Отражение позитивных стадиальных флуктуаций в духовной сфере

Прежде всего следует указать на принципиальное отличие типа мен­тальности феодального общества (Старого порядка) от современного, кото­рому принципиально не был присущ столь естественный для нас индивиду­ализм.

Впрочем, и собственное имя не было раз и навсегда данным. На протяжении жизни оно могло меняться несколько раз — от детского до посмертного. У художников и мастеров разных искусств творческих имен могло быть около десятка и больше. Столь же незакрепленным было местоимение «я». Сущес­твовало несколько нейтральных, фамильярных, пренебрежительных, при­меняемых только мужчинами или только женщинами местоимений первого лица, а кроме того, столь же сложным было именование собеседника или третьего лица. Слова менялись в зависимости от социального контекста и характера коммуникации, обозначая этим переменчивость, подвижность и не- саморавность индивида, который в каждом конкретном случае был другим — приноравливался, приспосабливался, преодолевал себя, — чтобы в итоге «совместно блистать природой Будды», но никак не собственной исключи­тельностью. Отсутствие личностного начала (или, по крайней мере, неодоб­рение его культурой) наглядно проявляется и в том, что портретный жанр получил на Дальнем Востоке неизмеримо меньшее развитие, чем пейзаж. Черты портретируемых не индивидуализированы, сведены к набору инвари­антов. Налицо канонические позы и одеяния, по которым можно опреде­лить общественный статус, но лица, собственно, нет.

Принципиальная непривязанность к жизни, к внешнему миру — харак­терная особенность восточной философии. Соответственно отсутствует и свой собственный, личный взгляд на мир, отсутствует культура спора, т. е. подлинного обмена мнениями. «Вся культура Китая монологична, не распо­лагает к спору. Мудрец одинок, как Дао. Полярная звезда, по Конфуцию, пребывает в покое, потому остальные звезды вращаются вокруг нее».

меется, и стремление к новаторству на Востоке не приветствовалось. Кон­фуций говорил: «Излагаю, не творю. Люблю древность и следую ей» (Лу­нной, VII, 153).

Очень любопытно, что автор вышеприведенной цитаты (востоковед) принципиально противопоставляет духовную ситуацию на Востоке средне­вековому христианскому Западу. Но вот что пишет его коллега — медие­вист Ж. Ле Гофф в книге «Цивилизация средневекового Запада»: «Склон­ности средневекового ума были таковы, что постоянно вызывали к жизни всевозможные общины и группы... Главной задачей было не оставлять ин­дивида в одиночестве. От одиночки следовало ожидать лишь злодеяний. Обособление считалось большим грехом. Пытаясь приблизиться к людям Средневековья в их индивидуальности, мы неизменно убеждаемся, что ин­дивид, принадлежавший, как и в любом другом обществе, сразу к несколь­ким общинам и группам, не столько утверждался, сколько полностью раст­ворялся в этих общностях. Гордыня считалась «матерью всех пороков» лишь потому, что она являла собой «раздутый индивидуализм». Спасение может быть достигнуто лишь в группе и через группу, а самолюбие есть грех и погибель... Многообразный средневековый коллективизм окружил слово «индивид» ореолом подозрительности. Индивид — это тот, кто мог ускользнуть из-под власти группы, ускользнуть лишь при помощи какого- то обмана. Он был жуликом, заслуживающим если не виселицы, то тюрь­мы. Индивид вызывал недоверие. Конечно, большинство обшин требовали от своих членов исполнения долга и несения тягот не просто так, а в обмен на покровительство. Но за это приходилось платить цену, тяжесть которой ощущалась вполне реально, покровительство же не было столь явным и очевидным... Обычно такие отношения зависимости, имеющие целью еще крепче привязать к себе индивидуума, согласовывались друг с другом, об­разуя иерархию. Из всех таких связей наиболее важными были отношения феодальные. Показательно, что в течение долгого времени за индивидом вообще не признавалось право на существование в его единичной неповто­римости.

поколения в поколение, завещаются «мудрецом» тому, кого он считает до- стойным рё наследовать»¹.

