К ВОПРОСУ О КРИТЕРИЯХ РЕВОЛЮЦИОННОГО ДЕМОКРАТИЗМА

История революционной демократии, выявление ее социальной сущности и исторического места впервые стали объектом внимания именно в нашей стране. В этом одна из особенностей советского общест­воведения, для которого с самого его возникновения был характерен повышенный интерес к творчеству народных масс, революциям и народ­ным движениям, истории классов и классовой борьбы.

В дискуссии, начавшейся на страницах журнала «Новая и новейшая история», мы видим попытку разобраться не только в проблемах револю­ционного демократизма, но и в более глобальных вопросах революцион­ной теории. Действительно, статья В. А. Дьякова, скромно названная «Некоторые теоретико-методические вопросы истории революционного демократизма XIX и XX вв.»^[214], по существу посвящена важным вопро­сам истории революционной демократии, без разрешения которых комплексная теория революций будет явно не полной. Их изучение может стать одним из важных аргументов возобновления работы над историей революций, столь актуальной в наше время.

В. А.Дьяков - видный историк, чей исследовательский почерк от­личается как стремлением к постановке и решению важных теоретиче­ских проблем, так и многолетними и основательными поисками и об­работкой громадного источникового материала. Он известен прежде всего трудами по истории России и Польши, где революционная демокра­тия сыграла весьма заметную роль, и нечего удивляться, что именно он -

историк опытный и ищущий - стал инициатором дискуссии по про­блемам методологии революционного демократизма. Являясь главным образом специалистом по XIX в., В. А. Дьяков обращается также и к революционным демократиям XX в.

К сожалению, наследие тех концепций, которые утвердились в исто­рической литературе с конца 30-х годов, оказалось значительно более живучим, чем это кажется на первый взгляд. Они привели к искаже­нию ленинского учения об освободительном движении в России. Больше всех, как известно, не повезло народничеству: его полная и достоверная история до сих пор еще не написана. Конец 30-х годов озна­чал начало особого внимания в нашей литературе к проблемам револю­ционной демократии, что было вызвано во многом невозможностью продолжать изучение народничества в том объеме и с той степенью глубины, которых оно заслуживало. Именно в это время стали утвер­ждать, что «Ленин не отождествляет народников с революционными демократами»^[217], - положение, явно противоречившее мнению В. И. Ле­нина. Появился и ряд других штампов, борьба с которыми активно на­чалась лишь после XX съезда нашей партии. Несмотря на многочис­ленные работы по истории революционного народничества, вышедшие за последние 30 лет, удалось избавиться далеко не от всех искажений, накопившихся за период с середины 30-х до середины 50-х годов. Од­ним из них является искусственное противопоставление революцион­ных народников 60-70-х годов народникам 80-90-х годов, противо­поставление отнюдь не редкое и для современной литературы.

К вопросу о критериях революционного демократизма нического движения - период революционного народничества 70-х годов и последовавший за ним период либерального народничества»¹. Более того, даже в наши дни в уже упоминавшемся сборнике статей, которому

B. А. Дьяков с полным основанием дает самую высокую оценку, под­черкивается: «К началу 80-х годов революционное народничество ис­черпало свои силы»^[218][219]. Однако такие утверждения никоим образом не соответствуют взглядам В. И. Ленина, а возникли из искусственного противопоставления его работ 90-х годов работам начала XX в.

В 90-х годах В. И. Ленин ставил задачу непримиримой борьбы про­тив народничества, в период революции 1905 г. он твердо проводил линию на союз революционной социал-демократии с революционной демократией. Оценивать же народничество необходимо, используя на­следие В. И. Ленина в полном объеме, а оно свидетельствует о том, что он видел борьбу двух тенденций в народничестве - демократической и либеральной - с эпохи Крестьянской реформы 1861 г. и до начала XX в. включительно^[220]. Обращение же к конкретной истории революционного движения в России 80 - 90-х годов показывает, что и после глубокого кризиса народничества начала 80-х годов продолжали создаваться та­кие революционные кружки и организации, как «Группа народоволь­цев», партия «Народного права», группа «Старых народовольцев», «Рабочая партия политического освобождения России», кроме того, организация, в которую входил родной брат В. И. Ленина - А. И. Уль­янов и известная как «Террористическая фракция партии «Народная воля», и многие другие. Мы можем назвать имена ряда видных деяте­лей революционного движения: Г. Лопатина, М. Натансона, В. Фигнер и других, десятилетиями находившихся на позициях революционного народничества.

