легче приобрести путем насилия и гра­бежа, чем посредством труда. Должно ли насилие в конкретном аграр­ном обществе принимать форму принуждения или грабежа зависит от того, как распределяются средства принуждения. Большинство аграр­ных обществ являются авторитарными, т.е. стратифицированными обществами с государством, в котором средства принуждения центра­лизованы и монополизированы правящим классом. В таких обществах

принуждение принимает форму государственного господства и госу­дарственного присвоения прибавочного продукта. Но есть и другой тип аграрных обществ - эгалитарные безгосударственные общины. Эти общества характеризуются высоким коэффициентом военного учас­тия^[59], т.е. в военное время почти все вооружены. Для таких общин ха­рактерно то, что они сопротивляются принуждению. В таких безгосу- дарственных общинах насилие должно было бы принимать форму обо­роны, грабежа и войны против внешнего мира (Gellner 1991: 62-63).

Решающее значение войны и военной добычи в экономике полиса давно признано. В «Федоне» Платон говорит, что «все войны пред­принимаются ради приобретения богатства» (66с), а Аристотель ука­зывает пять способов приобретения средств к существованию: ското­водство, земледелие, пиратство, рыболовство и жизнь охотой» и счи­тает войну «естественным способом приобретения средств» (Aristotle. Politics).Действительно, «война в древнегреческом мире являлась спо­собом производства» (Rihll 1993: 183-184). Финли по этому поводу пишет следующее:

«Почему греческие полисы непрерывно воевали друг с другом? Нет про­стого ответа. В данной ситуации может быть достаточно указания на то, что греческие полисы испытывали недостаток в людских, земель­ных и материальных ресурсах, необходимых для того, чтобы обеспе­чить своим гражданам «благую жизнь», что являлось общепризнанной целью государства. Хронический дефицит ресурсов они могли преодо­левать только за счет либо собственных граждан, либо других госу­дарств» (Finlley 1981: 83; 1985: 158-159; Manicas 1982: 679-680).

II. Два плана управления - социальная антропология и греческий полис

Социальная антропология и миф о греческом государстве

Эволюционистская традиция, господствовавшая в социальной ант­ропологии в конце XIX - начале XX столетий, утвердила представление о классическом греческом государстве. Согласно ее постулатам, челове­ческие общества постоянно эволюционировали, следуя одному и тому же образцу, хотя и не обязательно в одно и то же время. Существование примитивных безгосударственных обществ (таких как ирокезы Север­ной Америки) означало, по мнению эволюционистов, что каждое исто­рическое западное общество должно было пройти через эту племенную стадию прежде, чем оно достигло своей государственной стадии.

Задача историков, а также антропологов состояла в том, чтобы попытаться выявить различные эволюционные стадии в истории каж­дого общества (Сгопе 1956: 56-58; Кирег 1988: 1-7). Греческое обще­ство не подлежало исключению, наоборот, оно обычно иллюстриро­вало первый исторический переход от племенного общества к госу­дарству. Так, в своем труде «Древнее общество» Льюис Генри Мор ган писал:

«Можно принять в качестве предпосылки, что все формы управления сводятся к двум главным планам, причем слово «план» используется в его научном смысле. В своей основе они оба фундаментально различа­ются. Первый по времени основывается на личностях и на чисто лич­ных отношениях; его можно отнести к обществу. Род является единицей этой организации, причем в архаический период он порождает после­довательные стадии интеграции - род, фратрия, племя и конфедерация племен, которая образует народ или нацию (populus).Как таковой... был существенной универсальной единицей организации древнего об­щества; и он сохранился у греков и римлян после вступления в цивили­зацию. Второй основывается на территории и собственности, и его можно отнести к государству (civitas)...Политическое общество основывается на территориальном принципе и имеет дело с собственностью, а также с индивидами посредством территориальных отношений... Оно обложи­ло налогами греков и римлян..., после того как они достигли цивилиза­ции,... чтобы объявить о начале второго плана управления, который сохраняется у цивилизованных народов до настоящего времени» (1877/ 1964: 13-14)

