Античная и новоевропейская флуктуации

Как правило, между всеми составными частями человеческой культу­ры — технологией, общественным строем, политической системой, идеоло­гией, искусством и т. д. — существует устойчивая корреляция, причем опре­деляющим фактором в конечном итоге выступает стадия общего развития технологии (то, что Ф.

Например, высокоразвитое индустриальное общество может вновь ска­титься к средневековым общественным отношениям, к своеобразным фор­мам крепостничества и рабства. Именно так трактуется многими исследова­телями сущность тоталитарных режимов, таких, как нацистский в Германии и сталинский в СССР ^[73][74].

Но возможны и различные положительные стадиальные флуктуации. В частности, яркие примеры положительных стадиальных флуктуаций имели место в обществах-центрах европейского мира-экономики. Например, поче­му историки всех школ, даже те, кто видит в Английской революции XVII в. лишь бессмысленную смуту, вызванную несчастным совпадением историчес­ких случайностей, все дружно считают Англию первой половины XIX в. уже практически современной страной, построившей Новый порядок (буржуаз­ное, индустриальное общество, капиталистическую формацию и т. д.)?

Ответ кажется очевидным, потому что там как раз происходил промыш­ленный переворот. Однако целый ряд современных авторов, в частности Ф. Бродель, наглядно показали, что промышленный переворот был ничем иным, как следствием превращения Англии в современную по целому ряду параметров страну.

Старый порядок был подорван, ниспровергнут: нарушалась традиционная структура сельского хозяйства и земельной собственности или же заверша­лось ее разрушение» ^l.

Но в то же время Ф. Бродель отмечает, что «начатки английской промы­шленной революции были поддержаны ростом, принадлежавшим еще Ста­рому порядку... До 1815 г. или, вернее, до 1850 г. (а иные сказали бы — до 1870 г.) не было постоянного роста». А был очередной вековой цикл эконо­мического подъема системы традиционных обществ (иначе говоря, цивили­зационной ойкумены), продолжавшийся в 1720—1817 гг., когда стремитель­но росло население земного шара и, соответственно, национальный доход, но рост населения обгонял рост национального дохода, умножая нищету и социальные антагонизмы, что принципиально отличается от типа экономи­ческого роста, присущего индустриальным обществам ^[75][76]. Т. е. на общем фоне Старого порядка в Англии ранее промышленного переворота сформировались черты социально-политического и экономического устройства (иначе гово­ря, образ жизни), присущие, как правило, уже индустриальным обществам. Таких основных черт можно указать несколько:

1) Решительное преобладание экономических стимулов к труду и, соот­ветственно, свободного труда, как вольнонаемных работников в сельском хозяйстве и ремесле, так и свободных крестьян и ремесленников.

2) Исключительно важное экономическое значение городов и социаль­но-политической городской жизни, очень значительный процент городско­го населения.

3) Принципиальное, сущностное отличие городской экономики страны от прежних городов Старого порядка. Дело здесь даже не в проценте город­ского населения (он при высокой норме эксплуатации крестьян и сугубо при Старом порядке мог достигать 20 % и даже более) и не в численности населения городов (хоть до миллиона жителей) — дело совсем в другом.

4) В сельском хозяйстве произошла революция, заключавшаяся в пере­ходе к «high farming» — «высокому сельскому хозяйству». Суть ее заключа­

лась вовсе не во внедрении какой-то новой техники, а прежде всего в пере­довой, эффективной агротехнике и направленности в основном на произ­водство именно ликвидной товарной продукции, причем не зерна и прочих «средств против голодной смерти», а специализированных культур, разведе­ние которых приносит наибольший доход (так, в Англии это были прежде всего кормовые культуры для высокоэффективного животноводства). При­чем, если при Старом порядке крестьянин сам съедает то, что произвел, а излишки (в натуральной или денежной форме) отдает ренто получателю и лишь частично использует на покупку ремесленных изделий и прочий «обмен в собственных интересах», то при «высоком сельском хозяйстве» се­льский производитель продает практически всю свою продукцию, а уж на вырученные деньги покупает продукты питания и все необходимое.