В 80-90-х годах в кружках революционных народников работали тысячи революционеров, причем некоторые из них впоследствии стали выдающимися деятелями Коммунистической партии.

C. Мицкевича, П. Куделли. Не все исследователи считали, что на смену революционному народничеству в 80-х годах пришло либеральное на­родничество. В 1966 г. Н. М. Пирумова подчеркивала: «Неверно утвер­ждать, что народничество 80-90-х годов выродилось из революционного в либеральное»^[221]. О революционных народнических кружках 80-90-х годов довольно подробно говорится в многотомной истории Украинской ССР^[222], а также в ряде других работ, но это пока единичные высказывания,

которые еще не стали общепринятыми. Твердое и обоснованное мне­ние В. А. Дьякова о наличии революционной демократии в России не только в XIX, но и в начале XX в. полностью соответствует и ленин­скому наследию, и конкретному рассмотрению истории российского революционного-движения. Другое дело, что если отнесение началь­ного этапа революционной демократии в России к 40-м годам XIX в. будет поддержано подавляющим большинством исследователей, то конечный - разрыв левыми эсерами союза с большевиками в июле 1918 г. - может породить не только вопросы, но и неодобрение. На наш взгляд, 6 июля 1918 г. нельзя рассматривать как конец русской рево­люционной демократии, поскольку и после этого действовали такие, правда, небольшие революционные организации, как «народники-ком­мунисты», «революционные коммунисты», «анархисты-коммунисты» и другие, стоявшие в большей или меньшей степени на революционно- демократической платформе. Поэтому, на наш взгляд, мы можем говорить о русской революционной демократии вплоть до начала 20-х годов XX в., т. е. до конца гражданской войны в СССР. Естественно, может воз­никнуть вопрос: имелись ли в стране объективные условия для суще­ствования революционной демократии после свержения самодержавия и решения после Октябрьской революции аграрного вопроса? Эти меры, конечно, не могли привести к немедленной ликвидации крестьянской демократии в России хотя бы потому, что крестьянству и другим соци­альным слоям, питавшим революционную демократию, приходилось активно бороться против попыток реставрации старых порядков, пре­жде всего помещичьего землевладения.

Другой важной особенностью статьи В. А. Дьякова является при­знание необходимости «перехода к единому комплексному рассмотре­нию марксистско-ленинской концепции революционной демократии, к дальнейшей разработке конкретного материала всех стран и регионов на основе этой концепции» (с. 152). Таким образом, В. А. Дьяков со­вершенно прав, когда признает всеобщий характер революционной демократии, ее всемирно-историческое значение и вместе с тем нали­чие возможностей для выяснения марксистско-ленинской концепции революционной демократии. В нашей стране опубликовано весьма значительное число работ, посвященных как отдельным революцион­ным демократам, так и многим теоретическим вопросам революцион­но-демократических движений не только в России, но и в ряде стран Европы, Азии, Америки, Африки. Уже давно назрела необходимость обобщения всего собранного фактического материала, его переосмыс­ления и приведения к единому знаменателю, без чего не только исто­рики, но и все обществоведы будут говорить на разных языках.

Многочисленные издания о революционных демократах в разных странах показывают, сколь большие различия существуют в оценке от­дельных революционных демократов и революционно-демократических

движений в целом. В такой ситуации, как справедливо пишет В. А. Дья­ков, большую роль должна сыграть разработка понятийного аппарата. В исторической литературе уже многократно высказывались пожела­ния обратить особое внимание на исследование исторической терми­нологии, на издание специального словаря исторических терминов и т. д., но, несмотря на острую необходимость в таком словаре, несмотря на то, что мы на каждом шагу сталкиваемся с недостаточной разработанностью исторической терминологии, соответствующая работа, по существу, даже не начата. Подобная картина наблюдается и в той области, кото­рая стала предметом пристального внимания В. А. Дьякова. На совре­менном этапе разработки истории революционной демократии без четкого выяснения ее сущности и формулировки обоснованного поня­тия вряд ли может идти речь о каком-либо продвижении вперед.