Здесь важно не только само допущение о том, что греческий полис являлся государством, но и идея дуальности, т.е., мысль о том, что, в принципе, могли существовать только два типа управления: племен­ное (и безгосударственное, хотя Морган не употребляет этот термин), с одной стороны, и государственное, с другой. В вышеупомянутой цита­те появляется еще одна важная дуалистическая идея о том, что государ­ство связано с частной собственностью, а племенное (и безгосударствен­ное) общество - с общиной. Следовательно, если частная собственность и «классовая» борьба обнаружатся в классической Греции, то полис, должно быть, является государством (Starr 1986: 53-55). Третья важная дуалистическая идея Моргана заключается в том, что племя свойствен­но примитивным обществам, а государство - цивилизациям. Из этого можно заключить, что если греческий полис был цивилизованным, то - являлся государством.

Здесь, конечно, следует подчеркнуть вклад классического марксиз­ма в понятие греческого «государства». Не может вызывать удивления тот факт, что теория Моргана была с энтузиазмом воспринята Марк­сом и Энгельсом и включена в каноническое марксистское учение

(Gellner 1988: 39-68, 52-54). В этом вопросе классическим марксистс­ким текстом является «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса. По Энгельсу, первой стадией эволюции у гре­ков была безгосударственная община:

«Наконец, родовой строй вырос из общества, не знавшего никаких внут­ренних противоположностей, и был приспособлен только к нему. У него не было никаких других средств принуждения, кроме общественного мнения» (Engels 1884/1972: 228).

Однако такое общество не могло справиться с однажды возникши­ми частной собственностью и классовыми противоречиями и потому нуждалось в государстве:

«Здесь же возникло общество, которое в силу всех своих экономических условий жизни должно было расколоться на свободных и рабов, на эк­сплуататоров - богачей и эксплуатируемых бедняков, общество, кото­рое не только не могло вновь примирить эти противоположности, но должно было все больше обострять их. Такое общество могло существо­вать только в непрекращающейся открытой борьбе между этими клас­сами или же под господством третьей силы, которая, якобы стоя над взаимно борющимися классами, подавляла их открытые столкновения и допускала классовую борьбу самое большее только в экономической области, в так называемой законной форме. Родовой строй отжил своей век. Он был взорван разделением труда и его последствием - расколом общества на классы. Он был заменен государством» (Ibidem).

Энгельс не оставляет сомнений в отношении «государственного» характера античного полиса:

«Народное войско афинской демократии было аристократической пуб­личной властью, направленной против рабов, и держало их в повинове­нии, но для того чтобы держать в повиновении также и граждан, оказа­лась необходимой... жандармерия. Эта публичная власть существует в каждом государстве. Она состоит не только из вооруженных людей, но и из вещественных придатков, тюрем и принудительных учреждений всякого рода...» (Ibidem: 230).

Современную марксистскую интерпретацию так называемой «клас­совой борьбы» в древней Греции можно найти у Сен Круа, в работе «Классовая борьба в древнегреческом мире», где он говорит:

«Мы можем согласиться, что то, что мы называем «государством», было для греков инструментом политейи, объединения граждан, имевших конституционные полномочия на управление... Поэтому контроль над государством был одним из призов, фактически главнейшим призом классовой борьбы в политическом плане. Это не должно удивлять даже тех, кто не может принять положение «Коммунистического Манифес­та» о том, что «собственно так называемая политическая власть есть просто организованная сила одного класса для подавления другого» (De Ste. Croix 1981: 287).

Действительно, понятие классовой борьбы, как оно представлено в греческих источниках, где «классы» более или менее на равных ведут борьбу за господство, кажется, прекрасно подходит под понятие клас­совой борьбы в классическом марксизме. Приведем следующий коли­чественный подсчет Аристотеля, когда он выступает в защиту правле­ния среднего «класса», средней группы граждан:

«Из нашего аргумента становится ясным, во-первых, что наилучшег формой полисного общения является такое общение, при котором вла­стью облекается средний класс, и, во-вторых, благое управление дости­жимо в тех полисах, где средний класс имеется в большом количестве - достаточно большом, если это возможно, чтобы быть сильнее двух дру­гих классов, но в любом случае, достаточно большом, чтобы быть силь­нее каждого из них по одиночке; поскольку в этом случае его добавле­ния к любому из них будет достаточно, чтобы помешать превращению любого из противоположных крайних элементов в господствующий» (Politics. Vol. IV. № 11. 1295b).