В этом тексте поражает его почти дословное совпадение с предыдущим, хотя оба историка очевидно не списывали друг у друга. Весьма похожее выс­казывание (сделанное еще в 1897 году) есть и у русского историка В. О. Ключевского о традиционном обществе Московской Руси: «Теперь все более торжествует мысль, что каждый имеет право быть самим собой, если не мешает другим быть тем же и не производит общего затруднения... Преж­де лицо тонуло в обществе, было дробной величиной «мира», жило одной с ним жизнью, мыслило его общими мыслями, чувствовало его мирскими чувствами, разделяло его повальные вкусы и оптовые понятия, не умея вы­работать своих особых, личных, розничных. Каждому позволялось быть са­мим собой лишь настолько, насколько это необходимо было для того, чтобы помочь ему жить как все, чтобы поддержать энергию его личного участия в хоровой гармонии жизни или в трудолюбиво автоматическом жужжании пчелиного улья...

Лишь вполне представив себе эту общую картину духовной жизни эпохи Старого порядка, можно оценить всю глубину последовавшего затем духов­ного переворота, приведшего к формированию современной рационалистиче­ской и индивидуалистической ментальности, утвердившей право каждого на проявление своего индивидуального, личностного начала. Такой переворот, вызванный извечным стремлением человека к новаторству, впервые прои­зошел в античных полисах, где софисты олицетворяли собой новый позити­вный социальный идеал, наиболее адекватно отражавший ценности демок­ратического рыночного общества и находивший созвучия во всех сферах ду­ховной жизни Греции классической эпохи.

Поиск новых форм, всколыхнувший культуру Древней Греции, продол­жался сравнительно недолго: сто, максимум двести лет из более чем тысяче­летия существования античной цивилизации. И само стремление к новизне, к новшествам для эпохи Старого порядка — явление «до эффективности» уникальное, так как оригинальность, нешаблонность мышления — следст­вие индивидуализма как жизненной установки, а индивидуализм был эпохе Старого порядка не свойственен.

Следует еще раз подчеркнуть принципиальное отличие социально-эко­номического строя передовых полисов классической Греции от обычных го­родов Старого порядка: их благополучие основывалось действительно на торгово-производственной деятельности, на свободном труде и свободном предпринимательстве, а не на проживающих в городе рентополучателях, эк­сплуатирующих крестьян.

Так, М. Вебер писал в своей знаменитой работе «Протестантская этика и дух капитализма»: «“Идеальному типу” капиталистического предприни­мателя чужды показная роскошь и расточительство, а также упоение влас­тью и внешнее выражение того почета, которым он пользуется в обществе. Его образу жизни свойственна известная аскетическая направленность (от­сутствие привязанности к показной роскоши, столь свойственной жизни аристократии), а в характере его часто обнаруживается известная сдержан­ность и скрытность... Радость и гордость капиталистического предпринима­теля от сознания того, что при его участии многим людям “дана работа”, что он содействовал экономическому процветанию родного города (в частнос­ти, в смысле роста его населения и торговли) является частью той специфи­ческой и, несомненно, идеалистической радости жизни, которая характери­зует представителей современного предпринимательства... Достаточно озна­комиться хотя бы с тем, что Б. Франклин сообщает о своих усилиях по улуч­шению коммунального хозяйства Филадельфии, чтобы полностью ощутить эту очевидную истину» ^[96].

На место Бенджамина Франклина с тем же успехом можно поставить и Перикла (например, он также, будучи отнюдь не бедным, вел подчеркнуто скромный образ жизни). Это значит, что «дух капитализма», особая ранне­буржуазная психология были в некотором смысле присущи и передовым по­лисам классической эпохи Греции.

Но уже с самого начала эпохи эллинизма мы видим принципиально дру­гую картину: во всех эллинистических государствах горожанин, «эллин» — это или непосредственно представитель господствующего класса, живущий за счет эксплуатации (ростовщической, бюрократической и т, д.) сельской периферии, «хоры», «лаой», или же человек, обслуживающий эту социаль­ную верхушку (а значит, тоже так или иначе к ней примыкающий). Т. е. это снова — Старый порядок. Сама же Греция — в упадке, там процветает рос­товщичество, широко, как никогда ранее, распространяется рабство, в горо­дах — перманентные социальные конфликты между богатыми и бедными, частые перевороты и гражданские войны, разбой на суше и пиратство на мо­ре, упадок, нищета и безысходность (в сочетании с безудержной роскошью и паразитизмом правящих классов), причем — что чрезвычайно характерно! — гегемония принадлежит государствам, целиком относящимся к Старому по­рядку: Македонии прежде всего, а также феодально-патриархальной олигар­хии самых отсталых областей материковой Греции — Ахайи и Этолии.