В. А. Дьяков выделил три общих критерия, которые, по его мне­нию, «представляются обязательными для революционной демократии вообще», а также четвертый «не абсолютно обязательный», но «весьма типичный признак революционного демократизма». Мы позволим себе подробно остановиться па этих критериях. Прежде всего, нельзя не согла­ситься с тем, что, как пишет В. А. Дьяков, сочетание революционности и демократизма далеко не всегда превращается в подлинную революци­онную демократию. Это действительно так, если оперировать просто революционностью и просто демократизмом. Но революционная де­мократия - это продукт определенной эпохи, определенной стадии со­циально-экономического развития. В. А. Дьяков это хорошо осознает, более того, он призывает к тщательному и всестороннему обсуждению проблемы формационной привязки революционной демократии и пишет: «В наиболее типичной обстановке, характерной для Европы и большей части азиатского материка, революционный демократизм является представительством интересов крестьянства и других социальных слоев, ведущих борьбу против феодализма или его пережитков, за установление общественных отношений последовательно буржуазного характера». Если привязать революционность и демократизм к эпохе перехода от феодализма к капитализму, то можно без особого труда попытаться подойти к понятию революционного демократизма, хотя и довольно широкому.

Демократизм есть отражение интересов большинства населения, а поскольку в указанную эпоху большинство населения составляло кре­стьянство, то действительная демократия этого переходного периода является прежде всего крестьянской. Что же касается наиболее распро­

страненной революционности той поры, то она в большинстве своем также является революционностью крестьянской. Таким образом, кре­стьянский демократизм и крестьянская революционность эпохи пере­хода от феодализма к капитализму не могут не дать ответа и на вопрос о социальном идеале большинства крестьянской массы. А каков соци­альный идеал крестьянства в этот переходный период, дают ответ со­чинения основоположников марксизма-ленинизма. Это - отнюдь не социализм, а «крепкий мужик», это - по крайней мере равенство частной собственности, к которому, как правило, стремятся широкие крестьян­ские массы в эту переходную пору.

Привязка революционности и демократизма к эпохе делает их кон­кретными и способствует выявлению, хотя бы в общих чертах, третьего важного компонента - социального, без его прямого обозначения. Однако, осуществив такую привязку, мы отнюдь не исключаем необходимости специальной разработки социального идеала революционного демо­кратизма. Он давно нуждается в особом внимании и исследовании во всем своем объеме. Попутно можно сказать, что в разработке нужда­ются и политический идеал, и этический, и религиозный. А что касается четвертого критерия по В. А. Дьякову, то и здесь необходимо также исследование, если мы хотим разобраться в революционном демокра­тизме в целом.

Обратимся сначала к выяснению социального критерия, важность которого не подлежит никакому сомнению. Мнение В. А. Дьяков здесь вполне определенно. Он считает обязательным критерием для револю­ционного демократизма также и наличие социалистического идеала. Для подтверждения своего вывода В. А. Дьяков прибегает прежде все­го к помощи известной статьи В. И. Ленина «Демократия и народниче­ство в Китае», вышедшей в 1912 г. Эта статья многократно привлекала внимание исследователей как российского, так и китайского народничест­ва. Она показывает международный характер народнической идеологии. Без учета этой статьи нельзя получить полного представления о ленин­ской концепции народничества. Однако ленинская концепция народ­ничества и ленинская концепция революционного демократизма это не одно и то же. Революционные народники, как мы поняли после неод­нократных дискуссий (а их могло и не быть, если бы не искажения со­ответствующих времен), и революционные демократы на самом деле не одно и то же. Точнее говоря, революционные народники - это револю­ционные демократы, но революционные демократы не всегда являются революционными народниками, поскольку последние - революцион­ные социалисты, а революционные демократы отнюдь не всегда разде­ляют социалистические взгляды. В указанной статье В. И. Ленин дает характеристику китайскому народничеству, которая может быть вос­принята как оценка народничества вообще. Но при этом В. И. Ленин подчеркивает, что социалистические мечты и проповедь радикальной

аграрной реформы следует рассматривать «в отличие от демократизма, в добавление к демократизму»', т. е. социалистический идеал совсем не обязательно должен сочетаться с демократизмом, а может сущест­вовать и без него, однако у народников они как раз сочетаются.

