РУСЬ ВЛАДИМИРО-СУЗДАЛЬСКАЯ От Андрея Боголюбского до Василия Темного

Первым, кто осознал необратимость политических перемен, происшедших после смерти Мстислава Великого, был сын Юрия Долгорукого Андрей Юрьевич Боголюбский.

Подобно многим своим близким и дальним ро­дичам — Рюриковичам, князь Андрей рано про­явил себя на военном и политическом поприще.

Тот же мотив безрассудной храбрости и воинской доблести Андрея Юрьевича выступает на первый план и в летописных рассказах о сра­жении на р. Рута под Киевом в 1151 г. и осаде Чернигова в 1152 г. При этом заслуживает внимания тот факт, что во всех указанных эпи­

зодах Андрей непосредственно взаимодействует с половцами, участво­вавшими в воине на стороне его отца Объясняется это тем, что Андрей сам был половцем по матери, внуком знаменитого хана Аепы.

Таким образом, за годы войны между Изяславом и Юрием Андрей обрел репутацию не только храброго воина, но и дальновидного поли­тика Поэтому когда в 1155 г. его отец все-таки завладел великокня­жеским престолом, Андрею было дано в удел Вышгородское княже­ние — самое близкое к стольному граду: Юрий Долгорукий, видя в старшем сыне самого надежного своего помощника не желал отпус­кать его от себя.

Однако это решение не вызвало радости у самого Андрея. За годы междоусобной войны он успел убедиться, сколь шатко положение ве­ликого князя в Киеве, сколь зависим он от местного боярства и сколь переменчивы настроения киевской знати. Втайне от отца Андрей ре­шает покинуть Вышгород и отправиться в Ростово-Суздальскую землю, откуда сам был родом и где мог рассчитывать на поддержку местного населения и бояр, родственников его жены.

Весьма вероятно, что решение об отъезде отражало не только лич­ное мнение молодого князя о политике отца, но и настроения младшей дружины. Вспомним, что при осаде Луцка именно «детские» бросились на выручку Андрею. Скорее всего, это не случайно. Особая предан­ность князю ростово-суздальской дружины и именно «младшей», самой многочисленной ее части, может быть объяснена тем. что по своей социальной природе она уже существенно отличалась от прежних дру­жинных формирований.

Раньше материальное обеспечение дружины производилось за счет княжеских доходов: либо денежное и продовольственное содержание, либо (преимущественно для «старшей» дружины) «кормления» т е от­числения с платежей, поступавших от населения И это. по словам В.О.Ключевского, придавало ближайшему военному окружению князя характер «лагеря, рассевшегося по княжеству на торопливый и крат­ковременный «покори» до скорого похода или перемещения в новое

княжество». Наличие большою земельного фонда и усиление миграции из Южной Руси создали в Ростово-Суздальском княжестве условия для перехода к принципиально новому способу комплектования дружи­ны — на основе земельных держаний под гарантию несения воинской службы. Это позволило, с одной стороны, значительно увеличить чис­ленность «младшей» дружины («детских»), а с другой — связать ее с князем более тесными и прочными узами. Младшая дружина все более сближается с княжеским двором, по меткому выражению И Я.Фрояно- ва, «постепенно переваривается» им.

Однако у этой тенденции (приведшей в перспективе к постепенной трансформации дружины в служилое сословие) была и обратная сто­рона, которую не учел Юрий Долгорукий. Дружинники, обязанные князю службой за земельное держание, готовы были идти за князем в огонь и в воду, но одно дело — поход, и совсем другое — перемещение на новый княжеский стол. Покуда Юрий Владимирович боролся со сво­ими врагами, оставаясь ростово-суздальским князем, младшая дружина верно служила ему и его сыну. Но как только он воссел на киевском столе, намереваясь остаться здесь всерьез и надолго, настроения «дет­ских» оказавшихся за тысячу верст от своих домов, не могли не изме­ниться. И эту-то перемену почувствовал и обратил в свою пользу Анд­рей Юрьевич.

Князь Андрей был человеком своего времени — храбрым до без­рассудства, но богобоязненным до суеверности. Решившись на само­вольный отъезд — поступок более чем сомнительный с правовой и эти­ческой точек зрения. — он искал знамении свыше, которые подтвер­дили бы правильность сделанного выбора.

Следующее, еще более важное знамение было явлено князю, когда его обоз уже преодолел большую часть пути от Киева до Ростова и находился в окрестностях небольшого городка Владимир на Клязьме. Кони запряженные в повозку, на которой среди прочей поклажи на­ходилась и икона, вдруг остановились, и никакой силой не удавалось сдвинуть их с места. Андрей усмотрел в этом веление свыше и решил остаться во Владимире, сделав его своим стольным градом.

Быть может, в действительности все было и не совсем так, как это описывает предание. По крайней мере, известно, что до Ростова Анд реи все-таки доехал и какое то время этот город сохранял статус кня­

жеской столицы. Но и считать это предание полным вымыслом у нас тоже нет достаточных оснований. Ведь в конечном счете перенос сто­лицы во Владимир свершился не оттого, что в его окрестностях про­изошла заминка в движении княжеского обоза, а потому, что случив­шееся (или, точнее, воспоминание о нем) наложилось на внутреннее состояние Андрея Юрьевича, на его интуитивное понимание полити­ческих реалий. Случись это с другим человеком, никто бы не увидел здесь чуда.. Но, с другой стороны, не будь этого происшествия, случи­лось бы что-то другое, что непременно было бы воспринято князем как веление свыше. Ибо, как писал В.Н.Лосский, «подлинное чудо зримо лишь очами веры». А у Андрея Юрьевича была горячая вера и в то, что он удостоен божественного заступничества, и в то, что ему суждено возвысить Залесский край.

Его детство и юность совпали с бурной колонизацией Ростово-Суз­дальской земли выходцами из Южной Руси.

Ему было близко и понятно стремление новоселов обрести в этом диком краю «новую землю под новыми небесами», запечатленное в то­понимах. повторяющих привычные им названия их прежней родины: Лыбедь и Почайна, Трубеж и Переяславль, Галич и Звенигород. Князю Андрею тоже нужен был «Новый Киев», соперник прежней столицы, а не старый Ростов, где он стал бы заложником местной знати. И по­чему бы именно Владимиру, в окрестностях которого Богородица явила свое знамение, не стать «Новым Киевом», подобно тому, как некогда Константин Великий превратил захолустный Византий в «Новый Рим»?

Впрочем, пока был жив Юрий Долгорукий, Андрей открыто не за­являл о своих претензиях, понимая, что из-за самовольного, без благо­словения отца оставления Вышгорода его правовой статус оказался довольно неопределенным. И лишь когда в 1157 г. из Киева пришла весть о кончине Юрия, состоялось официальное вокняжение Андрея. Эта дата и является традиционной точкой отсчета в истории Влади­мирского великого княжества.

Уже в следующем году Андрей Юрьевич развернул кипучую дея­тельность по превращению своей новой столицы в «Новый Киев». 8 апреля 1158 г. был заложен кафедральный собор, посвященный, как и киевская Десятинная церковь, Успению Богородицы. Именно этому храму надлежало стать местопребыванием чудотворной иконы. Город был опоясан крепостной стеной с грандиозными белокаменными во­ротами, многозначительно названными Золотыми. Рядом с Владимиром, на том самом месте, где некогда икона Богородицы явила Андрею

Юрьевичу свою волю началось возведение княжеского замка Боголю бово, названного так в честь достопамятного чуда. Эта резиденция стала как бы alter ego своего хозяина, отчего в историю он вошел под прозвищем Боголюбский

Перенос столицы и строительство собственной цитадели, апелляция к высшей воле, поддержка «худородных» в противовес «нарочитым» — все это было не что иное как элементы «технологии» установления единоличной власти, известной задолго до Андрея Боголюбского.

Чтобы укрепить свой авторитет и сгладить впечатление от репрес сий против родни и знати, Андрею Боголюбскому нужен был впечат ляющий военный триумф. Целью похода он избрал Волжскую Булга­рию. Страна эта не представляла для Руси опасности, хотя бы отда­ленно сопоставимой с половецкой угрозой, однако поход сулил кня жеской дружине богатую добычу. К тому же булгары были мусульма­нами, что позволяло придать победе нужную идеологическую окраску. Не случайно, собираясь на войну, князь вновь взял с собой икону Бо гоматери.

В этом походе Андрей Боголюбский еще раз подтвердил свою ре путацию удачливого военачальника: «И шедше взяша град их славный Бряхимов, а переди 3 города пожгоша, — сообщает летописец, тут же поясняя причину этой победы •— се же быс чюдо новое святой Бого родици Володимерскои, юже взял бяше с собою благоверный князь Андрей». Но было у этой победы еще одно чрезвычайно важное об­стоятельство, которое удесятеряло ее идейное звучание. Дело в том, что решающая битва, в которой владимиро-суздальские полки наголову разгромили булгарскую рать, произошла 1 августа, в день крещения Руси и начала Успенского поста, являющегося напомним, «преуготов лением» к Успению, главному богородичному празднику. Уже это долж­но было убедить любого маловера в том, что победа дарована русскому воинству самой Богородицей. Но мало того: именно на эту дату выпал византийский императорский праздник, учрежденный в честь победы «благоверного царя» Мануила Комнина над другими «нехристями» — турками-сельджуками

Стремясь извлечь максимальный идеологический эффект из этого удивительного стечения обстоятельств, Андрей Юрьевич обращается к константинопольскому патриарху Луке Хризовергу с ходатайством об учреждении праздника в честь победы, одержанной над «погаными».

Получив согласие, он пишет «Слово о милости Божией» — своего рода манифест, содержащий идейное обоснование установления главного церковно государственного праздника Владимирского княжества

В возникшем вскоре официозном «Сказании о победе над волжски­ми булгарами» акцент был сделан на равнозначности военных успехов Андрея Боголюбского и Мануила Комнина, что отражало не только рост политических амбиций князя, но и усиление напряженности в от­ношениях с Византией. Охлаждение неизбежно должно было возник­нуть уже после депортации Андреем Юрьевичем своих родственников. Его мачеха состояла в родстве с императорским домом, а потому Ма- нуил не мог не расценить это как недружественную акцию. Но еще больший разлад в отношения внесла церковная политика владимир­ского князя. Вынашивая великодержавные планы, Андрей Боголюб- ский, как некогда и Ярослав Мудрый, склонен был рассматривать цер ковь в качестве инструмента реализации своей политики. А такой «ути литарный» подход не мог не вызвать сопротивления со стороны цер ковной иерархии и соответствующей реакции патриархата.