5) В обществе более или менее утвердился режим правого государства, с законодательно закрепленной защитой достоинства, свободы и собственно­сти каждого свободного человека (в Англии — Habeas Corpus Act и др.).

6) В политическом устройстве присутствуют демократические начала, аппарат власти контролируется обществом (по крайней мере, его привиле­гированной, зажиточной частью, в том числе горожанами), а также действу­ют принципы гласного обсуждения и принятия решений (в том числе и в представительских органах власти — например, двухпалатном парламенте в Англии, презентовавшем интересы различных слоев общества), достаточно широкой свободы слова, собраний и союзов.

7) Идеология и в целом духовная жизнь общества имеет уже во многом современный характер, бурно развиваются наука, искусство, философия, широко распространяются идеи о равенстве всех людей, главное же — утвер­ждается рационалистическая ментальность, стремление подвергнуть дейст­вительность суду Разума. Иначе говоря, развивается идеология Просвеще­ния (в Англии — Т. Гоббс, И. Ньютон, Д. Локк, Д. Юм, А. Смит и др.).

Но эти современные черты были еще в XVIII — начале XIX вв. присущи в той или иной степени не только Англии, но и другим передовым странам Европы, в частности, Франции (а также США). Ф. Бродель справедливо за­мечает: «Индустриализация была эндемична для всего континента Европы. Сколь бы блистательной и решающей ни была ее роль, Англия не одна несла ответственность и была изобретательницей промышленной революции... Не вызывает сомнения, что Европа (по причине еще более, возможно, социаль­ных и экономических структур, чем технического прогресса) одна оказалась в состоянии довести до благополучного завершения машинную революцию, следуя за Англией»^[78].

В еще большей мере современные черты (характерные для Англии XVIII в.) были присущи уже Нидерландам XVII в., с Амстердамом, тогдаш­ней столицей «мира-экономики». Это получило закономерное отражение и в духовной жизни, где сверкали имена Рембрандта, Гюйгенса, Спинозы, Гу­го Гроция, Левенгука и др. А еще раньше все эти черты проявлялись в горо­дах Северной Италии — Флоренции, Венеции, Милане, Генуе и ряде других. «В Италии в начале XV в. наметилась образцовая революция — рождение тер­

риториальных государств, еще небольших по размеру, но уже современных: в какой-то момент на повестке дня стояло даже единство Италии... В дейст­вительности именно в Ломбардии (того времени) начиналось то высокое сель­ское хозяйство, которое позднее познают Нидерланды и еще позднее — Анг­лия, с известными нам последствиями... К XV веку Венеция, принимая во внимание спектр форм ее активности, качество ее технических приемов, ее раннее развитие (все то, что разъясняла «Энциклопедия» Дидро, существо­вало в Венеции двумя столетиями раньше), была, вероятно, первым промы­шленным центром Европы...

Итак, общества, по важнейшим типологическим параметрам сходные с современным индустриальным, существовали в Европе еще до промышленного переворота', это Англия XVIII века (а также США, в какой-то мере Франция и ряд других стран Европы), Нидерланды XVII в., ряд городов-государств Северной Италии XV—XVI вв. (Венеция, Милан, Генуя), а Флоренция — даже в XIV в. н. э.

Но те же самые черты современного (говоря марксистским языком, раннебуржуазного) общества были присущи и древним Афинам (а также другим передовым полисам Древней Греции) периода их наибольшего рас­цвета, т. е. в V — пер. пол. IV вв. до н. э. Налицо все семь приведенных на­ми для раннекапиталистических обществ Нового порядка типологичес­ких черт:

1) Значительное преобладание свободного, в т. ч. наемного труда. По су­ти, это положение не оспаривается ни одним серьезным исследователем. Так, даже К. Маркс отмечал, что «экономической основой античного обще­ства в наиболее цветущую пору его существования было мелкое крестьян­ское хозяйство и ремесленное производство свободных» ^[79][80]. Особенно харак­терно государственное ограничение применения рабского труда в интересах занятости неимущих граждан: «Иногда чисто искусственными мерами под­держивался свободный труд и устанавливалась норма применения рабского труда.