При всей важности этой статьи В. И. Ленина, которая, как мы ви­дим, не подтверждает обязательности наличия утопического социа­лизма во взглядах революционных демократов, она не только не ис­ключает, но, более того, требует обращения и к другим работам осно­воположников марксизма-ленинизма по данной проблематике. Вообще, чтобы разобраться в сущности революционного демократизма, к нему необходимы методологический, историографический и конкретно­исторический подходы. Лишь совокупность всех трех этих подходов может способствовать успешной разработке данной сложной проблемы. Методологический подход имеет исключительное, несомненно, опреде­ляющее значение. Он требует тщательного изучения наследия основопо­ложников марксизма-ленинизма. Однако в сочинениях К. Маркса и Ф. Энгельса термин «революционная демократия» не применяется. И К. Маркс, и Ф. Энгельс упоминают слои, которые близки или даже совпадают с нашими представлениями о революционной демократии, но их не называют. Достаточно обратиться к «Манифесту Коммунис­тической партии». Здесь прямо провозглашается принцип объединения коммунистов с другими демократическими силами: «Коммунисты по­всюду добиваются объединения и соглашения между демократически­ми партиями всех стран»^[223][224]. Впоследствии на это обратит внимание В. И. Ленин, отметивший также «особое, оригинальное сочетание раз­личных оттенков буржуазной демократии и различных течений в социа­листическом движении»^[225]. Именно у В. И. Ленина мы находим первое применение терминов «революционеры-демократы» и «революционная демократия». Число этих прямых упоминаний значительно большее, чем приводится в соответствующем справочнике^[226], и вполне достаточ­ное, чтобы получить представление о том, что понимал под революци­онной демократией В. И. Ленин.

Весьма симптоматично, что этот термин В. И. Ленин фактически начал применять лишь в 1905 г. И это, конечно, не случайно. Начав­шаяся революция в России с особой остротой поставила вопрос о сою­зе пролетариата и крестьянства, о взаимодействии социал-демократии и буржуазной демократии. Уже в январе 1905 г. В. И. Ленин на стра­ницах «Вперед» помещает статью «Рабочая и буржуазная демократия», показавшую, какое большое значение он уделял этому вопросу в самом

начале первой революции в России. Тогда же, в январе, в статье «От народничества к марксизму» В. И. Ленин применил термин «революци­онно-демократическая интеллигенция». Вскоре он использует термины «революционно-демократические партии», «революционно-демократи­ческая диктатура пролетариата и крестьянства»¹. Несколько позднее, в марте 1905 г., в работе «Социал-демократия и временное революцион­ное правительство» В. И. Ленин применяет термин «революционная демократия»^[227][228]. Тогда же выходит брошюра В. И. Ленина «Революци­онная демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», где встречаются термины «буржуазная революционная демократия» и «временное революционно-демократическое правительство»^[229].

В 1905 г. подобные термины В. И. Ленин применяет многократно, причем, если попробовать определить «центр тяжести», акцент, то он прежде всего падал на революционность демократии. В октябре 1905 г. В. И. Ленин писал: «Кто хочет биться за свободу и доказывает делом свою готовность, тот может быть причислен к революционным демо­кратам»^[230]. Такой подход В. И. Ленина не был случайным и отражал на­кал классовых битв, требовавших усиления революционного натиска. Но прямые высказывания В. И. Ленина о революционной демократии в эпоху революции 1905-1907 гг. позволяют определить и другие су­щественные компоненты этого понятия. Они вытекают прежде всего из глубокого изучения В. И. Лениным движения трудовиков. В. И. Ле­нин относил их к категории революционных демократов^[231], демократов крестьянских, и это несмотря на то, что трудовики в своем подавляю­щем большинстве не были социалистами-утопистами. Им, как вырази­телям интересов крестьянства, были присущи утопии другого рода. В мае 1906 г. В. И. Ленин писал: «Крестьянство облекает свои стремле­ния в форму утопий, т. е. неосуществимых пожеланий, вроде уравни­тельности землепользования при сохранении господства капитала»^[232].