Следующим шагом в формировании государственной идеологии Владимирского княжества и одновременно эскалации конфликта с Царьградом стало самовольное, без ведома патриарха, учреждение праздника Покрова Пресвятой Богородицы.

Происхождение культа омофора (покрова) связано с легендой об Андрее Юродивом — подвижнике, жившем в Константинополе в цар­ствование Льва Премудрого (866—912). По преданию, во время все­нощного бдения во Влахернском храме, знаменитом хранящейся в нем ризой Богородицы, Андрей был удостоен видения Приснодевы, распро­стершей над христианами свои омофор В этом явлении Богоматери греки увидели знак ее покровительства Константинополю. Они верили, что покуда омофор Богородицы простерт над возлюбленным ею горо­дом, ни один враг ему не страшен. Распространению этой легенды на Руси способствовали монахи двух киевских монастырей — одноимен­ного константинопольскому храму, в котором произошло явление При­снодевы. и Печерского, «великая церковь» которого была, по преданию, возведена соизволением самой Богоматери Влахернской. Популярность житию Андрея Юродивого, несомненно, придавало и то, что в легенде этот подвижник назван скифом А скифами, как известно, греки назы­вали восточных славян. То обстоятельство, что Богородица удостоила видения именно русского, с одной стороны, ортанично вплеталось в контекст идеи «богоизбранности Руси», сформулированной Иларионом Киевским, а с другой — было созвучно отношению самого Андрея Юрьевича к Богоматери как к своей небесной заступнице и покрови тельнице. Сыграла свою роль и одинаковость имен владимирского князя и константинопольского подвижника. Данное обстоятельство

Андрей тонко обыграл в написанном им по случаю учреждения нового праздника «Слове на Покров». В этом произведении в целом сохраня­ется канва описания Влахернского чуда, однако место действия пере­носится из Константинополя во Владимир и удостаивается видения не Андрей Юродивый, а Андрей Юрьевич. Таким образом, самовольно учреждая праздник Покрова, Андрей Боголюбский не просто провоз­глашал Приснодеву патронессой Владимирского княжества (и тем самым вносил новый акцент в идею «богоизбранности Руси»), но и под­черкивал равнозначность Владимира как «Города Богородицы» Кон­стантинополю.

Упрочив позиции внутри княжества. Андрей Боголюбский стал по­думывать о распространении своей власти за его пределами. Намере­ваясь утвердиться в Новгороде, он оказывает поддержку изгнанному оттуда Святославу Ростиславичу Во главе суздальской дружины тот опустошает Торжок и другие города Новгородской земли. В ответ нов­городцы пригласили на княжение Романа Мстиславича, сына великого князя киевского, и тот принял ответные военные меры против Андрея Боголюбского и его союзников. В свою очередь, эти действия Романа были расценены владимирским князем как casus belli в отношении его отца, и он начинает сколачивать антикиевскую коалицию. В марте 1169 г. объединенное войско одиннадцати князей под началом сына Андрея Юрьевича Мстислава подступило к Киеву. После трехдневной осады город был взят и безжалостно разграблен. Такого еще не бывало в русской истории. Славный стольный Киев, «матерь городов русских», в течение трех дней подвергался варварскому опустошению не ино­земцами — «погаными», а русскими чинившими насилие над своими соплеменниками и единоверцами. Победители не пощадили даже свя­тыни Киева — Печерский монастырь, Софийский собор. Десятинную церковь.

Материальные и людские потери Киевского княжества были огром­ны. но еще тяжелее был урон, нанесенный его политическому прести­жу. Хоть со временем Киев возродился и отстроился, ему никогда уже не суждено было вернуть прежнее значение средоточия высшей по литической власти в Древней Руси.

Низведя Киев до положения заурядного княжества Андрей Бого­любский вновь обратил свои взоры к Новгороду. Зимой 1170 г. рать Мстислава Андреевича вторглась в пределы боярской республики. «И прпшедше в землю их, — повествует летописец, много зла сътво- риша, села взяша и пожгоша и люди по селам иссекоша. а жены и дети, именья и скот поимаша».

Новюродцы ясно осознавали, что могут разделить судьбу киевлян, а потому оборонялись с мужеством обреченных. 27 февраля владыка Илия, объявив, что накануне ему было откровение свыше, взял из цер­

кви Спаса на Ильине улице икону Богородицы «Знамение», почитав­шуюся новгородцами, и установил ее на крепостной стене. Это придало мужества защитникам города, и они, совершив внезапную вылазку, об­ратили осаждавших в паническое бегство. Захваченный при этом полон был столь велик, что суздальцев продавали на новгородском рынке за бесценок.

Разгром суздальской рати под Новгородом означал не только и не столько военное, сколько идейное поражение Андрея Боголюбского. Передававшиеся из уст в уста рассказы о том, как образ Богородицы, пронзенный суздальской стрелой, источил слезу и как заступничеством Приснодевы новгородцы отстояли свой город, подрывали самые основы идеологической конструкции, созданной владимирским князем.

Вскоре позиции Андрея Боголюбского были поколеблены и в Южной Руси. После смерти киевского князя Глеба, его послушного сателлита, престол бывшей столицы Руси оказался в руках враждебных Андрею Ростиславичей. Чтобы восстановить контроль над Киевом, он посылает рать во главе со своим младшим сыном Юрием. Ростиславичи покинули Киев и закрепились в близлежащих городах. Главные события развернулись вокруг Вышгорода, который оборонял Мстислав Рости- славич. В течение 9 недель отбивая все атаки суздальцев, защитники города нанесли им тяжелый урон, но и сами терпели огромные потери. Исход осады зависел от того, чьи союзники подойдут раньше — Рос­тиславичей или суздальцев. Первым подоспел луцкий князь Ярослав, сторонник Андрея Боголюбского. Однако оценив ситуацию, он счел более выгодным для себя переметнуться на сторону Ростиславичей, по­требовав в качестве платы за предательство киевское княжение. Из­вестие об измене Ярослава вызвало в лагере осаждавших панику и бес­порядочное бегство. Внезапная вылазка защитников Вышгорода довер­шила разгром суздальской рати.

Казалось, Провидение отвернулось от Андрея Юрьевича. И этим не преминули воспользоваться его враги внутри Владимирского княжест­ва. Ростово-суздальское боярство, некогда принужденное к покорнос­ти, сочло, что теперь пришел их черед расквитаться за прежние обиды. Возглавил заговор боярин Яким Кучкович, брат которого был казнен по приказу князя. Жена Андрея Боголюбского, доводившаяся сестрой и казненному, и предводителю заговорщиков, также, очевидно, имела отношение к подготовке покушения.

В ночь на 29 июня двадцать заговорщиков проникли в княжеский дворец в Боголюбове. Андрей Юрьевич был застигнут убийцами врас­плох: при нем находился лишь один «детский», а меч князя был загодя похищен одним из участников заговора, ключником Анбалом. Ворвав­шись в опочивальню, убийцы накинулись на Андрея. Но даже безоруж­ный, он оборонялся столь яростно, что в сумятице боя заговорщики

прикончили одного из своих же сообщников. Когда князь, весь изра­ненный, прекратил сопротивление, убийцы сочли что дело сделано и, подхватив труп соучастника, поспешили покинуть дворец Однако уже на выходе они услышали стоны и потому решили вернуться. Идя по кровавому следу, убийцы нашли Андрея в лестничном переходе, со­единявшем покои с храмом, где он, видимо, надеялся спастись от убийц Здесь заговорщики добили князя, а зять Якима Петр отрубил ему правую руку.

После убийства Андрея Боголюбского сторонники Кучковичеи об ратили оружие против «милостников» князя: «И много зла сотворися в волости его, — сокрушается летописец, — посадник его и тиунов его домы пограбиша а самих избиша, детьцкые и мечникы избиша а домы их пограбиша» Давно назревавший этносоциальный конфликт между знатью местного (вятичского и угро-финского) происхождения и «милостниками»-мигрантами перерос в открытую гражданскую войну. Оплотом первых был Ростов, вторых — Владимир. На стороне ростов­цев выступили Мстислав и Ярополк Ростиславичи — давние недобро желатели Андрея Боголюбско1 о. Владимирцы призвали братьев погиб шего князя — Михалка и Всеволода Юрьевичей.

Через год Михалку удалось разбить врагов и утвердить свою власть во Владимирском княжестве. Однако правление его было недолгим. 20 июня 1176 г. Михалко скончался после чего междоусобие вспыхнуло с новой силой. Всеволод Юрьевич, признанный владимирцами преем ником своего старшего брата, готов был пойти на мировую с Рости- славичами, уступив им Ростов. Однако Мстислав не принял этого пред­ложения и двинулся со своей дружиной к Владимиру. 27 июня на Ли пицком поле между ними произошла битва завершившаяся полной победой Всеволода Потеряв дружину и едва спасшись бегством. Мсти слав обратился за помощью к рязанскому князю Глебу. Тот вместе с союзными ему половцами вторгся в пределы Владимирского княжества, опустошая все на своем пути. Так благодаря княжеским усобицам За­лесская земля, когда то недосягаемая для степняков, впервые испытала ужасы половецкого нашествия

Решающее сражение произошло ранней весной 1177 г., в понедель­ник Федоровой недели (первая неделя Великого поста) недалеко от места прежней биты, у Прусковой горы. На сей раз Всеволод не только на голову разгромил неприятеля, но и пленил главных своих врагов — Глеба и его сына Романа, Мстислава Ростиславича и поддержавшего его воеводу Бориса Жидиславича. служившего некогда Андрею Бого- любскому. Вскоре рязанцы, чтобы заслужить прощение победителя, вы дали ему второго Ростиславича — Ярополка Глеб в скором времени умер в заточении. Роман был выпущен на свободу, а Ростиславичи главные недоброжелатели Всеволода — ослеплены Данная мера уст

4-382

ранения претендентов широко практиковалась в Византии, а Всеволод, как мы знаем, был наполовину греком и детство, по воле Андрея Бо- голюбского, провел в Константинополе. Однако летописец, пытаясь обелить правителя, уверяет, что Всеволод-де вовсе не желал такого исхода и Ростиславичи были ослеплены не по приказу князя, а по тре­бованию народа. И все-таки в народной памяти Всеволод остался су ровым мстителем. Именно он, согласно преданию, бытовавшему во Вла­димирской губернии еще в начале XX века, покарал убийц Андрея Бо- голюбского. Кучковичи были живьем заколочены в дубовые гробы и брошены в Плавучее озеро под Владимиром.