на крупных общественных постройках, было сокращено до четверти общего числа работников», — писал В. С. Сергеев¹.

2) Исключительное значение городов и городской жизни, очень значи­тельный процент городского населения, — это положение для передовых по­лисов Древней Греции не нуждается в особых доказательствах.

3) V — первая пол. IV вв. до н. э. Афины были крупнейшим торгово-рас­пределительным и финансовым центром всего Средиземноморья. «Приме­няя сравнительно-исторический метод, исследователи приходят к выводу, что по объему торговли античные Афины находились на одном уровне с пе­редовыми торговыми республиками средневековой Италии, превосходя вдвое торговые обороты Генуи... «Трапедзиты», банкиры Эллады, по разме­рам и разнообразию проводимых ими операций, главным образом коммер­ческого кредита, не уступали банкам средневековой Италии»^[81][82]. Афинский порт Пирей сделался транзитным пунктом, через который проходило мно­жество всевозможных товаров, направлявшихся с востока на запад и обрат­но. Объектами экспорта Афин были товары Афинского производства — ме­таллические изделия, керамика, предметы роскоши, оружие и т. д. В класси­ческую эпоху Афины были городом, по своему промышленному развитию опережавшим остальные города Греции. Причем большую часть афинской экклесии (народного собрания — высшего органа государственной власти Афин), как видно из «Воспоминаний о Сократе» Ксенофонта, составляли именно ремесленники — кожевенники, горшечники, сапожники и пр.

4) «Главным же предметом ввоза в Афины всегда оставался хлеб, так как небольшая и малоплодородная область Аттики не могла прокормить всего скопившегося там населения. Во времена Демосфена (т. е. в серед. IV в. до н. э.) в Аттику ввозилось приблизительно 800 тыс. медимнов хлеба (т. е. свы­ше 40 миллионов литров зерна: питание примерно 200 тыс. человек! — Авт.). т. е. вдвое больше собственного ежегодного урожая Аттики»^[83]. Основ­ными же сельскохозяйственными культурами Аттики стали виноград и осо­бенно оливки, причем основная часть оливкового масла отправлялась на экспорт. Налицо очевидные признаки «высокого сельского хозяйства», с со­ответствующим ему типом зажиточного и культурного крестьянина (ферме­ра), любимого положительного героя комедий Аристофана.

5) «Государство защищало не только жизнь и имущество своих граждан, но и свободу их личности. Афинянина нельзя было подвергнуть заключе­нию без судебного приговора, а человек, привлеченный к суду, если не наде­ялся на оправдание, мог покинуть город до рассмотрения своего дела... Пол­ноправным гражданам политический строй Афин обеспечивал полноту по­литических прав и свобод. Применение жребия при замещении должностей предполагало, что любой гражданин может быть привлечен к управлению государством. Ежегодно сменяемые должностные лица регулярно отчитыва­лись перед народным собранием и в случае признания отчета неудовлетво­