Изучение наследия В. И. Ленина показывает, что он, считая трудо­виков революционными демократами, тем не менее не относил их к числу социалистов-утопистов, т. е. это еще один аргумент в пользу того тезиса, что В. И. Ленин не считал утопический социализм обязатель­ным компонентом взглядов революционных демократов. Такой вывод вытекает из изучения ленинских работ не только о трудовиках, но и о других революционных демократах. «Фразы о «социализме» у народ­ников,- писал В. И. Ленин в 1913 г.,- о «социализации земли», уравни-

К вопросу о критериях революционного демократизма тельности и т. п - простая словесность, облекающая реальный факт стремления крестьян к полному равенству в политике и к полному унич­тожению крепостнического землевладения»' . Еще в 1911 г. В. И. Ленин отмечал: «Но Чернышевский был не только социалистом-утопистом. Он был также революционным демократом»². Это еще одно важное подтверждение того тезиса, что В. И. Ленин не считал обязательным компонентом революционного демократизма утопический социализм, а четко их разграничивал.

Необязательность для революционных демократов утопического социализма можно усмотреть и в ряде других работ В. И. Ленина, где он прямо пишет о революционных демократах. В известной биографии Карла Маркса, которую В. И. Ленин опубликовал в 1914 г., относи­тельно работы К. Маркса в «Рейнской газете» говорится: «Революци­онно-демократическое направление газеты при редакторстве Маркса становилось все определеннее»³.

«Рейнская газета» издавалась в 1842-1843 гг., и К. Маркс был тогда революционным демократом. Социалистические взгляды К. Маркс стал разделять лишь после того, как в октябре 1843 г. переехал во Францию⁴. «Рейнская газета» к тому времени уже была закрыта.

В 1917 г. В. И. Ленин упоминает диктатуру революционной демо­кратии и революционного пролетариата во Франции конца XVIII в’. В то время была лишь одна революционно-демократическая диктатура - якобинская, но якобинцы не были социалистами-утопистами. Как от­мечается в статье В. А. Дьякова, в том же 1917 г. В. И. Ленин писал о революционных демократах 1649 г. в Англии и 1789 г. во Франции, т. е. в период Английской и Великой французской революций, но деятели этих революций не были социалистами-утопистами. Таким образом, разбор сочинений В. И. Ленина позволяет сделать вполне определенный вывод о его взглядах по этому вопросу. В. И. Ленин не только нигде не говорит о том, что утопический социализм является обязательным компонентом революционного демократизма, но, более того, по его работам можно сделать вполне определенный вывод, что он не считал для революционных демократов социалистический идеал обязатель­ным. Однако у В. И. Ленина есть одно чрезвычайно важное для нас положение, мимо которого нельзя пройти и которое нуждается в глубо­ком осмыслении и толковании. В сентябре 1917 г., накануне Октябрь­ской революции, в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» В. И. Ленин подчеркнул: «В XX веке, в капиталистической стране

нельзя быть революционным демократом, ежели бояться идти к соци­ализму»'.

В. И. Ленин, таким образом, считал, что революционный демокра­тизм XX в., в условиях победившего капитализма, естественно, отли­чается от революционного демократизма более ранних эпох, что рево­люционный демократизм не является чем-то застывшим, неизменным. Этот вывод В. И. Ленина позволяет говорить о выделении им разных стадий, разных форм революционного демократизма в зависимости от конкретных исторических условий.

В целом изучение той части ленинского наследия, где специально говорится о революционных демократах и революционном демокра­тизме, позволяет прийти к обоснованным заключениям о ленинской концепции революционной демократии. В данном случае мы не каса­емся всех работ В. И. Ленина, в которых он пишет о революционной буржуазной демократии, крестьянской демократии, революционной мелкобуржуазной демократии, имеющих прямое отношение к интере­сующей нас проблеме, но не всегда дающих возможность сделать одно­значные выводы. Даже изучение только прямого отношения В. И. Ле­нина к революционной демократии позволяет говорить о ленинской концепции. В общих чертах она заключается в следующем. В. И. Ле­нин видит революционную демократию с Английской буржуазной ре­волюции до начала XX в. включительно. Раскрывая значение термина «революционная демократия», он пишет, что «быть демократом, значит на деле считаться с интересами большинства народа, а не меньшинства, быть революционером значит ломать все вредное, отжившее самым решительным, самым беспощадным образом»^[233]. В. И. Ленин видит ре­волюционный демократизм не только в России, но на Востоке и на Западе, что позволяет сделать убедительный вывод о том, что он рассматривает его как явление всемирно-исторического характера с соответствующими национальными особенностями. Что касается социального идеала ре­волюционных демократов, то В. И. Ленин различает его разные формы. Он пишет о крестьянской несоциалистической демократии, такой же, как в Америке, Франции, Германии^[234], идеалом которой было экономи­ческое равенство, т. е. эгалитаризм. Он также выделяет и таких рево­люционных демократов, как, например Н. Г. Чернышевский, револю­ционный демократизм которых сочетался с утопическим социализмом. Таким образом, на основе сочинений В. И. Ленина можно четко разли­чать две формы революционного демократизма - эгалитаристскую и социалистическую, что уже давно отмечено в советской литературе.