Окончательно утвердившись на великокняжеском престоле, Всево­лод продолжил политику своего брата, направленную на усиление роли Владимира в политической жизни Руси. Как и Андрей Боголюбский. он совершил несколько победоносных походов против волжских бул гар, подчинил своему контролю Новгород, Киев и Чернигов, превратил в вассалов князей рязанских и муромских. В то же время он смог из­влечь важные политические уроки из допущенных его братом ошибок. Так, будучи политиком достаточно жестким, он, тем не менее, умел более точно дозировать применение военной силы. Поэтому его походы против князей-соперников не произвели на современников столь же шокирующего впечатления, как покорение Киева суздальской ратью в 1169 г. При этом, если Андрей Боголюбский, стремясь ослабить Южную Русь, нисколько не заботился об обороне степных рубежей и даже, наоборот, провоцировал своими действиями набеги половцев. Всеволод придерживался более дальновидного политического курса. На опыте войны с Глебом Рязанским он осознал, что если позволить степнякам хозяйничать в Поднепровье, то в скором времени от них не спасут и суздальские леса. Поэтому летом 1198 г. он предпринимает поход против половцев, принесший ему не только победу, но и славу защитника Руси от «поганых».

Всеволод Юрьевич оставил о себе память как храбрый воин и правитель грозный, но справедливый. По словам летописца, он «много мужествовав и дерзость имев, на бранех показав, украшен всеми доб­рыми нравы, злыя казня, а добромысленная милуя, князь бо не туне (не зря) мечь носит — в месть злодеем, а в похвалу добро творящим. Сего имени токмо трепетаху вся страны, и по всей земли изиди слух его».

Всеволод Юрьевич был счастлив и в семейной жизни, получив за многодетность (восемь сыновей и четыре дочери) прозвище «Большое Гнездо». Однако что есть благо для простых смертных, то является политической проблемой для монарха и его приближенных, особенно если право престолонаследия не имеет точной и неоспоримой юриди­ческой фиксации. Хоть летописец и уверял, что Бог даровал великому

князю «чада добромыслена», последующие события свидетельствовали скорее об обратном. Перед своей смертью (13 апреля 1212 г) Всеволод благословил на княжение не старшего сына Константина, а Юрия, под­держанного боярами и младшими братьями Ярославом и Святославом. Константин, сидевший в Ростове, не признал этого решения и начал войну. Однако, не имея перевеса в войсках и не обладая полководчес­ким даром, он вряд ли мог рассчитывать на успех. Юрии и Ярослав накликали на себя беду тем, что попытались продолжить традиционную для владимирских князей политику подчинения Новгорода. Здесь им пришлось столкнуться с противником, которому в то время не было равных на Руси по воинской доблести: новгородцы, возмущенные жес­токостью Ярослава Всеволодовича, призвали на княжение Мстислава Мстиславовича, прозванного за ратные подвиги Удалым.

Ярослав обратился за поддержкой к Юрию, Мстислава поддержали его брат Владимир, княживший во Пскове, и смоленский князь Влади­мир Рюрикович. Примкнул к этой коалиции и Константин Всеволодо­вич, которому Мстислав пообещал вернуть владимирский стол.

Решающая битва произошла 21—22 апреля 1216 г. на Липицком поле — на том самом месте, где когда-то Всеволод Большое Гнездо разбил Мстислава Ростиславича. Несмотря на численное превосходст­во, рать Юрия и Ярослава потерпела сокрушительное поражение. Бег­ство было столь паническим, что Юрий, как сообщает летопись, загнал трех лошадей, а Ярослав — четырех. При этом бежали они в одних рубашках, побросав оружие и доспехи. Любпытная деталь: золоченый шлем и кольчуга Ярослава Всеволодовича, брошенные им при бегстве с Липицкого поля, в целости и сохранности пролежали в кустах ореш­ника почти шесть веков и были найдены летом 1808 г. крестьянкой Ларионовой.

Придя к власти, Константин не стал мстить братьям. Ярославу он оставил Переяславль, а Юрию дал Суздаль и официально признал его наследником престола. Краткое правление этого князя было чрезвы­чайно бесцветным. Интересуясь более иконами, мощами и церковным строительством, чем делами государственными, он мало-помалу рас­трачивал политическим капитал, накопленный его предшественниками. Вассальные князья, не чувствуя над собой сильной руки, начали плести интриги и сеять смуту. Наиболее драматическая ситуация сложилась в Рязанском княжестве. Один из местных князей, Глеб Владимирович, задумав вместе со своим братом избавиться от «лишних» родственни­ков, пригласил их на пир и там умертвил вместе с их боярами и слугами. Лишь один из князей, Ингварь Игоревич, не успевший приехать на зло­получный пир, остался жив и начал войну с Глебом и союзными ему половцами. Ингварю удалось одержать верх и вынудить Глеба спасаться бегством в Степи. Однако примечательно, что к этому конфликту ос-

4*

тался совершенно безучастен великий князь, статус которого, казалось бы обязывал вмешаться и покарать братоубийцу.

В этом эпизоде явно обнаружились опасные симптомы недееспо­собности верховной власти и морального неблагополучия в среде рус ских князей. В течение двух веков Рюриковичи если и не следовали в полном объеме, то, по крайней мере, и не оспаривали идеалов братской любви и солидарности запечатленных в «Сказании о Борисе и Глебе», Непререкаемость этого морального кодекса хотя бы на словах призна­валась всеми. Теперь же князь, нареченный именем мученика, по гнус­ности своего преступления уподобился Святополку Окаянному а ве­ликий князь пренебрег своим долгом и не наказал убийцу. Пройдут считанные годы, и это попустительство обернется для Руси фатальными последствиями.

Константин умер 2 февраля 1218 г., княжив менее двух лет и не прославив себя ничем, достойным памяти потомков. Как и было уго­ворено заранее, престол вновь достается Юрию Всеволодовичу. Полу­чив власть, он пытается восстановить контроль над Новгородом, благо Мстислав Удалой не мог ему в этом помешать, так как оборонял в это время Галицкое княжество от венгров и поляков В 1221 г. Юрий до­бивается изгнания из Новгорода Мстиславова племянника Всеволода и сажает там своего 7-летнего сына. Однако положение на северо-за падных рубежах Руси становилось все более тревожным, что требовало присутствия в Новгороде опытного полководца. Поэтому в 1223 г. Юрий направляет на берега Волхова своего брата Ярослава.

Сразу несколько равно опасных врагов противостояли Новгороду и Пскову. С севера угрожали шведы; в Эстонии успешно развивал на­ступление датский король Вальдемар; в бассейне Западной Двины обо сновались рыцари меченосцы южные рубежи Пскова и Новгорода все чаще стали тревожить литовцы. Ярослав отогнал последних от Тороп- ца затем восстановил позиции новгородцев в округе Юрьева -г- глав­ного русского форпоста в Прибалтике — и повернул войска против датчан, осадив основанную ими крепость Ревель (Таллинн). Однако взять город не удалось и, удовольствовавшись взятой за время похода добычей, Ярослав вернулся в Новгород.

Тем временем, пока сыновья Всеволода Большое Гнездо упрочивали свои позиции в Новгородской земле, невиданная доселе угроза нависла над Южной Русью. В 1223 г. в Галич к своему зятю Мстиславу Удалому прибыл половецкий хан Котян. Он сообщил, что некий грозный народ, пришедший из-за Кавказских гор, покорил аланов (предков осетин), разгромил половцев, кочевавших в Предкавказье, дошел до Крыма и теперь приближается к Днепру. Так до Руси докатилась первая волна монголо татарского нашествия — передовой отряд Чингисханова войс­ка, возглавляемый полководцами Джебе и Субедеем (термины «монго-

ло татары», «татаро-монголы», «монголы», «татары» в данном истори­ческом контексте обозначают не какой-либо определенный народ, а возникшее в начале XIII в. объединение кочевых племен — Авт.).

Умоляя своего зятя о помощи, Котян предостерегал: «Нашу землю днесь (сегодня) отъяли, а ваша заутро взяга будет». Оценив серьезность предупреждения, Мстислав созвал в Киеве княжеский съезд, на кото­ром призвал поддержать половцев «Оже мы братье, сим не помо­жем, — убеждал он князей, — то си (половцы) имуть придатися к ним (т.е. переметнутся к монголо-татарам), то онем больши будет сила».

Однако, увы, съезд этот отнюдь не был общерусским. Юрий Всево­лодович не отличался политической дальновидностью своего отца, а потому счел за благо дожидаться, пока его соперники на юге не обес кровят себя в борьбе с монголо-татарами. Не поддержали Мстислава и зависимые от Юрия князья новгородские, смоленские, рязанские, а также правители Полоцкой земли. Но и среди южных князей, приняв ших участие в походе, не было единства. Мстислав Удалой и его тезка, киевский князь, никак не могли решить, кому надлежит возглавлять войско.

Это самым роковым образом сказалось на исходе битвы, состояв­шейся на р. Калка (ныне — р. Нальчик, приток р. Кальмиус) 31 мая

1223 г Когда галицко-волынская дружина и половцы, разбив передовые отряды монголо-татар, натолкнулись на их главные силы, киевский князь не стал вводить в бой свои полки. Из своего лагеря он наблюдал за бегством половцев и уничтожением попавших в западню русских дружин Лишь десятая часть воинов (включая Мстислава Удалого и Да ниила Галицкого) смогла спастись бегством. После этого монголо-та- тары окружили лагерь Мстислава Киевского. На третий день осады, понадеявшись на обещание осаждавших отпустить их на Русь, киевские дружинники вышли из лагеря и тут же были перебиты. Князья же были взяты в плен и раздавлены деревянным настилом, на котором монго- ло-татары праздновали свою победу.

Военное поражение южных князей никак не повлияло на политику Юрия Всеволодовича В сущности, именно на этот результат он и рас считывал Тем паче, что обстановка на Северо-Западе, интересовавшая владимирских князей куда больше, также серьезно осложнилась. В

1224 г. русские потеряли Юрьев и были окончательно вытеснены из Прибалтики. Это заставило новгородцев вновь призвать на княжение Ярослава Всеволодовича, который в 1226, 1227 и 1228 гг совершил три удачных похода против литовцев и еми (одного из финских племен). Следом он стал готовиться к войне с немецкими рыцарями, однако такое усиление позиции Ярослава обеспокоило и новгородских бояр, и владимирского князя. В 1229 г. Юрий Всеволодович добивается сме­щения брата с Новгородского княжения и заменяет его на своего шу­

рина Михаила Черниговского. Но через некоторое время Ярослав смог вновь утвердиться на берегах Волхова. В 1234 г. он одерживает победу над немецкими рыцарями на р. Эмбах, ставшую первым опытом «ле­дового побоища»: удачным маневром Ярослав загнал рыцарей на реч­ной лед, который под тяжестью их доспехов лопнул, «и истопе их много». Через восемь лет этот прием с успехом повторит на Чудском озере его сын Александр Невский.