Хотя кажется, что данное описание замечательно согласуется с клас­сической марксистской схемой, это выглядит проблематично с точки зрения модели аграрного государства, предложенной Геллнером. По Геллнеру, политика в аграрных стратифицированных государственных обществах ограничивается борьбой внутри правящей элиты. Таким образом, отсутствует проблема управляемого подавляющего большин­ства невооруженных непосредственных производителей (которые, как предполагается, эквивалентны греческим «беднякам»), стремящегося захватить контроль над государством. Действительно, именно здесь геллнеровская модель, кажется, противоречит классическому марксиз­му (Hall 1985: 28-32). Следовательно, с точки зрения Геллнера, то, что здесь описывает Аристотель, есть децентрализованное и эгалитарное общество. Способность использовать силу распределяется среди воо­руженных и потенциально вооруженных членов общества; следователь­но, каждый класс может располагать силой, и, как ожидается в эгали­тарном обществе, эта сила зависит от численности группы. Она также может зависеть от типа вооружения, доступного различным группам. Таким образом, богатых, вероятно, могло быть меньше, чем бедных, поскольку они имели лучшее вооружение (например, доспехи гопли­та). Тем не менее это общество еще является эгалитарным и децентра­лизованным, так как недостаток вооружения у бедных мог компенси­роваться их численностью. Из подсчетов Аристотеля также видно, что различные элементы в обществе если и не одинаковы по численности, то, по крайней мере, сопоставимы по степени могущества.

Иная ситуация складывается в аграрных стратифицированных го­сударственных обществах. В них правящие классы составляют незна­чительное меньшинство населения, в то время как подавляющее боль­

шинство - это крестьяне, производители. То есть принудительная сила полностью отделена от большинства. Далее, как уже отмечалось, в аг­рарных стратифицированных обществах политика ограничивается борьбой внутри правящей элиты. Таким образом, отсутствует пробле­ма управляемого подавляющего большинства непосредственных про­изводителей, стремящихся захватить контроль над государством^[60].

Здесь мы можем подойти к интересному выводу: единственная при­чина, по которой классический марксизм мог обнаружить в греческих источниках подтверждение собственного представления о классовой борьбе, представления, согласно которому потенциально мог господ­ствовать каждый класс, состояла именно в том, что греческий полис не являлся (аграрным) государством, а, скорее, был безгосударственным и относительно эгалитарным обществом.

Важно отметить, что согласно приведенной выше цитате Аристо­теля, «средний класс» преобладает благодаря тому, что он достаточно многочисленный, а не потому, что он установил господство над други­ми частями общества. Для этого у него нет средств: армии, участвую­щие в «классовой борьбе» или сшазисе, - это не профессиональные ар­мии граждан, и они существуют лишь до тех пор, пока длится военное столкновение. Возможно, конечно, что победившая партия пожелает господствовать, не захочет распуститься и разоружиться, а наоборот, будет стремиться к установлению тирании. Действительно, тирании представляют собой попытки захватить и централизовать власть, т.е. создать государство, и являются единственным примером, когда вои­ны или стражники использовались для организации управления.

И все же обычно целью стазиса была не тирания, а, скорее, измене­ние конституции или присвоение конституционных прав. Особенно очевидно то, что изменение конституции вело к сокращению или уве­личению количества граждан. Гражданство, не говоря уже о полити­ческом, правовом и религиозном статусах, давало существенные эко­номические преимущества. Так, только граждане могли владеть зем­лей, в афинском случае лишь граждане имели право на долю прибыли от разработки рудников. Только граждане имели доступ к обществен­ным фондам (литургии, военной добыче, и - в афинском случае - сбо­рам, поступавшим от империи). Граждане имели право на помощь из продовольственных запасов. Далее, как сообщает Аристотель, консти­

туция регулировала должностной порядок; она устанавливала виды должностей и их распределение между различными «элементами» кор­пуса граждан. Иногда отправление должностей было сопряжено с вы­годой, как в случае с афинскими присяжными заседателями, дикаста­ми(Finley 1976: 81-82; 1981,Garbsey 1988: 80).