Еще в 20-х годах крупнейший советский специалист по истории со­циалистических учений, академик В. П. Волгин выделял в среде уто-

листов собственно утопистов-социалистов и эгалитаристов-уравните­лей¹. Его воззрения были взяты на вооружение практически всеми со­ветскими специалистами по истории социалистических учений, но не­которые ученые, занимавшиеся историей революционной демократии, их не заметили. Итак, мы подошли к историографии вопроса, чрезвы­чайно обширной и требующей специального изучения. Рамки нашей статьи не позволяют говорить об историографии сколь-нибудь под­робно, но хотя бы в общих чертах мы должны о ней сказать, поскольку иначе далеко не все в наметившейся дискуссии будет понятно.

Когда с конца 30-х годов в нашей стране началось широкое изуче­ние истории революционной демократии, то особое внимание было обращено на русских революционных демократов 40-60-х годов, та­ких, как В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. До­бролюбов. Их стали рассматривать как эталон революционного демо­кратизма, а поскольку русские революционные демократы того време­ни, как правило, были и социалистами-утопистами, то эту черту как обязательную перенесли на революционный демократизм в целом. Русским революционным демократам 40 - 60-х годов посвящены ты­сячи работ, и они, конечно, не могли не оказать влияния на общест­венное мнение.

Со второй половины 50-х годов, когда начались новые процессы в советской исторической науке, они не могли не затронуть и вопросов трактовки революционной демократии. Началась переоценка старых точек зрения, что породило ряд дискуссий. Они прошли вскоре после XX съезда КПСС. В исторической науке начало им положили известные работы П. С. Ткаченко и Б. П. Козьмина^[235][236]. В 50-60-х годах состоялось несколько таких дискуссий, касавшихся прежде всего народничества, но имевших прямое отношение и к разработке вопросов революционной демократии. Эти дискуссии нашли отражение на страницах журналов «Вопросы литературы», «История СССР», «Вопросы истории», «Вопросы философии». Можно отметить и специальные конференции по истории народничества в 1959 и 1966 гг. Последняя подобная дискуссия, специ­ально посвященная многим вопросам революционной демократии, со­стоялась в 1984 г. на симпозиуме во Львове. Статья В. А. Дьякова во многом отражает борьбу мнений на этом симпозиуме, где четко выяви­лись две точки зрения советских историков и философов^[237].

Обращаясь к советской историографии революционной демокра­тии, оказавшей влияние на историческую науку во многих странах, мы

отмечаем наряду с большим количеством работ по российской рево­люционной демократии довольно значительную историографическую традицию в области изучения революционных демократий за рубежом. В. А. Дьяков отметил заслуги наших востоковедов. Но имеется немало работ и по зарубежной Европе. Известный специалист по истории Франции А. 3. Манфред в специальном исследовании о выдающемся деятеле Великой французской революции Ж. П. Марате показывает его как лидера французской революционной демократии, а издавав­шуюся им газету «Друг народа» - как боевой орган революционной демократии¹. Однако ни Ж. П. Марат, ни другие якобинцы не были со­циалистами-утопистами, и это хорошо показано тем же А. 3. Манфре­дом в специальной работе о природе якобинской власти, где он пишет о якобинской революционно-демократической диктатуре, революци­онно-демократических органах на местах, о революционно-демократи­ческой природе якобинской власти^[238][239].