В 1236 г. Ярослав, оставив на новгородском княжении своего сына Александра, включается в борьбу за киевский престол и овладевает им. Но в тот самый момент, когда эта братоубийственная война между разными княжескими кланами достигла апогея, на восточных рубежах вновь появились степные полчища.

На сей раз правители Северо-Восточной Руси полной мерой запла­тили за свое предательство общерусских интересов в 1223 г.

В декабре 1237 г. в пределы Рязанского княжества вторглась мон­гольская рать, предводительствуемая внуком Чингисхана Батыем. Сре­дневековые источники по-разному определяют численность татарского войска — от 300 до 600 тысяч всадников Как доказал Л.Н.Гумилев, эта цифра явно завышена. Даже для войска в 300 тысяч потребуется около миллиона лошадей (каждый всадник — «о дву-конь» плюс ло­шади с поклажей). Прокормить их в зимней степи просто невозможно. Правда, Л.Н.Гумилев впал в другую крайность, определив численность монголов в 30 тысяч.

Татары двигались через Русь отнюдь не триумфальным маршем. Каждый город давался им большой кровью, и если бы под Рязанью их было всего 30 тысяч, то до Западной Европы они бы просто не дошли. Большинством ученых численность Батыевой рати оценивается при­мерно в 120 тыс. всадников По меркам того времени это было огром­ное войско. Разумеется, совокупные вооруженные силы Руси были никак не меньше, но о каком единстве могла идти речь, когда боль­шинство князей было поглощено борьбой за киевский престол! Каждый же князь в отдельности, даже такой могущественный, как Юрий Все­володович, располагал значительно меньшим войском.

Когда Батый подступил к Рязани и потребовал сдачи города, мест­ные князья обратились за помощью к правителям Владимира и Черни гова, но оба остались безучастны. Причины отказа Юрия историки, как правило, объясняют «политической близорукостью» и враждой с рязан­скими князьями. Такое суждение верно лишь отчасти Летописец писал, что «Юрьи же сам не поиде, ни послуша князей рязанских, но сам хоте особь брань створити». В вольном пересказе Н.М.Карамзина эта фраза звучит уже несколько иначе: «Великий Князь, надменный своим могуществом, хотел один управиться с Татарами». Но, во-первых, можно ли поверить, что Юрий Всеволодович был столь наивен и не

представлял реальных масштабов опасности. Ведь о продвижении мон­голов владимирцы знали начиная с 1229 г. А во-вторых, против объяс­нения мотивов Юрия исключительно его «надменностью» говорит тот факт, что он не стал давать татарам генерального сражения и после того, как они вступили в пределы Владимирского княжества. Видимо, Юрий Всеволодович понимал самоубийственность такого шага и наде­ялся на изматывание Батыевой рати при взятии Залесских городов. На Руси ведь знали, что степняки штурмовать крепости не умеют, а долгие осады в условиях суровой русской зимы неминуемо обескровят мон­гольское войско. Именно поэтому он предпочел сберечь свои главные силы для последнего удара, сконцентрировав их в глубоком тылу, на реке Сить. Но владимирский князь не учел того, что военный опыт монголов был несравненно богаче, чем у половцев, и за 30 лет непре­рывной войны они многому научились у китайцев, хорезмийцев и других народов. Рязань была взята за шесть дней, и 40 дней им понадобилось, чтобы дойти до Владимира, по пути обратив в пепел Пронск, Коломну. Москву и другие города. 3 февраля татары осадили столицу княжества, а 7 февраля она была взята штурмом.

Очевидно, к этому времени Батый, большое значение придававший разведке, уже знал о планах Юрия Всеволодовича. После взятия Вла­димира он разделяет войска, направив одну часть на Торжок, чтобы отрезать Юрия от Новгородской земли, другую — на Сить. 4 марта 1238 г. владимирское войско, застигнутое монголами врасплох, приня­ло неравный бой и полегло все до последнего человека, включая и самого князя. Днем позже пал Торжок. Казалось, дорога на Новгород была открыта. Однако три с лишним месяца сражений не могли не сказаться на боеспособности монгольской рати. К тому же надвигалась весенняя распутица. Поэтому Батый не стал рисковать и повернул войс­ко на юг. Об измотанности татар и стойкости защитников русских го­родов свидетельствует пример маленького городка Козельска, который задержал дальнейшее продвижение Батыевой рати на целых семь не­дель. Лишь по прибытии стенобитных машин монголы смогли взять Козельск, прозванный ими «злым городом».

После этого татары на целый год отступили в степи, чтобы восста­новить силы. Но и на сей раз князья не воспользовались полученной отсрочкой и не прекратили свои распри. В 1239—1240 гг. монголы вторглись в Поднепровье, захватив Чернигов и Киев, прошли огнем и мечом через Галицко-Волынское княжество и вышли на границу с Вен­грией. В течение 1241—1242 гг. монголы опустошали Южную и Цент­ральную Европу, однако достигнув побережья Адриатического моря, они вдруг повернули обратно. Объясняя причины прекращения похода Батыя «к последнему морю», историки указывают в основном две при­чины: во-первых — усталость войска и боязнь оставить в глубоком тылу

не до конца покоренную Русь-, во-вторых — известие из Монголии о смерти хана Удегея и необходимость участия Батыя в выборах нового верховного правителя. В отечественной историографии традиционно делался акцент на первой причине (вплоть до проникшей в художест­венную литературу версии о якобы зревшем на Руси восстании), со­временные историки склоняются ко второй. Компромиссной (и, види­мо, наиболее близкой к истине) является точка зрения, согласно кото­рой известие из Каракорума было скорее поводом, внешним обстоя­тельством, заставившим монголов вовремя прервать поход, становив­шийся все более рискованным (об этом свидетельствовало поражение татар при Оломоуце и их неудача под Вроцлавом). В противном случае Батыево войско разделило бы судьбу гуннов — повинуясь победному азарту, оно двигалось бы все дальше и дальше на запад, вплоть до полного исчерпания боевого потенциала.

В конце 1242 —■ начале 1243 г. Батый возвращается в Восточную Европу и обосновавшись в низовьях Волги основывает новое государ­ство — Золотую Орду. За время отсутствия татар во Владимиро-Суз­дальской Руси произошли значительные изменения. После гибели Юрия Всеволодовича великокняжеский престол перешел к его брату Ярославу. Он принимает энергичные меры по восстановлению госу­дарственного управления и законности, укрепляет западные границы.

Особую опасность на этом рубеже представляло молодое, но бы стро набиравшее силу Литовское государство. Внезапность появления на исторической сцене этой державы поразила современников. Автор «Слова о погибели Русской земли», с тоской вспоминая о недавнем времени могущества своей страны, отмечал, что тогда «литва из болота на свет не выникуваху (не высовывалась)». Теперь же литовцы не только нападают на русские земли, но и пытаются здесь закрепиться. В ЗО-х гг. XIII в. волна литовской экспансии докатилась до границ Владимиро- Суздальской Руси. Мобилизовав все ресурсы разоренной татарами стра ны Ярослав предпринимает поход на Смоленск, захваченный литовца­ми, и восстанавливает контроль над этим городом.

Вскоре новая угроза возникает на северо-западном рубеже Новго­родской земли, где княжил сын Ярослава Александр. Шведы, издавна соперничавшие с новгородцами за контроль над землями финских пле­мен емь и сумь, готовились к новому натиску. На сей раз вторжение замышлялось не просто как военная акция, но как крестовый поход против «отступников и варваров» — именно так были названы русские и финны в булле папы Григория IX, благословившего поход.

Вторжение началось в июле 1240 г. Шведская флотилия под коман­дованием Биргера, зятя шведского короля Эрика Картавого, прошла от устья Невы до впадения в нее р. Ижоры. Здесь шведы намеревались сделать остановку перед наступлением на Ладогу — главный северный

форпост новгородцев. Тем временем Александр Ярославич, своевре­менно предупрежденный дозорными о появлении шведской флотилии, спешно вышел из Новгорода со своей дружиной и небольшим вспо­могательным отрядом. Расчет князя строился на максимальном исполь­зовании фактора внезапности. Удар следовало нанести прежде, чем шведы, численно превосходившие русское войско, успеют полностью высадиться с кораблей.

Вечером 15 июля русские стремительно атаковали лагерь шведов, зажав их на стрелке Невы и Ижоры. Благодаря этому они лишили про­тивника свободы маневра и ценой малых потерь (летопись определяет их в 20 человек) нанесли шведам сокрушительное поражение. Эта по­беда надолго обезопасила северо-западную границу Новгородской земли и снискала 19-летнему князю славу блестящего полководца. В память о разгроме шведов Александр был прозван Невским

Усиление авторитета князя всерьез обеспокоило новгородских бояр, и они вынудили его вернуться в Переяславль. Но в том же году угроза нависла над западными рубежами Новгорода: рыцари немецкого Ли­вонского ордена захватили Изборск и подступили к Пскову. Попытка псковичей противостоять вторжению собственными силами потерпела неудачу. Городское ополчение было разбито, и Псков взят в осаду. Через неделю благодаря измене посадника Твердило рыцари вошли в город. Это заставило новгородских бояр вновь просить Александра Не­вского вернуться на княжение и возглавить оборону.

В 1241 г. он изгоняет немцев из крепости Копорье, а вскоре осво­бождает Псков. Дальнейшее продвижение русских войск на северо- запад в обход Псковского озера натолкнулось на яростное сопроти­вление немцев. Александр отступил к Чудскому озеру, подтянув сюда все имевшиеся в наличии силы. Решающее сражение состоялось 5 ап­реля 1242 г.

Боевое построение немцев имело традиционную для крестоносцев форму клина во главе которого находилось несколько рядов самых опытных тяжеловооруженных рыцарей. Остальные прикрывали фланги колонны внутри которой находились пехотинцы. Данный порядок, иначе называвшийся «свиньей», был рассчитан на то, что головной отряд мощным фронтальным ударом таранит и рассекает надвое по­строение противника и затем наносит поражение его флангам. Пехота довершает разгром.

Зная об этой особенности рыцарской тактики, Александр сознатель­но сконцентрировал главные силы на флангах, в полках правой и левой руки. Собственную дружину — самую боеспособную часть войска — он оставил в засаде, чтобы ввести ее в бой в самый его критический момент. В центре же, по самой кромке берега Узмени (протоки между Чудским и Псковским озерами), он расположил новгородскую пехоту,

которая и не могла выдержать фронтального удара рыцарской конни­цы. Фактически этот полк был изначально обречен на поражение. Но смяв и отбросив его к противоположному берегу (к острову Вороний камень), рыцари неминуемо должны были подставить слабо защищен­ные фланги своего клина под удар русской конницы. К тому же теперь за спиной у русских был бы берег а у немцев — тонкий весенний лед.