Таким образом, хотя каждый «класс» и хотел бы навязать другим свои конституционные предпочтения, это не означало, что такая поли­тика осуществлялась правительством, навязывавшим закон и порядок; скорее она осуществлялась под свежим впечатлением от исхода после­дней вооруженной борьбы, или стазиса, плюс нового конституцион­ного урегулирования. В других случаях, таких как тот, в защиту кото­рого выступает Аристотель, когда группа или класс были «достаточно многочисленными», итоги стазиса можно было предвидеть заранее, и его угроза могла быть достаточной для того, чтобы осуществить кон­ституционные требования доминирующей группы (Berent 1998).

Социальная антропология и миф о греческом племени

В то время как современная социальная антропология усилила миф о греческом государстве, ее также отчасти можно обвинить в создании другого мифа - о «греческом племени».

Действительно, традиционный взгляд, господствующий вплоть до настоящего времени, заключался в том, что классический полис раз­вился из архаического полиса, являвшегося племенным. Нет сомнения в том, что миф о «греческом племени» был прямо связан с мифом о «греческом государстве»: как отмечалось выше, с XIX столетия эволю­ционистская точка зрения заключалась в том, что греческое государ­ство должно было возникнуть из племенных форм. Представление о последних, казалось, подтверждается существованием афинских фил, родов и фратрий, которые были похожи на систему линиджей. Однако за последние два десятилетия понятие племени подверглось яростным нападкам, начало которым положили работы двух французских уче­ных - Д. Русселя и Ф. Буррио (Roussel 1976; Bourriot 1976). По их мне­нию племенная модель общественного строя архаической Греции пред­ставляла собой в основном продукт спекулятивного мышления конца XIX - начала XX столетий. Испытав сильное влияние эволюционистс­ких антропологических теорий своего времени, историки приняли по­стулат о том, что первобытные греки, должно быть, имели (подобно ирокезам Моргана) «племена», «фратрии» и «кланы» (Donlan 1985: 295- 296; Roussel 1976: 99-103). Руссель и Буррио отвергли понятие племен­ного общества для архаической Греции, в основном ссылаясь на то,

что в литературе гомеровской и архаической эпох нет упоминаний ни о родовой собственности, ни о родовых культах, ни о большой семье, как нет упоминаний и об обязательной помощи в случае кровной мес­ти (т.е. самопомощи), возлагавшейся на большую семью. Скорее, они свидетельствуют о том, что слово «генос» употреблялось в его обыч­ном смысле родословного или семейного происхождения (Smith 1985: 53; см. также: Bourriot 1976: 240-300; Roussel 1976: 30-31)^[61]. Далее, они показали, что нет археологических данных, подтверждающих существо­вание непрерывности в погребальных обрядах при переходе от «тем­ных веков» к классическому времени (Bourriot 1976:850-899; Smith 1985: 54-55).

Финли, с энтузиазмом принявший открытия Русселя, говорил о том, что понятие племенного полиса «противоречит данным», и что

«насколько можно судить, это не просто побочный продукт линейной теории социальной эволюции, но свидетельство фундаментальной пу­таницы между понятиями семьи, рода и племени» (Finley 1983: 44-45; 1985с: 91; также см.: Murray 1990: 13).

Сопоставление древнейшей социальной структуры греков с совре­менными теориями племенной структуры дает основание для дальней­ших сомнений по поводу мнимой племенной природы архаической Греции. Теория сегментного общества, которая ассоциируется с рабо­тами Э.Э.Эванса-Причарда и Э.Геллнера, гласит, что когда в периоды конфликтов племенное общество дробится, оно должно дробиться по линиджам. Однако в полисе обычно это были объединения ad hoc.Прин­цип «объединения по случаю» лежал в основе помощи, оказываемой семьей, друзьями и соседями по мере возникновения необходимости и особых ситуаций. Политическое деление греков в случае гражданской войны, стазиса, представляло собой «временно организованные груп­пы граждан» (Wheeler 1977: 168), не идентичные так называемым гре­ческим родовым подразделениям. К отсутствию сегментации в гречес­ком полисе можно добавить аргумент о том, что у них не было родо­вых групп (по крайней мере, таких, какие предусматриваются теорией сегментного общества).