При всем том, что по проблемам якобинской диктатуры в нашей литературе высказывались различные точки зрения^[240], не подлежит ника­кому сомнению тот факт, что революционные демократы периода Вели­кой французской революции не были социалистами-утопистами. Этот вывод касается не только Марата и Робеспьера, но также эбертистов, сторонников П. Г. Шометта, «бешеных» - наиболее левого политичес­кого течения революции^[241] - и даже бабувистов, поскольку их переход к социализму произошел уже после революции. В. П. Волгин подчерки­вал, что хотя бабувизм возник в обстановке революции, его поворот к социализму усматривается лишь после переворота 9 термидора^[242].

Если мы перенесемся из Франции в Италию и обратимся к литера­туре, посвященной итальянским революционным демократам, то среди них выделится прежде всего исполинская фигура Дж. Гарибальди. Его деятельность изучена глубоко и всесторонне, но более внимательное знакомство с его биографией показывает, что он был революционным демократом без социалистического идеала, хотя положительно отно­сился к парижским коммунарам 1871 г. и I Интернационалу^[243]. Изучение деятельности венгерских революционных демократов эпохи 1848 г. свидетельствует о том, что они, по- видимому, в какой-то степени раз­

деляли идеи утопического социализма¹. К определенному выводу можно прийти и в процессе исследования революционных событий в Дунайских княжествах и Трансильвании, где крупнейшие революци­онные демократы - Н. Бэлческу, А. Руссо, Ч. Боллиак - не являлись социалистами-утопистами, но в определенной степени были знакомы с их учениями, что и побудило некоторых исследователей утверждать, что их социалистические идеи носили утопический характер^[244][245].

Весьма значительна советская и болгарская литература о болгар­ских революционных демократах. Обратившись к специальной анто­логии, мы убеждаемся, что в ней представлен революционный демо­крат X. Ботев, который одновременно был и социалистом-утопистом, а также такие деятели болгарского освободительного движения, которые не имели социалистического идеала^[246]. Если по поводу взглядов Л. Ка- равелова ведется весьма продолжительная дискуссия, то В. Невского - последовательного революционного борца и демократа - у нас нет ни­каких оснований исключать из числа революционных демократов по той лишь причине, что социалистические его взгляды не обнаружены.

Можно обратиться к специальной литературе по революционной демократии в других странах: Германии, Польше, Югославии, но и ска­занного вполне достаточно для утверждения: далеко не все революцион­ные демократы XVIII-XIX вв. были также социалистами-утопистами. Как исследование ленинского наследия, так и изучение специальной литературы свидетельствуют о наличии двух форм, двух типов рево­люционного демократизма, для одного из которых характерен прин­цип уравнительности, а для другого - социалистический идеал.

Необходимо также остановиться на некоторых вопросах конкретно­исторического исследования революционной демократии во всей ее общности, многообразии и национальных особенностях. В. А. Дьяков совершенно прав, когда ставит задачу крупного, обобщающего харак­тера. Действительно, революционно-демократические движения имели всемирно-исторический характер. Это, конечно, не значит, что их можно усмотреть в любой стране и в любое время эпохи перехода от феодализма к капитализму. В такой высокоразвитой стране, как Чехия нового вре­мени, революционно-демократическое течение не прослеживается. И это несмотря на то, что чешская демократия имела выдающегося пред­течу - таборитов, особенно их левое крыло - пикартов, и специалисты с полным основанием отмечают, что «революционные идеи передовых борцов Табора намного опередили породившую их эпоху»^[247].

В числе важных задач, стоящих перед исследователями,- определе­ние времени и места первоначального зарождения революционного демократизма. Это отнюдь не простой вопрос. Революционно-демокра­тическая идеология и революционно-демократические движения явля­ются порождением эпохи перехода от феодализма к капитализму. Именно в эту эпоху, когда социальные революции сочетаются с политическими, мы можем говорить о революционных движениях и революциях в пол­ном смысле слова. До этого переход от первобытнообщинного строя к рабовладельческому произошел только в форме социальной револю­ции. В форме социальной революции осуществлен и переход от рабо­владельческого строя к феодальному, хотя Ф. Энгельс, характеризуя раннее христианство, отмечал: «Христианство, как и всякое крупное революционное движение, было создано массами»¹. Но раннее христи­анство, при всем отражении накала социальных страстей, не ставило задачи политической революции и больше проповедовало смирение, нежели борьбу. Вместе с тем еще в эпоху феодализма выделяются дей­ствительно революционные движения. Ф. Энгельс подчеркивал, что «революционная оппозиция феодализму проходит через все средневе­ковье. Она выступает, соответственно условиям времени, то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания»^[248][249]. Вероятно, на каком-то этапе развития революционных движений еще в эпоху феодализма необходимо искать зарождение идеологии и практики революционного демократизма. Обращение к материалам по Нидерлан­дской буржуазной революции XVI в. не позволяет пока выделить в этой революции революционеров-демократов. Хотя специалисты по этой проблеме пишут о революционной демократии, революционно-демо­кратическом движении, они же отмечают, сколь невелика была в этой революции самостоятельная роль народных низов^[250]. На то, на наш взгляд, есть несколько причин, главная из которых заключалась в сочетании в Нидерландах национально-освободительной войны с борьбой анти­феодальной, что заметно сглаживало социальные противоречия.