Расчет Александра Невского полностью оправдался: когда рыцар­ская конница «прошибося свиньею сквозе полк», она была взята в клещи полками правой и левой руки, а мощная атака княжеской дру­жины довершила разгром. Рыцари обратились в паническое бегство, при этом, как и рассчитывал Александр Невский, лед не выдержал, и воды Чудского озера поглотили остатки крестоносного воинства. По­ражение было сокрушительным. Если верить летописи погибло 400 рыцарей, а 50 было взято в плен. Но даже если эти цифры несколько завышены, Ледовое побоище, как назвали современники эту битву, се­рьезно ослабило Ливонский орден. В следующем, 1243 г. рыцари вы нуждены были заключить с Новгородом мир, отказавшись от всех преж­них своих притязаний.

Тем временем Александра Невского уже не было на волховских бе­регах. Он вынужден был спешно возвратиться во Владимиро-Суздаль­ское княжество, так как его отец был вызван в ставку Батыя.

Отказавшись от продолжения завоеваний в Европе, татары решили прочно обосноваться в Поволжье, превратив русских князей в своих данников. С этой целью Батый поочередно вызывал их в свою ставку в г. Сарай, требуя от них подтверждения своей лояльности. Хан дей­ствовал по принципу «разделяй и властвуй», приближая к себе одних князей и противопоставляя их другим. Это был единственно возможный для него способ удержания в покорности завоеванных территорий, по­скольку внутри Монгольской державы назревал политический кон­фликт. После смерти Угедея великим ханом становится Гуюк, давний недоброжелатель Батыя. Тотчас же из Восточной Европы были отозва­ны войска, находившиеся в подчинении Гуюка и его двоюродного брата Бури. Казалось бы, теперь русские смогут воспользоваться ослаблением Батыя и придет конец татарскому игу. Но это было невозможно не столько по военным, сколько по психологическим причинам. Русь пока еще не успела выйти из состояния шока после чудовищного погрома, учиненного татарами в 1237—1240 гг Поэтому Батый, понимая, что это состояние преходяще, спешил упрочить свою власть, пока повер­женный враг деморализован и не накопил силы для сопротивления.

В 1243 г. он дает «ярлык» (ханскую грамоту, подтверждающую право на княжение) Ярославу Всеволодовичу. При этом Батый провозглашает его старшим среди русских князей. В следующем году в Сарае побывали Владимир Константинович, Борис Василькович и Василий Всеволодо-

бич. В 1245 г. в Орду вынужден был отправиться могущественный га- лицкий князь Даниил Романович.

Однако эти действия Батыя вызвали беспокойство в ставке великого хана. Гуюк потребовал, чтобы русские князья получали ярлыки от него, а не от Батыя. Поэтому на сей раз Ярослав Всеволодович вынужден был отправиться в Каракорум — столицу великого хана. Оказавшись вовлеченным в борьбу за власть между Гуюком и Батыем, князь, видимо, попытался извлечь свою пользу из этой интриги. Однако один из бояр его свиты донес на Ярослава, и тот был отравлен.

После смерти Ярослава Всеволодовича великое княжение должно было согласно «лествичному» праву (по старшинству в роду) достаться его брату' Святославу. Батый утвердил его вокняжение. Но великий хан рассудил иначе: вызвав в Каракорум Андрея и Александра, он пожа­ловал первому ярлык на Владимирское княжение, а второму — на Ки­евское. Александр, недовольный таким распределением ярлыков в Ка ракоруме, пошел на сближение с Ордой и даже стал побратимом Сар- така, сына Батыя.

Тем временем политические действия Андрея Ярославича станови­лись все более подозрительными ордынским правителям. Он вступил в союз с Даниилом Галицким, что было закреплено женитьбой влади­мирского князя на дочери Даниила. Все говорило о том, что два самых могущественных правителя русских земель вынашивают планы антиор- дынского восстания. Однако татары опередили события, направив про­тив Андрея Ярославича войско во главе с воеводой Неврюем. .24 июля 1252 г. под Переяславлем князь потерпел поражение и вынужден был бежать в Швецию. Примечательно, что буквально накануне прихода «Неврюевой рати» в Сарае побывал Александр Невский. К тому же, незадолго до этого, как свидетельствует летопись, Андрей пенял брату: «Доколе нам меж собою бранитися и наводить друг на друга татар». Таким образом, подозрение в пособничестве Александра Невского в подавлении антитатарского восстания кажется весьма обоснованным.

Став великим князем, Александр Невский неоднократно вынужден был силой оружия устанавливать порядок в своих владениях. В 1255 г. он принудил к покорности новгородцев, изгнавших его сыйа Василия. Через два года вспыхнули волнения в связи с проведением татарами переписи населения для исчисления дани. Александр Невский подавил восстание, однако проведение переписи было сорвано. Лишь в 1259 г. татарские «численники» при поддержке войск великого князя смогли обложить Новгород данью.

Новое восстание против сборщиков дани вспыхнуло в 1263 г. Оно охватило Ярославль, Ростов Суздаль, Владимир и другие города Севе­ро-Восточной Руси. Но на сей раз инициатором сбора дани было цент­ральное монгольское правительство хана Хубилая. Поэтому золотоор­

дынский хан Берке, давно тяготившийся зависимостью от Каракорума, не стал тотчас же предпринимать карательную акцию, а занял выжи­дательную позицию. Оценив сложившуюся ситуацию, Александр по­спешил в Сарай с тем, чтобы заверить Берке в своей лояльности и, сыграв на его противоречиях с Хубилаем. отвести от Руси угрозу нового нашествия. Успешно выполнив эту миссию, он покидает Орду, однако доехав до Городца неожиданно заболевает. Здесь же 14 ноября 1263 г. Александр Невский скончался.

Возвещая владимирцам о смерти великого князя, митрополит Ки­рилл воскликнул: «Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суждальскыа». Ответом же ему был вопль: «Уже погибаем». То же на­строение пронизывает и летописное известие о смерти Александра Не­вского, который, по словам летописца, «много трудися за Новград и за Пьсков и за всю землю Русьскую живот свой отдавая». Церковь при­числила его к лику святых, прославляя как благоверного князя, хрис- толюбца, защитника православия, «презревшего. — как сказано в по­священном ему тропаре, — догматы латинян и вменившего в ничто все их обольщения».

Оценка Александра Невского как правителя, который силой оружия защитил Русь с запада и мудрой политикой уберег ее от нашествия с востока, став традиционной в летописной и житийной литературе, была почти без изменений воспринята историографией и публицистикой Но­вого и Новейшего времени.

«Соблюдение Русской земли от беды на востоке, знаменательные подвиги за веру и землю на западе доставили Александру славную па­мять на Руси, — писал С.М.Соловьев, — сделали его самым видным историческим лицом в нашей древней истории — от Мономаха до Дон­ского». В советской историографии подчеркивалось, что благодаря по­бедам Александра Невского «были заложены первые основы совмест­ной борьбы великого русского народа и выступавших вместе с ним народов Прибалтики против захватнического стремления немецких и шведских феодалов на восток»; что «в своих дипломатических сноше­ниях с папской курией князь Александр сумел разгадать захватничес­кую сущность папской политики и дипломатии в Восточной Европе»; и что, наконец, «восточная политика, намеченная Александром, была позднее унаследована и с успехом применена в целях объединения Рус­ской земли Иваном Калитой и его преемниками на великокняжеском столе» (В.Т. Пашуто).

Однако сегодня историки, характеризуя деятельность Александра Невского, склонны воздерживаться от однозначно панегирических оце­нок. При этом если часть исследователей ограничивается констатацией «двойственности» его политики (подразумевая под этим, что во имя побед на западе, Александр проявлял чрезмерную лояльность к Орде),

то другая часть однозначно оценивает его политику как «протатар скую».

После смерти Александра Невского ярлык на великое княжение получил его брат Ярослав. Как и Александр, он редко наведывался во Владимир. Но если тот предпочитал жить в Переяславле-Залесском, то Ярослав облюбовал Тверь.

Значение этого некогда захолустного городка во второй половине XIII в. стремительно возрастает. С одной стороны, это было связано с активным заселением края беженцами из Рязанского, Владимирского. Муромского и других княжеств, чаще других подвергавшихся набегам татар. Переселенцы, искавшие спасения от ордынцев под защитой здешних дремучих лесов, способствовали быстрому хозяйственному подъему Тверского княжества. С другой стороны, интерес правителей Северо-Восточной Руси к этому городу определялся тем, что именно через Тверь пролегал торговый путь, по которому Новгород снабжался хлебом. Таким образом, тот, кто контролировал Тверь, мог без труда принудить к покорности Новгород, блокировав его продовольственное снабжение. Поэтому новгородцы старались ладить с Ярославом Яро- славичем. Когда же в 1270 г. они все же с ним рассорились, Ярослав начал крупномасштабные военные приготовления, и от неминуемого поражения новгородцев спасло лишь вмешательство митрополита и костромского князя Василия, брата Ярослава. Впрочем, последний стал на защиту Новгорода лишь потому, что хотел ослабить влияние стар­шего брата. Когда же он после смерти Ярослава в 1272 г. унаследовал великокняжеский стол, то стал проводить такую же политику, как и предшественник. Дабы утвердиться на берегах Волхова, он вместе со своим племянником тверским князем Святославом и отрядом татар за­хватил Торжок — главный перевалочный пункт на хлебном пути. В итоге зимой 1273 г. новгородцы были вынуждены капитулировать и при­знали Василия своим князем.

В 1277 г. после смерти Василия великим князем становится Дмитрий Переяславский, старший сын Александра Невского. К этому времени отношения с Ордой вновь осложнились. Грабительские набеги татар­ских мурз стали обычным явлением. Особенно сильному разорению подверглось в 1278 г. Рязанское княжество. Ситуация осложнилась вновь вспыхнувшей распрей между князьями. В 1281 г. брат Дмитрия, Андрей Городецкий, отправился в Орду и выпросил у хана ярлык на великое княжение. Приведя с собой татарскую рать, он изгнал Дмитрия. Ордынцы подвергли разграблению Владимирское, Переяславское л дру гие княжества. В ответ Дмитрий обращается за помощью в Ногайскую орду и в 1283 г возвращает престол. В 1285 г Андрей вновь приводит татар, однако отвоевать Владимирское княжение ему на сей раз не удалось. Наконец, еще через восемь лет он приводит так называемую

Дюденеву рать, которая опустошила 14 городов Северо-Восточной Руси. Однако примечательно, что Тверь татары взять не смогли. Это лишний раз показывает, что именно Тверь, благодаря выгодам своего географического положения, смогла быстрее всего восстановить свой экономический и оборонный потенциал.