рительным могли быть отозваны досрочно. Даже высшие должностные лица должны были руководствоваться волей народного собрания... В Афинах лю­бой гражданин мог выступить в народном собрании с критикой должност­ных лиц, вносить предложения по вопросам внутренней и внешней полити­ки. На сцене афинского театра, особенно во время представления комедий, подвергались критике отдельные аспекты политической и общественной жизни, в карикатурном виде изображались видные государственные деяте­ли... Метеки-эмигранты и их потомки не имели политических прав, не мог­ли приобретать недвижимость и платили особый подушный налог. Но тем не менее... Афинское государство было заинтересовано в увеличении числа метеков (составляющего примерно треть или четверть свободного населения Афин), и в некоторые периоды принимались специальные меры по их при­влечению. Метеков приписывали к афинским демам («районным Сове­там»), законы защищали их интересы в большей мере, чем обычных чужезем­цев — ксенов. А иногда им за заслуги даровали и гражданство... Проспартан­ски настроенные авторы возмущались в числе прочего распущенностью ра­бов и метеков в Афинах: «... очень велика в Афинах распущенность рабов и метеков, и нельзя тут побить раба, и он перед тобой не посторонится... И по одежде и по внешнему виду тут народ нисколько не лучше и не отличается от рабов и метеков», — писал один из них¹.

Кстати, и «положение рабов в Афинах стало легче, чем во многих других греческих государствах. Рабы здесь имели право убежища (в храме). За убий­ство раба его хозяин отвечал как за непредумышленное убийство. Объясне­ние этого интересного факта следует искать, с одной стороны, в демократи­ческой конституции Афин, а с другой стороны — в высоком экономическом уровне Афин»^[84][85]. Глубокое впечатление производит тот факт, что афиняне считали выполнение полицейских функций унизительными для свободного человека и Афинское государство возлагало их на рабов, специально закупа­емых в Скифии...

Следовательно, пункты «5» (правовое общество) и «6» (демократические начала) были также в полной мере присущи древним Афинам. Что же касае­тся пункта «7» — современных черт в духовной жизни и идеологии, — то здесь следует отметить, что в истории Греции и древнегреческой культуры V век до н. э. был эпохой бурного, фантастического роста, так называемого «греческого чуда», в результате чего во второй половине V в. до н. э., прежде всего в Афинах «золотого века Перикла» — центре тогдашней древнегречес­кой цивилизации — складывается весь комплекс классической древнегрече­ской культуры. Вообще почти все основные достижения древнегреческой цивилизации относятся к V—IV вв. до н. э. — времени наивысшего социаль­но-экономического расцвета Афин.

В какой-то степени, помимо ряда передовых полисов Греции VI—ΓV вв. до н. э., черты стадиальной флуктуации проявляются еще в один период ан­тичности: в Римской империи ее «золотого века», в эпоху Антонинов, осо­

бенно в конце I — первой половине II н. э. Прежде всего потрясают многие современные черты быта в римском обществе: «Отличительной чертой горо­дов эпохи 1—III вв. были каменные мостовые, водопроводы, канализация. В самом Риме работали одиннадцать водопроводов, дававших 950 000 куб. литров воды ежесуточно... В северных провинциях многие дома имели отоп­ление. Из печей горячий воздух направлялся под полом различных помеще­ний и создавал в них теплую атмосферу... В Риме, Эфесе, Александрии строились дома в несколько этажей (до шести), сдававшиеся в наем по квар­тирам и комнатам. Столицу империи и другие большие города украшали ве­ликолепные крупные здания — храмы, дворцы, базилики (тогда — здания судов и торговых бирж), портики для прогулок, а также различного вида зда­ния для общественных развлечений, театры, амфитеатры, цирки. В Риме, а также во многих больших городах провинций строились роскошные здания терм (общественных бань), в которых были бассейны с теплой и холодной водой для купания, гимнастические залы, комнаты отдыха... Во II в. н. э. в Империи было 372 мощенные камнем дороги общим протяжением около 80 000 км, действовала регулярная почта»¹. Римляне широко применяли при строительстве бетон, технология производства которого будет возрождена в Западной Европе лишь в XVIII веке.

«Часто, ссылаясь на развитие торговли, императорский Рим считают чуть ли не капиталистическим... Корабли, снабженные тремя мачтами и па­русами, тоннажем до 500 тонн и вмещавшие до 600 пассажиров, были соиз­меримы с судами XVII и даже начала XVIII века. Путешествия совершались довольно быстро (например, из Италии в Египет — за 7 дней). В гаванях имелись склады для товаров, здания администрации порта, помещения кол­легий торговцев и работников порта, базилики, где заключались сделки, трактиры, гостиницы. Некоторые гавани имели много причалов для стоянки судов; погрузка и разгрузка производились машинами... На Рейне преобла­дали однотипные виллы ветеранов с домами в два этажа, с башней, баней, погребом, застекленными окнами, портиками» ^[86][87].