Так проходят третье и второе столетия до н. э. В первом же столетии до н. э. Греция оказывается уже целиком под властью Рима, на смену которой затем приходит уже Византийская империя. И Рим, и Византия — террито­риальные государства с господством рентополучателей, т. е. страны Старого порядка. Следовательно, для жителей островов и малоплодородных долин Греции куда проще стало эмигрировать в поисках «лучшей доли», чем разви­вать «вторичный» и «третичный» секторы экономики.

В пятом веке до н. э. Греция переживает наивысший расцвет в своей ис­тории. В третьем веке до н. э. стадиальная флуктуация уже практически «рассосалась»: эллинистическое общество было уже снова почти полностью феодальным (либо откровенно рабовладельческим) по сути. Четвертый же век до н. э. был переходным между двумя этими состояниями: кое-где на­блюдался подъем по инерции (особенно в первой половине века), но на фо­не все усиливающихся признаков упадка и разложения.

В какой-то степени, помимо ряда передовых полисов Греции VI—IV вв. до н. э., черты стадиальной флуктуации проявляются (хотя и слабее) ещё в один период античности: в Римской империи ее «золотого века», в эпоху Антонинов, особенно в конце 1 — первой половине II вв. н. э. Естественно, что в это время «некоторые императоры ассигновали крупные суммы на со­держание специальных школ латинской и греческой риторики, куда учени­ки переходили с 16 лет. Это было подобие современной высшей школы... В Римской империи высоко ценилось искусство красноречия» *. И теперь, на основе вышеизложенного, для нас совершенно закономерным выглядит следующий факт: «Известно литературное течение 2-го века н. э. под име­нем «вторая софистика», стремившееся реставрировать идеи и стиль гречес­кой классики 5—4 вв. до н. э. Оно отличалось учёностью, прекрасным зна­нием предшествующей греческой литературы... В лице Лукиана оно до неко­торой степени продолжило традиции собственно софистики» ^[97][98].

С. П. Хантингтон среди важнейших черт, которые отличают цивилиза­цию Запада от других цивилизаций мира, первой называет именно индивиду­ализм. Как мы убедились, корни индивидуализма — в древнегреческой ци­вилизации, а софистика была наиболее последовательным выражением его в общественной практике. С. П. Хантингтон подчеркивает вторичный харак­тер западноевропейской цивилизации по отношению к античной и называет четыре основных составляющих античного наследства: «греческая филосо­фия и рационализм, римское право, латинский язык и христианство»^[99]. Как видим, «греческая философия и рационализм» снова занимают почетное пер­вое место. Артур М. Шлезингер-младший подчеркивает: «Европа — это уни­кальный источник идей индивидуальной свободы, политической демокра­тии, верховенства закона, прав человека и культурной свободы... Это — ев­

ропейские идеи, которые могут стать азиатскими, африканскими или ближ­невосточными только через заимствование» '.

Выше уже приводились свидетельства того, что первоначальным источ­ником заимствования всех этих идей была классическая Греция, прежде всего Афины при Перикле. «Именно в античных полисах — городах-госу­дарствах Древней Греции — впервые прозвучали сами термины «поли­тическая свобода», «равенство людей», «гражданские права». Именно там, в VI—IV вв. до н. э., философы начали напряженно и трагически осмыслять те противоречия, с которыми неминуемо сталкивается общество, стремящееся к самоосознаиию и самосовершенствованию. Античные мыслители — со­фисты, киники, стоики — не просто провозглашали те или иные обществен­ные нормы и ценности, но и старались обосновать (или опровергнуть) их с помощью доводов рассудка и чувства, опираясь на религиозные представле­ния или обходясь без них. К этим же вопросам снова и снова вынуждена бу­дет возвращаться общественная мысль последующих веков и тысячелетий, вплоть до наших дней» ^[100][101].

Итак, зарождение современной индивидуалистической и рационалис­тической ментальности целесообразно рассматривать как проявление черт стадиальной флуктуации в духовной сфере, ярким примером которой может служить культура Древней Греции. Можно утверждать, что концепция ста­диальных флуктуаций представляет собой вполне надежную методологичес­кую основу для объяснения как феномена «древнегреческого чуда», так и со­временных черт в духовной культуре доиндустриальных обществ последую­щих эпох.