Вслед за Тверью первые признаки экономического подъема и роста политической активности стали обнаруживаться и в Москве, находив шейся во владении самого младшего сына Александра Невского, Да­ниила. В то же время прежние политические центры Залесской Руси в результате постоянных татарских набегов и княжеских усобиц стре­мительно теряют свое значение.

Новая эпоха в истории Северо-Восточной Руси — эпоха политичес­кого соперничества Твери и Москвы — начинается в 1304 г, после смерти Андрея Городецкого. Согласно «лествичному» праву великок­няжеский стол должен был перейти к сыну Ярослава Ярославича Ми­хаилу Тверскому. Но вскоре о своих претензиях на Владимирское кня­жение заявил Юрий Даниилович Московский. Чтобы предотвратить междоусобие, в конфликт вмешался митрополит Максим, который за пять лет до этого перенес свою резиденцию из разоренного татарами Киева во Владимир. По просьбе матери Михаила. Ксении, которая вто­рым браком была замужем за Андреем Городецким, он задержал Юрия во Владимире, где тот остановился на пути в Орду Более того, Максим даже вступил с ним в переговоры от имени Михаила и Ксении и пред­ложил в качестве отступного ряд городов на выбор за отказ от пре­тензий на престол.

В 1305 г. митрополит Максим умирает. Михаил Ярославич, осознав на опыте конфликта с Юрием, сколь важна поддержка церкви, ставит целью возвести на митрополичью кафедру своего ставленника Выбор князя пал на игумена Геронтия, которого он и посылает на поставление в Константинополь. Но одновременно с ним для поставления на галиц- кую митрополию (отделившуюся от киевской в 1302 г.) в Царьград при­бывает игумен Ратского монастыря на Волыни Петр. Патриарх крайне негативно относившийся к разделению русской митрополии, счел, что настал идеальный момент для восстановления церковного единства Руси. Он принимает «соломоново» решение: чтобы не обидеть ни га- лицкого, ни владимирского князей, пославших своих кандидатов, воз­вести на митрополию галицкого кандидата, но его местопребыванием определить Владимир

В 1308 г новый митрополит всея Руси прибывает во Владимир И вот тут-то Михаил Ярославич допускает непростительную и непоправимую политическую ошибку. Вместо того, чтобы принять свершившееся как данность и сделать нового митрополита своим союзником, он счел себя униженным тем что отвергли его кандидата. Михаил ставит целью до­

биться смещения Петра и обвиняет его в «симонии», т е. продаже цер ковных должностей. В 1311 г. по его инициативе в Переяславле соби­рается собор для суда над митрополитом.

Однако планам Михаила не суждено было сбыться. Его роковую ошибку смог обратить в свою пользу Юрий Московский. Когда поло­жение Петра стало критическим, именно он протянул руку помощи митрополиту. И именно благодаря действенной поддержке московского князя Петр смог выиграть процесс. Естественно, это раз и навсегда определило его позицию в политическом соперничестве Москвы и Твери.

Поддержка или, по крайней мере, благожелательный нейтралитет церкви были совершенно необходимы Юрию, так как боролся он с тверским князем совершенно нехристианскими методами. После того как полным фиаско окончилась его борьба с Михаилом за новгородское княжение и его брат Афанасий оказался заложником в Твери, москов ский князь сделал ставку на Орду. Он отправляется ко двору хана Уз- .бека, где всячески старается втереться в доверие к ордынскому пра­вителю и даже женится на его сестре Кончаке (в крещении — Агафье). В итоге ему все-таки удается выпросить у хана ярлык на великое кня­жение. В конце лета 1317 г. он возвращается на Русь, ведя с собой татарскую рать во главе с воеводой Кавгадыем.

Понимая, что Юрий явно ищет повода для карательной акции про­тив Твери, Михаил не стал поддаваться на провокацию и «уступися великого княжения». И тем не менее московско-татарская рать втор­глась в пределы Тверского княжества, опустошая все на своем пути. Одновременно по наущению Юрия с севера напали новгородцы. Ми­хаил нанес поражение последним, однако выступать против Юрия и Кавгадыя не решался. Три месяца москвичи и татары грабили и жгли деревни, вынуждая Михаила оказать сопротивление. Наконец 22 декаб­ря у местечка Бартенево произошло сражение, в котором тверичи одержали полную победу. При этом среди их пленников оказалась и жена Юрия, Кончака.

Стремясь подчеркнуть вынужденный характер своих действий, Ми­хаил отпускает Кавгадыя в Орду с богатыми дарами, предварительно заставив его присягнуть, что москвичи и татары воевали без разреше ния хана. Но на беду Михаила Ярославича находившаяся в Твери хан­ская сестра Кончака-Агафья неожиданно умирает. Воспользовавшись желанным поводом, Юрий обвиняет Михаила в ее отравлении. Напрас­но тверской князь пытается оправдаться и шлет в Москву посольства с предложениями мира и любви По приказу Юрия послы были казнены. А весной 1318 г Михаил Ярославич был вызван в Орду и осужден на смерть.

Вскоре стало ясно, как Юрий собирался использовать полномочия великого князя. Зимой 1322 г. он получил от тверичей дань, предна значавшуюся для уплаты «выхода» в Орду. Но вместо того, чтобы пере­дать ее по назначению Юрий попытался эти деньги (а их было нема­ло — 2 тыс. рублей) утаить.

Эта попытка стоила московскому князю ярлыка, который тотчас же был передан сыну Михаила Ярославича Дмитрию Грозные Очи. Однако тверскому князю, недаром носившему такое прозвище, был нужен не только политический реванш, но и личное отмщение за смерть отца. 21 ноября 1325 г., встретив Юрия при ханском дворе, Дмитрий убивает его. Но выполнив долг чести он и сам поплатился за это жизнью.

И все же, казнив Дмитрия Михайловича, Узбек сохраняет ярлык на великое княжение за Тверью, что лишь на первый взгляд кажется стран­ным. Во первых, татары, охотно пользуясь услугами предателей для удержания власти над покоренными народами никогда им особо не доверяли. Тем более, что они могли убедиться в ненадежности Юрия поймав его за руку на махинациях с данью. Можно даже предположить, что сам Узбек более симпатизировал Дмитрию, чем Юрию. Недаром же он, будучи обязанным покарать тверского князя за совершенный им самосуд, медлил с казнью целых десять месяцев!

Во-вторых, у татар были особые основания для очень осторожной политики по отношению к Твери. Поражение московско татарской рати в 1317 г. показывало, что военно-политический потенциал этого княжества стремительно возрастает. К тому же татар беспокоило уси­ление контактов между Тверью и Литовским княжеством, свидетельст­вом чему был брак Дмитрия Грозные Очи и Марии, дочери литовского великого князя Гедимина Для этого альянса и Тверь, и Литва имели очень серьезные основания. С одной стороны к началу 20-х гг. XIV в. становилось все более очевидным, что именно Тверь может в будущем возглавить антитатарское восстание. И в перспективе этого неизбеж­ного столкновения Тверь хотела видеть в Литве гаранта безопасности своих западных рубежей, а по возможности — и участника антиордын- ской коалиции (это было вполне реально, так как в начале XIV в. между Сараем и Вильно возникли противоречия из-за Южного Поднепровья, переросшие впоследствии в открытое военное столкновение). С другой стороны и Литве с огромным напряжением сил сдерживавшей агрес­сию Тевтонского ордена, была небезразлична позиция ее восточного соседа. При этом особое место в политических планах литовских кня­зей отводилось Новгороду, а для того чтобы укрепить здесь свои по зиции необходим был союз с Тверью.

В Орде понимали, что неосторожные действия в отношении Твери могут подтолкнуть ее к упрочению альянса с Литвой, поэтому стара­лись «приручить» тверских князей. Однако осторожность Орды вызы

вала нервозность в Москве, ибо закрепление ярлыка за тверскими кня­зьями не оставляло ей никаких надежд на лидерство в Северо-Восточ­ной Руси. И казалось, что так оно и будет...

Но, как писал Н.Г.Чернышевский, «история — не тротуар Невского проспекта». Случилось то. что, казалось бы, не должно было произойти.

Вскоре после вокняжения Александра Михайловича, в конце лета 1327 г., в Тверь прибывает ордынский сановник Чолхан во главе боль­шой свиты, более похожей (как это и было принято у татар) на не­большое войско. Обычно в исторической литературе этот отряд и его предводителя именуют баскаками, т. е. сборщиками дани. Но вряд ли у хана были основания для такого шага. Если бы баскаки были посланы в Москву, чей князь не так давно был уличен в сокрытии дани, это было бы понятно. Но в отношении Александра у татар не было подоб­ных подозрений. К тому же, как уже отмечалось ранее. Узбек старался избегать по отношению к Твери слишком жестких мер. Поэтому прав, видимо, немецкий историк Э.Клюг, считающий Чолхана не баскаком, а послом. Однако, как явствует из источников, татары, прибывшие в Тверь, вели себя столь вызывающе, что в сравнении с предшествующей политикой Узбека это может иметь лишь два объяснения: либо Чолхан и его люди проявили самоуправство, либо имела место спланированная провокация. Но если верно второе, то кому был более всего выгоден разгром Твери и кто уже однажды пытался осуществить данный сце­нарий? Параллель между Чолханом и Кавгадыем напрашивается сама собой.

Как бы то ни было, но 15 августа 1327 г. произошло именно то, на что более всего надеялись в Москве. Последней каплей, переполнив­шей чашу терпения тверичей был эпизод, сам по себе не столь уж и значительный: татары попытались отнять приглянувшуюся им кобылку у некоего дьякона Дудко, тот же стал призывать горожан на помощь Очевидно, к этому моменту возмущение бесчинствами татар достатку уже критической точки, и вспыхнувшая потасовка стала прологом по­всеместного избиения ордынцев.

Как только о восстании стало известно в Москве и Сарае, князь Иван Данилович (младший брат Юрия Московского) тут же предложил свои услуги по усмирению тверичей. В результате карательного похода татарско-московской рати Твери был нанесен такой урон, от которого она не могла оправиться несколько десятилетий.