Более острыми были социальные конфликты в том же XVI в. в Германии, особенно накануне и во время знаменитой Крестьянской войны 1525 г. Уже в таких организациях, как «Башмак», «Бедный Кон­рад», прослеживаются отдельные существенные черты революционно­го демократизма. Еще более они заметны в деятельности вождя кре­стьянско-плебейских масс Т. Мюнцера. Конечно, тогда еще сильны были религиозные мотивы, но по сравнению с ранними христианами

они значительно менее влиятельны и, самое главное, в XVI в. они не способствуют укреплению феодализма. По всей вероятности, уже в XVI в. можно заметить появление революционного демократизма в его зачаточных формах. В Английской буржуазной революции XVII в. он находит проявление в движении диггеров (копателей) и левых левел­леров. Специалисты считают диггеров представителями крайне левого крыла революционной демократии в Английской буржуазной револю­ции'. Хотя диггеры подошли к идее коллективной собственности и коллективного труда, к примитивному социалистическому идеалу, от­носить их всецело к социалистам-утопистам, по-видимому, нельзя, по­скольку им была больше свойственна тенденция к крестьянской урав­ниловке. Вообще в XVI,. XVII, XVIII вв., когда произошли первые и, можно сказать, главные буржуазные революции, социалистический идеал был присущ революционной демократии разве что в порядке ис­ключения. И это понятно, потому что буржуазные революции, даже- буржуазно-демократические, не ставят своей задачей построение со­циализма. Поэтому социалистический идеал не может рассматриваться как непременное условие революционного демократизма.

Положение заметно меняется после революции 1848 г., когда с осо­бой силой проявились реакционные черты буржуазии. Во второй поло­вине XIX в. социалистический идеал становится все более характер­ным для революционных демократов многих стран. Наглядный при­мер тому - Россия, хотя и здесь не все революционные демократы бы­ли социалистами-утопистами. Достаточно назвать имена таких видных деятелей первой «Земли и воли», как Н. Обручев и П. Ровинский.

Учитывая все многообразие революционной демократии, мы долж­ны подойти и к понятию революционного демократизма. В литературе уже существует на этот счет заметная разноголосица^[251][252], и сформулиро­вать такое понятие, которое бы устраивало сторонников различных по­зиций, трудно. Причина заключается в тех же самых критериях - они далеко не всегда совпадают, а нередко и противоречивы. В качестве рабочей гипотезы можно предложить следующую формулировку рево­люционной демократии: это революционное движение эпохи перехода от феодализма к капитализму, выражающее интересы широких народ­ных масс, прежде всего крестьянства, а также городской бедноты, и ставящее цели утопического социализма или абсолютного или относи-

В. Я. Гросул тельного равенства. Она подразумевает существование двух форм, двух типов революционного демократизма, что и соответствует мето­дологии вопроса и отражению его в литературе.

Комплексное исследование истории революционной демократии предполагает выяснение и ряда других ее аспектов. К ним относится детальное рассмотрение ее движущих сил, взаимодействия с другими прогрессивными общественными течениями эпохи, соотношения субъективных и объективных факторов в ее выделении и развитии. По-видимому, в процессе дискуссии найдут подробное освещение и эти вопросы. Возможно, будет выяснено, когда, где и по какому слу­чаю впервые стали применяться термины «революционная демокра­тия» и «революционный демократизм».

Новая и новейшая история. 1987, № 6, с. 93 - 103.