Важно подчеркнуть, что неадекватность постулатов социальной антропологии древнегреческой реальности выходит далеко за рамки недостатков эволюционизма. Современная социальная антропология пока сохраняет (в различных модификациях) основное положение клас­

сического эволюционизма о «двух планах управления» и еще отожде­ствляет безгосударственное общество с племенем, или, как пишет Гел- лнер, современная антропология отвергает гоббсовское представление об изначальном индивидуализме в природе:

«Задолго до того, как современная социальная антропология повторно сделала это открытие, Ибн Хальдун прекрасно знал о том, что естествен­ным состоянием является не индивидуалистическое, а племенное.... Ї. естественном состоянии поддержание порядка и справедливости нахо­дится в руках самого вооруженного населения, а не в руках специализи­рованного органа принуждения с помощью закона, то есть государства. Но безгосударственность не означает индивидуализм. Те, кто участво­вал в этом, ощущали поддержку сторонников из своих линиджей. Поря­док поддерживался, по крайней мере в некоторой степени, посредством механизмов безгосударственной племенной организации» (Gellner 1981: 24-25).

В другом месте Геллнер говорит, что «человек в аграрном обще­стве, кажется, стоит перед дилеммой подчинения либо королям, либо родственникам» (Gellner 1991: 64). Таким образом, если кто-то с пози­ций социальной антропологии предполагает, что полис был безгосу- дарственным, то он должен предположить, что он был племенным. И все же греческий полис не был ни государственным, ни племенным, и, следовательно, греческие граждане не подчинялись ни «королям», ни родственникам. В огромной степени греки в «естественном состоянии» действительно были индивидуалистами.

Далее, современная социальная антропология принимает допуще­ние Моргана и все еще рассматривает безгосударственное (племенное) общество в качестве первобытного, а государственное - как необходи­мую предпосылку цивилизации. Так, Салинз пишет, что

«Цивилизация - это общество одновременно крупномасштабное и внут­ренне расчлененное. Огромное население, возможно, этнически неодно­родное, разделено по родам занятий и профессиям, и на основе нерав­ного доступа к механизмам власти разделено на классы с неравными привилегиями. Все культурные достижения цивилизации зависят от этой крупномасштабности и сложности организации. Но общество столь ог­ромное, неоднородное и внутренне разделенное не может существовать без специальных средств контроля и интеграции.... Культурное богат­ство, которое мы называем цивилизацией, должно быть институциона­лизировано в форме государства» (Sahlins 1968:6-7; см. также: Crone 1986: 49-59; Khazanov 1978: 89-90).

И все же, греческий полис и греческое общество были одновремен­но и цивилизованными и безгосударственными. Цивилизованность греческого общества была иного рода, нежели цивилизованность ав­торитарных аграрных обществ. Тогда как в последних блага цивили­

зации принадлежали только незначительному меньшинству, составляв­шему правящий класс, в греческом мире благами цивилизации пользо­вались все. Греки, действительно, вышли из «темных веков» как народ Гомера, и культурное развитие архаической Греции влияло на жизнь почти каждого человека в греческом мире (Snodgrass 1980: 160-161).

Таким образом, очевидно, что понятие «двух планов управления», используемое социальной антропологией, неадекватно древнегречес­ким реалиам. Нам необходим «третий план», который мог бы объяс­нить существование цивилизованной жизни в безгосударственных ус­ловиях древней Греции. И все же, как в условиях отсутствия государ­ства поддерживалось внутреннее разделение и регулировались различ­ные интересы? Далее, как греческому полису при отсутствии централь­ной власти, олицетворяющей и навязывающей единство, с одной сто­роны, и при отсутствии поддержания единства с помощью родовых институтов (и, фактически, при отсутствии территориального един­ства)^[62], с другой стороны, удавалось поддерживать свою сплоченность? Ответы на эти вопросы выходят за пределы данной статьи.