И все-таки, даже на сей раз, татары не пошли на полный разгром Тверского княжества, как того хотелось Ивану Даниловичу. Более того, не очень-то доверяя московскому князю, Узбек дал ему лишь половину ярлыка на великое княжение. Вторую надлежало еще заслужить, и в этом ему значительно помог новый митрополит Феогност. Прибыв на Русь в 1328 г., он застал союз Москвы с церковью уже прочно офор-

5-382

мившимся. Его предшественник, митрополит Петр, перед самой смер­тью перенес резиденцию из Владимира в Москву, и здесь же, согласно своему завещанию, он был похоронен в только что отстроенном Ус­пенском соборе. Ничто другое в сознании современников не могло за­печатлеть единение Москвы и церкви более прочно. Митрополит Фе­огност принял происшедшие изменения как данность и обосновался уже не во Владимире, а в Москве.

Примечателен тот факт, что Феогност не был д ля Москвы желанной фигурой. С подачи Ивана Даниловича митрополит Петр наметил себе иного преемника — некоего игумена Феодора. Но, когда патриарх не внял этой просьбе и назначил Феогноста, Иван не повторил ошибки Михаила Ярославича и не оттолкнул от себя нового митрополита. В благодарность Феогност помог Ивану заслужить еще большее доверие татар. Когда Александр Михайлович бежал во Псков, Феогност нало­жил на город отлучение и тем вынудил тверского князя бежать в Литву.

В 1332 г. Иван все-таки получает ярлык на вторую половину вели­кого княжения, однако и Александра, вернувшегося вскоре в Тверь, Узбек почему-то не спешил наказывать. Более того, в 1337 г. тверской князь был не только полностью прощен ханом, но даже получил из его рук ярлык на тверское княжение. Это лишний раз показывает, что планы Орды, опасавшейся сближения Твери и Литвы, не совпадали с целями Москвы. Лишь в 1339 г., уже после того, как между Ордой и Литвой началась война, Александр Михайлович был вызван в Сарай и здесь вместе со своим сыном Федором казнен. Как справедливо заметил Э.Клюг, «по всей вероятности, конец Александра был уготован москов­ским серебром». Действительно, Ивану Даниловичу было за что и было чем заплатить за устранение главного конкурента. Получив вместе с ярлыком право сбора ордынского «выхода», московский князь смог су­щественно поправить свои финансовые дела, из-за чего в историю он вошел под не очень-то почетным, но метким прозвищем «Калита» (ко­шелек).

Так часто бывает, что всю жизнь борясь с непримиримым врагом, человек словно срастается с ним невидимыми нитями. И потому, унич­тожив противника, он теряет то, ради чего жил и ненадолго задержи­вается на этом свете. Иван Калита 22 года страстно желал гибели Алек­сандра Михайловича, а добившись своего, пережил врага всего на пять месяцев.

Своим наследникам он оставил полную казну, новый дубовый кремль и заметно округлившиеся владения Московского княжества. Используя средства, утаенные от ордынского «выхода», Калита приобрел великое множество городов и сел, важнейшими из которых были Углич, Бело­зерск и Галич. Но территориальный рост Московского княжества был всего лишь внешним проявлением того кардинального сдвига в расста-

новке политических сил на Руси, который стал итогом правления Ка­литы. Руками татар ему удалось не просто ослабить своих конкурентов, но фактически, предотвратить складывание геополитического треуголь­ника Тверь—Вильно—Новгород, тем самым положив начало возвыше­нию Москвы

За это официальная историография, обслуживавшая государствен­ные интересы, готова была простить Ивану Калите все его более чем сомнительные в моральном плане деяния. Пародируя подобные суж­дения придворных историографов, Н.Каржавин писал об Иване Калите:

Был ты ликом довольно противен,

Сердцем подл, но не в этом суть.

Исторически прогрессивен

Оказался твой жизненный путь!

И все таки допустимость неправедных средств для достижения пра­ведной цели, оправдание аморальных поступков политической целесо­образностью — это лишь одна сторона проблемы. Вторая же заклю­чена в вопросе: а была ли цель Калиты праведной и что понимать в данном случае под политической целесообразностью⁷

Русские историки, начиная с Н М Карамзина и С М.Соловьева, про­славляли Ивана Даниловича как «собирателя земли Русской», но был ли он единственным собирателем? Пожалуй, первым усомнился в этом А.Е.Пресняков, показавший, что объединению русских земель вокруг Москвы предшествовало образование нескольких очагов политической консолидации соперничавших за общерусскую гегемонию (позже К.В.Базилевич назвал этот процесс «феодальной концентрацией») А в работах Я.С.Лурье, А Н.Насонова, В.А.Кучкина и других уже опреде­ленно звучал вывод о том, что «Тверь могла попытаться взять на себя функции национального объединителя» (Я. С. Лурье). Тем не менее официальная историография продолжала трактовать соперничество московских и тверских князей как столкновение поборников и против­ников централизации. Так, по мнению В.В.Мавродина, тверские князья «в борьбе против Москвы пытались опереться на властителей враждеб­ных Руси государств и для сохранения своей власти не останавливались перед изменой Руси. Тверские князья стремились к союзу с Литвой, с «латинянами» (католиками), и укрепление восточной Руси их даже пу­гало».

Просто удивительно, насколько в этой оценке все перевернуто с ног на голову! Оказывается, «изменники Руси» — вовсе не московские князья, наводившие на нее татар, а тверские, защищавшие от них свою землю и складывавшие головы в Орде. И «враждебное государство» — не Золотая Орда, разорявшая Русь а Литва — государство, которое до 1386 г. даже формально не принадлежало к католическому миру и

5*

осознавало себя «Русью», будучи таковою по культуре, этническому со­ставу (9/10 населения) и даже официальному названию («Великое кня­жество Литовское и Русское»), Более того, как доказано И.Б.Грековым и другими исследователями, правители именно этого государства на ряде этапов политической истории Восточной Европы выступали вы­разителями идеи общерусского единства

Таким образом, политическое партнерство Литвы и Твери при под­ключении к этому альянсу Новгородской республики (и ее «пригорода» Пскова) вполне могло обеспечить решающий перевес сил в антиор- дынской борьбе, а в перспективе — привести к объединению русских земель в границах Киевской державы. Но разорив Тверь, Иван Калита оставил в наследство своему сыну Симеону принципиально иную рас­становку политических сил: антагонизм Москвы и Твери поддерживае­мой Литовским государством, трансформировался в противостояние Литвы и Москвы, поддерживаемой Ордой.

Узбек, долго не решавшийся поддержать Ивана Калиту, однозначно сделал ставку на его сына. Весной 1340 г. Симеон получает из рук хана ярлык на великое княжение, и тотчас же дает понять остальным кня зьям, что отныне они — в его власти Современники быстро почувст­вовали перемену в московской политике Иван Данилович действуя хитростью и деньгами, удостоился прозвища Калиты, его сына, дикто­вавшего свою волю с позиции силы, нарекли Гордым.

По мере упрочения позиций московских князей в Северо-Восточной Руси, они все больше проявляют заинтересованность в литовских делах. В 1344 г. Симеон предоставил убежище сыну Гедимина Евнуту, сверг­нутому братьями Ольгердом и Кейстутом. В 1346 г. он был крещен и получил имя Иван В 1349 г. Симеону удается предотвратить попытку сближения между Ордой и Вильно, а в 1351 г. он заключает мир с Ольгердом. И в том же году Симеон угрозой завоевания принуждает к покорности Смоленск — яблоко раздора между Москвой и Вильно.

Однако правление Симеона Гордого было недолгим. В 1353 г. Мос­кву охватила эпидемия чумы, унесшая тысячи жизней. Среди ее жертв были и великий князь, его брат и сыновья Тогда же скончался и мит­рополит всея Руси Феогност. За время своего пребывания на москов­ской кафедре он принес много пользы Калите и его сыну. Но незадолго до смерти он оказал Москве последнюю и, быть может, самую ценную услугу. Пользуясь своими связями в Константинополе, он смог добиться согласия патриарха на утверждение своим преемником владимирского епископа Алексея — сына знатного московского боярина Федора Бя конта и личного друга Симеона Гордого

В 1354 г. великим князем становится Иван Иванович — единствен ный из сыновей Калиты, переживший «моровое поветрие». В том же году он отправляет посольство в Константинополь для поставления на

митрополию Алексея. Очевидно для этого потребовались богатые под­ношения патриарху и императору, но, как показало будущее. Москве за это воздалось сторицей.

Иван Иванович, за свое недолгое правление заслуживший сразу два прозвища (Красный — за приятную наружность и Кроткий — за мяг­кость и миролюбие), умер в 1359 г., оставив на престоле 9-летнего сына Дмитрия. Это был поистине критический момент для Московского кня­жества.

Политическая стабильность в средневековье в значительной мере зависит от преемственности власти, для чего одного лишь кровного родства недостаточно. Чтобы подданные и вассалы почившего монарха беспрекословно признали его наследника, необходимо, чтобы он еще до вступления на престол приобрел авторитет воина и политика. Ре­гентство же в условиях средневековья является весьма ненадежным институтом поскольку, получив реальные рычаги власти регент может и не захотеть уступить ее законному наследнику. Единственный надеж­ный выход из этой ситуации — назначение опекуном малолетнего пра­вителя духовного лица, которому его сан не позволит узурпировать пре­стол.

Именно так и произошло в Московском княжестве в 1359 г.: реген­том при 9-летнем князе стал митрополит Алексей — москвич не только по происхождению, но и по убеждениям. Возглавив московское пра­вительство, он приложил немало усилий, чтобы вернуть великокняжес­кий ярлык, который после смерти Симеона достался суздальско-ниже­городскому князю Дмитрию Константиновичу. В 1362 г ярлык был воз­вращен в Москву.

Но в тот же год угроза ее авторитету возникла с другой стороны. Литовский великий князь Ольгерд одержал блестящую победу над та­тарами у Синих Вод. Теперь именно он воспринимался выразителем идеи антиордынской борьбы и общерусского единства. А традиционная лояльность Москвы по отношению к Орде позволяла Ольгерду связать обе эти идеи в один узел представив свою антимосковскую политику как борьбу с татарским сателлитом.

Предвидя неизбежное столкновение с Вильно, московское прави­тельство приступило к невиданным военным приготовлениям. В 1367 г. началось строительство первого в Северо Восточной Руси каменного кремля. И вовремя! В следующем году Ольгерд предпринял поход на Москву, но взять ее не смог. В 1370 и 1372 гг. он повторяет эту попытку, но — с тем же результатом.

Москва стремительно набирала силу, и к этому времени она уже окрепла настолько, что могла противостоять Литве и без помощи Орды. Более того, теперь Дмитрий Иванович уже не желает довольст­

воваться ролью татарского данника и стремится перехватить у Вильно инициативу в антиордынской борьбе.