На золотых рудниках в Испании римляне строили сложные инженер­ные сооружения для обрушивания и промывки горных пород. Плиний Стар­ший сообщает, что в его время только провинции Астурия, Галисия и Лузи­тания давали свыше 6,5 тонн золота в год. Это весьма значительное количес­тво даже по нынешним меркам. Общая масса породы, переработанной в хо­де добычи, оценивается специалистами в сотни миллионов тонн. Подобные масштабы работ в золотодобывающей промышленности были вновь достиг­нуты лишь в XIX в.^[88]

«Галльские вина, испанское оливковое масло успешно конкурировали с лучшими италийскими и греческими сортами. Насколько обширным был размах оливководства и виноградарства в западных провинциях, показыва­

ют археологические данные. Маслодавильни, найденные в Северной Афри­ке, занимают площади в несколько сот квадратных метров, на рельефах из Галлии запечатлена перевозка вина в огромных деревянных бочках. Совер­шенствуется земледелие. Вводятся новые сорта зерновых и кормовых, рас­пространяется культура пшеницы, осваиваются новые виды удобрений, в частности, в Галлии широко использовались минеральные удобрения. Со­вершенствуется сельскохозяйственная техника: именно на просторах галль­ских латифундий получила применение довольно совершенная галльская жнейка; был изобретен первый колесный плуг. Для помола зерна начали применять водяные мельницы... Рост городов и городского населения в са­мих провинциях, возможность вывоза сельскохозяйственных продуктов в Италию и другие области Империи способствовали проникновению в про­винциальное сельское хозяйство товарного производства и рациональных приемов земледелия... Свободное крестьянство никогда не исчезало даже в Италии, стране наибольшего развития рабовладельческих отношений, а в западных, дунайских и африканских провинциях роль свободного крестьян­ства была довольно высока... Для II в. н. э. характерно широкое развитие арендных отношений... Роль свободного труда в римском ремесле была боль­шей, чем в сельском хозяйстве... Никогда еще торговые сношения многочи­сленных народов Средиземноморья не достигали такой степени интенсив­ности и размаха, как в эпоху Антонинов... Для II века н. э. характерен особый подъем провинциального ремесла... Если в предшествующее время основным предприятием была ремесленная мастерская в 10—20 рабочих единиц, то во II веке н. э. ее размеры увеличиваются до нескольких десятков рабочих единиц... Развитие ремесла во всех провинциях Римской империи привело к повышению удельного веса ремесленников в социальной жизни римского общества... Значительная часть ремесленных мастерских и лавок в римских городах II в. н. э. принадлежала вольноотпущенникам (выпущен­ным на свободу рабам) или их потомкам. Эти трудолюбивые и бережливые люди, обязанные достигнутым положением своему труду, обеспечили разви­тие римского ремесла. Дошедшие до нас надгробные памятники на их скром­ных могилах носят надписи, где трогательно прославляются профессии гон­чаров, сукновалов или кожевников...

Во II веке н. э. рабы рассматривались не как личная собственность гос­подина, а как подданные государства, на которых распространяется не толь­ко власть их господ, но и римского правительства... Император Антонин Пий приравнял убийство господином своего раба к убийству чужестранца и предоставил рабам, в случае жестокого обращения, право искать убежища перед статуями императоров... В римском праве распространяется взгляд, согласно которому свобода человека объявляется «естественным» состояни­ем, свойственным человеку как таковому, а следовательно, и рабу»^[89].