ЛИТЕРАТУРА

Austin M., Vidal-Naquet Р. 1977. Economic and Social History of Ancient Greece: An Introduction. L.

Badian E. 1970. Police. The Oxford Classical Dictionary / Ed. by N.G.L. Hammond and H.H. Scullard. 2nd ed. Oxford: 851.

Barker E. 1946. The Politics of Aristotle. Oxford.

Berent M. 1996 Hobbes and the Greek Tongues // History of Political Thought. Vol. XVII № 1: 36-59.

Berent M. 1998. Stasis, or the Greek Invention of Politics I I History of Political Thought. Vol. XIX №3: 331-362.

Bourriot F. 1976. Recherchessur la nature du genos: etude d^,histoire sociale A thenienne-periodes archanque et classique. Lille and Paris.

Cartledge P. 1985. Rebels & Sambos in Classical Greece // Crux: Essays in Greek History presented to G.E.M. de Ste. Croix on his 75th birthday I Ed. by P. Cartledge and F.D. Harvey. Exeter and London: 16-46.

Cartledge P. 1987. Agesilaos and the crisis of Sparta. London & Baltimore.

Cartledge P. 1993. The Greeks. Oxford.

Claessen Skalnik P. 1978. The Early State: Theories and Hypotheses // The Early

State I Ed. by H.J.M. Claessen and P. Slalnik. The Hague: 3-29.

Cohen R. 1978a. Introduction // Origins of the state: the anthropology of political evolution I Ed. by R. Cohen and E. Service. Philadelphia: 1-20.

Cohen R. 1978b. State origins: A reappraisal // The Early State I Ed. by H.J.M. Claessen and P. Slalnik. The Hague: 31-75.

Crone P. 1956. The Tribe and the State // States in History / Ed. by J. A. Hall. Oxford: 48-77.

Donlan W 1985. The Social Groups of Dark Age Greece // Classical Philosophy. Vol. 80: 293-308.

Engels F. 1884 [1972]. Origins of the Family, Private Property and the State. N. Y.

Figueira Th.J. 1991. A Typology of Social Conflict in Greek Poleis // City States in Classical Antuquity and Medieval Italy I Ed. by A.Molho, K.Raafuab, J.Elmen. Stuttgart: 289-307.

Finley M.L 1963. The Ancient Greeks. L.

Finley M.I. 1976 [1981]. The Freedom of the Greek Citizen // Economy and Society in Ancient Greece / Ed. by B.D. Shaw and R.P. Sailer. L.: 77-94.

Finley M.I. 1977. The Ancient Greeks. Harmondsworth.

Finley M.I. 1981. Politics I I The Legacy of Greece: A New Appraisal I Ed. by M.I. Finley. Oxford: 22-36.

Finley M.I. 1982. Authority and Legitimacy in the Classical City State. Copenhagen.

Finley M.I. 1983. Politics in the Ancient World. Cambridge.

Finley M.I. 1985a. The Ancient Economy. L.

Finley M.I. 1985b. Democracy Ancient and Modern. 2nd ed., L.

Finley M.1.1985c. Max Weber and the Greek city-state // Ancient History: Evidence and Models. L.: 88-103.

Fisher N.R.E. 1993. Slavery in Classical Greece. L.

Foxhall L. 1993. Farming and Fighting in Ancient Greece // War and Society in the Greek World I Ed. by J. Rich and G. Shipley. L.: 134-145.

Garlan Y. 1988. Slavery in Ancient Greece. Ithaca.

Garnsey P. 1988. Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World: Responses to Risk and Crisis. Cambridge.

Gellner E. 1981. Muslim Society. Cambridge.

Gellner E. 1983. Nations and Nationalism. Oxford.

Gellner E. 1988a. Plough, Sword and Book: The Structure of Human History. L.

Gellner E. 1988b. State and Society in Soviet Thought. Oxford.

Gellner E. 1991. An Anthropological View of War and Violence // The Institution of War / Ed. by R. Hinde. Basingstoke: 62-79.

Goπune A.W., Hopper R.W. 1970. Population // The Oxford Classical Dictionary / Ed. by N.G.L. Hammond and H.H. Scullard. 2nd ed. Oxford.