Приведенные факты ярко иллюстрируют черты опережающего развития периода античности. В подтверждение к сказанному приведем также мнение великого немецкого историка Э. Мейера, который писал прямо: «Ложно

мнение, будто историческое развитие народов, живущих вокруг Средизем­ного моря, шло непрерывно по восходящей линии... В противоположность этому взгляду необходимо самым энергичным образом указать на то, что ис­тория развития народов, живущих у Средиземного моря, представляет два параллельных периода, что с падением древнего мира развитие начинается сызнова, и что оно снова возвращается к тем первым ступеням, которые дав­но уже были пройдены...»¹.

Присоединяясь в целом к этой точке зрения, следует отметить, что через бездну в двадцать столетий тип социума Афин V в. до н. э. по существу будет воспроизведен во Флоренции и Генуе XV в. н. э., а также в Нидерландах

XVII в. и Англии XVIII в. При всем прогрессе технологии общий тип эконо­мики за эти все века сколько-нибудь серьезно не изменился. Ф. Бродель справедливо замечает: «Материальная жизнь в промежутке между XV и

XVIII вв. — это продолжение древнего общества, древней экономики, трансформирующихся очень медленно, незаметно»^[90][91][92].

Парадокс касается всех перечисленных выше «раннебуржуазных» об­ществ: явные и очевидные черты индустриального общества наблюдаются на еще «доиндустриальной» стадии экономического развития, т. е. до промы­шленного переворота. Налицо видимое нарушение постулировавшегося выше принципа поступательного развития социума — «стадиальная флуктуация».

То же касается и Римской империи эпохи ее наибольшего расцвета. Следует помнить, что и тогда основную часть населения империи продолжа­ли составлять крестьяне, которые по-прежнему жили достаточно замкнуты­ми сельскими общинами. Машин, даже водяных мельниц, тогда было еще очень мало, в целом технология производства носила сугубо ремесленный характер. Но в передовых районах Римской империи действительно имела место стадиальная флуктуация, общество приобретало во многом современ­ные черты.

Однако здесь хотелось бы подчеркнуть, что стадиальные флуктуации — вовсе не единственный тип исторических флуктуаций. Помимо них в исто­рии выделяются, например, экономические циклы разной продолжительнос­ти. Наиболее общепризнанными среди них являются полувековые циклы Кондратьева, которые, в свою очередь, делятся на периоды благоприятной и неблагоприятной экономической конъюнктуры продолжительностью по 25 лет (примерно в 2000 году должен был начаться очередной благоприят­ный период). Кроме того, многие историки, в частности, Ф. Бродель, вы­деляют, по крайней мере, в отношении Европы, еще и четыре последовате­льных экономических цикла: 1100—1510 гг., 1510—1743 гг., 1743—1896 гг., 1896 — наше время, причем на середину цикла, в частности, на 1350-й, 1650-й и 1815-й года приходится кульминация экономического упадка. При этом экономический упадок сопровождался и демографическим, т. е. сокра­

щением численности населения, особенно колоссальной в XIV веке, когда во всем Старом Свете свирепствовала эпидемия «Черной Смерти» — чумы.

Но историки выделяют и еще более грандиозные исторические циклы, по крайней мере, по отношению к Старому Свету (хотя в доколумбовой Америке, вероятно, тоже было нечто подобное). Один из них — цикл брон­зового века — завершился примерно в XII веке до н. э. «великим переселе­нием народов» (тогда погибла Троя, евреи пришли в Палестину, а арии — в Индию), сопровождавшимся многократным уменьшением численности на­селения и колоссальной культурной (в том числе и технологической) дегра­дацией («темные века») ^[93]. Следующий цикл — античный — завершился как раз падением Римской империи в результате нового «великого переселения народов» (то же самое примерно тогда же происходило и в Китае, и в Ин­дии, и в Центральной Азии). Тогда тоже вымерло большинство населения и были утрачены многие культурные достижения. В обоих случаях речь шла о флуктуациях всей системы обществ Старого Света.

В отличие от глобальных циклических флуктуаций, стадиальные флуктуа­ции всегда имели локальный характер и совсем иную природу. При стадиаль­ных исторических флуктуациях социальный прогресс либо деградация как раз не сопровождались соответствующим технологическим прогрессом либо деградацией, в чем и состоит, по нашему мнению, их основное отличие от глобальных и сущность стадиальных флуктуаций как явления.

Обстоятельства, провоцирующие появление стадиальной флуктуации, определяются далеко не только относительно объективными исторически­ми, в т. ч. и экономическими условиями, но и самыми различными истори­ческими случайностями, которые могут повлиять на сознание индивида в такой степени, что это неизбежно повлечет за собой изменение его образа жизни (поскольку, как уже говорилось выше, эти два явления находятся в неразрывной диалектической связи). В случае, если такое изменение образа жизни и образа мыслей окажется присущим целому социальному организ­му, образуется стадиальная флуктуация. Сущность же таких серьезных изме­нений всегда одна\ более высокий, развитой, богатый или более низкий уро­вень жизни, чем тот, который в принципе присущ данной ступени развития экономики и технологии.

Но если привходящие исторические условия, вызвавшие данные изме­нения, исчерпаются, тогда, естественно, ликвидируется, «рассосется» и ста­диальная флуктуация. Разумеется, «рассосется» не сразу, ибо ум человечес­кий обладает огромной инерцией, но скорее всего рассосется. Это примерно то же, как под влиянием каких-то внешних причин электрон в атоме может перейти на более высокую орбиту. Но там он не удержится долго, если атом не возбуждать специально дополнительным силовым полем.

В случаях же «раннебуржуазных» обществ историческим условием, ко­торому принадлежала главная роль, был экономический фактор: все эти об­щества были господствующими торгово-промышленными центрами своих ми­

ров-экономик и вольными торговыми городами, расположенными на пере­сечении торговых путей.

Именно расположение в центре всех торговых путей создавало аномаль­но высокую для технологии той эпохи концентрацию материальных и духов­ных ресурсов, обуславливало утверждение в таких центрах более современ­ного образа жизни. Утрата же, скажем, городами Италии после великих географических открытий их торгового преобладания привела страну не столько к экономическому упадку (он был не всеобщим), сколько именно к рефеодализации страны, что особенно характерно для Италии XVII в.

Итак, у стадиальных флуктуаций две характернейшие черты: во-первых, они приводятся в действие дополнительными инспирирующимифакторами, в корне меняющими тот образ жизни, который должен быть закономерно обусловлен существующим уровнем технологии, и, во-вторых, они менее устойчивы, чем обычные общества, и в случае прекращения действия инс­пирирующего фактора все «возвращается на круги своя», т. е. эти общества принципиально неустойчивы по сравнению с «нормальными», хотя в отдель­ных случаях могут спровоцировать новый эволюционный скачок, закрепля­ющий и развивающий «наработки» стадиальной флуктуации. Именно это произошло в Англии, где стадиальная флуктуация породила технологичес­кую революцию, т. е. общество обрело новую внутреннюю устойчивость за счет подъема своего базового технологического уровня, за счет принципи­ального расширения своих «границ возможного и невозможного».

Кроме того, ни одна стадиальная флуктуация все-таки не тождественна тому обществу, черты которого она предвосхищает, представляя собой ско­рее некую смесь черт из настоящего и будущего (или прошлого). Да и жест­кой грани между флуктуацией и полным отсутствием таковой тоже нет. По сути, в любом самоуправляющемся торгово-ремесленном городе было «нечто антифеодальное». Не случайно современное индустриальное общест­во развилось именно на основе культуры Европы, где городское самоуправ­ление было развито повсеместно (слабее всего — в России и на Балканах). Из всех же стран Азии оно имелось только в Японии... Но говорить о флук­туации можно лишь тогда, когда количество признаков общества «нездеш­ней» эпохи ощутимо переходит в качество.