Hall J. 1985. Powers and Liberties: the Causes and the Consequences of the Rise of the West. Oxford.

Hansen M.H. 1976. Apagoge, Endeixis and Ephegesis against Kakourgoi, A timoi and Pheugontes. Odense.

Hansen M.H. 1989. Demos, Ekklesia, and Dikasterion: A reply to Martin Ostwald and Josiah Ober // Classica et Mediaevalia. Vol. XL: 101-106.

Hansen M.H. 1991. The Athenian Democracy in the Age of Demosthenes. Oxford.

Hindess B., Hirst P. 1985. Pre-Capitalist Modes of Production L.

Khazanov A.M. 1978. Some Theoretical Problems of the Study of the Early State // The Early State / Ed. by H.J.M. Claessen and P. Slalnik. The Hague: 77-92.

Kuper A. 1988. The Invention of Primitive Society. L.

Lintott A. 1982. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City: 750-330 BC. London & Canberra.

MacDowell D.M. 1978. The Law in Classical Athens. L.

Mann M. 1988. States, Ancient and Modem // States, War and Capitalism. Oxford.

MiersS., Kopytoff I. 1977. African «Slavery» as an Institution of Marginality // Slavery in Africa: Historical and Anthropological Perspectives / Ed. by S. Miers & I. Kopytoff. Madison, Wisconsin.

Millett P. 1993. Warfare, economy and democracy in classical Athens // War and Society in the Greek World / Ed. by J. Rich and G. Shipley. L.

Morgan L.H. 1877 [1964]. Ancient Society. Cambridge, Massachusetts.

Morris I. 1987. Burial and Ancient Society: The Rise of the Polis. Cambridge.

Morris I. 1991. The Early Polis as a City and State // City and Country in the Ancient World / Ed. by J.Rich and A. Wallace-Hadrill. L.

Murray 0.1990. Cities of Reason // The Greek City.from Homer to A lexander I Ed by O. Murray and S. Price. Oxford.

Osborne R. 1985. Demos: The Discovery of Classical Attika. Cambridge.

Osborne R. 1987. Classical landscape with Figures: The ancient Greek city and its countryside. L. Pritchett W.K. 1971. The Greek state at war. Part I. Berkeley, C. A.

Pritchett W.K. 1991. The Greek state at war. Part V. Berkeley, C. A.

Rihll T. 1993. War, Slavery, and Settlement in Early Greece // War and Society in the Greek World! Ed by J. Rich and G. Shipley. L.: 77-105.

Roussel D. 1976. Tribu et cite: etudes sur les groupes sociaux dans les cites grecques aux epoques archanque et classique. Paris.

Runciman W.G. 1990. Doomed to Extinction: the Polis as an Evolutionary Dead End // The Greek City from Homer to Alexander / Ed. by O. Murray and S. Price. Oxford: 347-367.

Sablins M.D. 1968. Tribesmen. Englewood Cliffs, NJ.

Smith R.C. 1985. The clans of Athens and the historiography of the archaic period // Classical Views. №4: 77-105.

Snodgrass A. 1980. Archaic Greece: the Age of Experiment. L.

Starr C. 1986. Individual and Community. The Rise of the Polis 800-500 B.C. N. Y. de Ste. Croix G.E.M. 1981. The Class Struggle in the Ancient Greek World. L.

Todd S. 1990. Penalty // Nomos: Essays in Athenian Law, Politics and Society. Glossary-Index I Ed. by P. Cartledge, P. Millet and S. Todd. Cambridge.

Vidal Naquet P. 1981. Were Greek slaves a class? // The Black Hunter. Tr. A. Szegedy-Maszak. Baltimore and London: 159-167.

Weber M. 1978. Economy and Society: an outline of interpretive sociology I Ed. by G. Roth and C. Wittich. Vol. 1, 2. Berkeley, CA.

Wheeler M. 1977. Aristotle’s analysis of the nature of political struggle // Articles on Aristotle. Vol. 2: Ethics and politics / Ed. by J. Barnes, M. Schofield, R. Sorabji. L.: 159-169.