Летом 1373 г., когда рать правителя Орды Мамая вторглась в Ря­занское княжество, Дмитрий Иванович двинул навстречу свои полки, остановив дальнейшее продвижение татар.

Тогда Мамай, стремясь восстановить баланс сил в Северо-Восточной Руси решает привлечь на свою сторону нижегородского князя В Ниж­ний Новгород прибывает ордынский посол Сары-Ака со свитой в тысячу человек. Однако все они были перебиты восставшими горожанами. От­кликнувшись на нижегородские события, Дмитрий Иванович созывает в Переяславле княжеский съезд — первый за время после Батыева на­шествия Конфликт с Ордой становится все более неотвратимым.

Следом Мамай предпринимает вторую, уже явно запоздалую по­пытку восстановить баланс и в 1375 г. передает ярлык тверскому князю Михаилу Александровичу. В ответ Дмитрий проявляет открытое непо­виновение и организует поход против Твери, в котором участвовало большинство князей Северо-Восточной Руси. В следующем году мос­ковская рать совершает нападение на ордынский город Булгар, а в 1378 г. наносит крупное поражение татарам на р. Воже.

Это круто меняет расстановку сил в Восточной Европе. Великий князь литовский Ягайло (унаследовавший престол в 1377 г.), испуган­ный усилением Москвы, заключает союз с Мамаем и вовлекает в него Тверь и Новгород Но такой поворот в его политике вызывает возму­щение в самой Литве, население которой было недовольно сворачи ванием «общерусской программы». Многие местные князья теперь от крыто симпатизируют Дмитрию Ивановичу, видя в нем лидера анти- татарской коалиции. Под знамена московского князя привели свои полки братья Ягайло- Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, неоценимую помощь ему оказал Дмитрий Боброк Волынский, двоюродный брат ве­ликого князя литовского.

Пик приготовлений к решающей схватке пришелся на лето 1380 г. Сборным пунктом полков, прибывающих из разных русских земель, была определена Коломна. Не поддержали Дмитрия лишь Новгород. Псков Тверь и Смоленск. Рязанское и Нижегородское княжества ак­тивно участвовали в антитатарской коалиции на первом этапе (рязан­ские полки, например, сыграли решающую роль в битве на р. Воже), однако в 1377—1378 гг. эти земли подверглись опустошительным на­шествиям татар и потому не смогли выставить свои полки. Впрочем, и с Новгородом все не так ясно По мнению В.Л.Янина, заслуживает внимания одно новгородское поминание, призывающее молиться за новгородцев, погибших на поле Куликовом. Выходит, в войско Дмитрия Ивановича пришли добровольцы даже из тех земель, которые по по­литическим соображениям уклонились от участия в антитатарской ко­

алиции. Таким образом, это действительно была общерусская рать, а московский князь возвысился до всеми признанного выразителя идеи общерусского единства.

Какими же силами располагал Дмитрий Иванович? В летописи ска­зано, что рать насчитывала «100 000 и сто» (первое число передано кириллическим цифровым знаком «р») — всего, таким образом, 200 тыс. Выдающийся русский знаток средневековой книжности А.А.Шах­матов высказал предположение, что в летопись вкралась ошибка: пере­писчик поставил «р» вместо «о» = 70 000. Таким образом, войско Дмит­рия Ивановича насчитывало 170 тыс. В.А.Кучкин произвел расчеты, под тверждающие, с его точки зрения, гипотезу А.А.Шахматова. Р.Г Скрын­ников поставил под сомнение эти выкладки, указав, что и через два столетия, в период Ливонской войны. Россия могла выставить полевую армию до 60—80 тыс воинов «Трудно предположить. — пишет Р.Г.Скрынников, — чтобы одна треть или еще меньшая часть терри­тории России (без Великого Новгорода, Твери, Смоленска, Рязани, Пскова, Нижнего Новгорода) могла выставить армию столь многочис­ленную, как все единое Русское государство спустя два столетия». При­нимая во внимание эти замечания, уточним их в ряде моментов: во- первых, как уже отмечалось выше, какая-то часть добровольцев из перечисленных княжеств все-таки в Коломну пришла; во-вторых, рать Дмитрия Ивановича была усилена дружинниками из Западной (Литов­ской) Руси (причем это были весьма боеспособные части, иначе бы Дмитрий Иванович не поставил их в битве на передовую линию); в тре­тьих русская армия периода Ливонской войны была преимущественно профессиональной (даже те ратники, которых приводили с собой бояре, были не просто холопами, а «военными»), тогда как Дмитрий вынужден был собирать по городам ополчение. В дополнение к пос­леднему отметим, что призыв горожан был, видимо, произведен на пре деле людских ресурсов. Об этом говорит и упоминание источниками московских «небывальцев» (новобранцев, никогда не участвовавших в сражениях), и то, что через два года Москва оказалась беззащитной перед татарским вторжением.

И все-таки, даже с учетом всех этих поправок, можно согласиться, что Русь в тот момент не располагала военным потенциалом, соизме­римым с ресурсами Орды ни по численности, ни по качеству Дмитрии Иванович мог призвать под свои знамена лишь княжеские дружины и городское ополчение, Мамай же — все мужское население подвласт­ной ему Степи ибо кочевники представляли собой, по выражению Л Н Гумилева, «народ войско». Причем это была отнюдь не легкая кон ница. как считалось ранее. Благодаря исследованиям М.В.Горелика и других историков доказано, что татары располагали достаточно мас­

совым, технически и функционально совершенным защитным воору­жением, включая даже конский доспех.

Разумеется, воины русских княжеских дружин ничем не уступали ордынцам ни по качеству вооружения, ни по боевой выучке. Но их в рати Дмитрия Ивановича было меньшинство! Основу же составляли пешие полки городского ополчения. Во многих книгах и даже школь­ных учебниках можно встретить утверждение, что это было чуть ли не преимуществом русского войска: «Ордынская конница не могла про­рвать глубокую пешую «фалангу»: лошадь не пойдет на выставленные вперед копья» (Л.А.Кацва, А.Л.Юрганов). Но, во-первых, сказанное справедливо лишь применительно к легкой коннице, а во-вторых, толь­ко безупречная воинская выучка, умение держать строй делают пеший боевой строй «фалангой». Но вряд ли московские «небывальцы» очень уж походили на спартанских гоплитов, и вероятность того, что они не смогут сдержать натиска татарской лавы, была весьма велика.

И все-таки,| несмотря на все очевидные преимущества ордынской рати, 8 сентября 1380 г. на Куликовом поле Дмитрий Иванович одержал блестящую победу, прибавившую к его имени почетное звание «Дон­ской». «Мамаево побоище» стало возможно благодаря беспримерному мужеству и жертвенности русских воинов, полководческому таланту воевод Дмитрия Донского, стратегическому гению самого московского князя.

Боевая диспозиция, выбранная Дмитрием Ивановичем, строилась с учетом общего превосходства противника в живой силе и решающего перевеса в тяжелой коннице. Первый, самый страшный лобовой удар ордынцев надлежало принять на себя сторожевому полку. В него вошла тяжелая кавалерия, приведенная в Коломну братьями Ольгер- довичами. Затем, когда наступательный порыв татар будет таким об­разом погашен, в бой должен был вступить большой полк, состоящий из пехоты. Одновременно полки правой и левой руки, включавшие кон­ные дружины союзных Москве князей, должны были сковать фланги противника. Тем самым татары лишались свободы маневра и возмож­ности использовать свое численное преимущество. В итоге ордынская конница неминуемо увязла бы в кровопролитном бою с пехотой. И лишь когда силы большого полка будут на исходе, в тыл татарской рати, измотанной долгим боем, ударит засадный полк. Совершенно оче­видно, что при осуществлении данного плана у воинов сторожевого и большого полков почти не было шансов остаться в живых. Но другой возможности одержать победу над столь грозным врагом попросту не было.

Хладнокровно принимая столь жестокий план, Дмитрий Ивано­вич — оценим моральные качества этого человека — счел невозмож­ным для себя остаться в стороне от людей, посылаемых им на верную

смерть. Бояре пытались отговорить его становиться в передовую линию сторожевого полка. Тогда Дмитрий ответил им: «Да како аз возглаголю: «братья моя, да потягнем вси соодиного!», а сам лице свое почну крыти и хоронитися назади? Не могу в том быти, но хощу, якоже словом, такожде и делом — напереди всех!»

Бой начался в 11 часов поединком татарского богатыря Челубея (Темир Мурзы) с Александром Пересветом — иноком, благословлен­ным на участие в сражении Сергием Радонежским Гибель обоих со­перников стала сигналом к началу битвы. Ход сражения в точности оправдал расчет Дмитрия Ивановича Ордынцы смяли сторожевой полк и врезались в большой, теснимые на флангах полками левой и правой руки. Когда русская пехота была уже почти разгромлена, вдруг дрогнул и стал отступать полк левой руки. Но это, очевидно, было предусмот­рено планом Дмитрия Ивановича, так как татары тесня отступающих, попытались совершить обход левого фланга и в результате подставили свой тыл под удар засадного полка Лишь в этот момент Боброк Во­лынский, все время сдерживавший нетерпеливого Владимира Андрее­вича Серпуховского, приказал атаковать противника. Не выдержав удара, татары обратились в бегство.

7 Куликовская битва стала не только военным, но и моральным три­умфом Дмитрия Донского В отличие от своего деда утверждавшего власть подкупом и предательством, он личным участием в борьбе с Ордой доказал свое право быть выразителем идеи русского единства и право Москвы стать русской столицей. Как писал В.О.Ключевский, наше государство «родилось на Куликовом поле а не в скопидомном сундуке Ивана Калиты».

Ближайшим следствием «Мамаева побоища» было усиление «мос­ковской партии» в Литовском государстве. В 1381 г. Ягайло был вы­нужден уступить престол своему дяде Кейстуту — стороннику союза с Дмитрием Донским Однако летом 1382 г политическая ситуация в Восточной Европе вновь резко меняется. Ягайло с помощью Тевтон­ского ордена возвращает себе престол а новый правитель Орды Тох- тамыш вторгается в пределы Московского княжества. Дмитрий Ивано­вич спешно отправляется в Северное Поволжье чтобы мобилизовать силы для отпора врагу. Порой в литературе можно встретить упреки московскому князю за то что он оставил в критический момент свою столицу. Но вряд ли они справедливы Дмитрий исходил из того, что Тохтамыш не сможет взять Москву. Ведь ее каменные стены трижды останавливали Ольгерда. Тем временем он успел бы собрать новое войско.Однако исход осады решило предательство нижегородских кня­зей, союзников Тохтамыша. Город был взят, и все его население без­жалостно уничтожено.

Это серьезно ослабило позиции Дмитрия Донского, вынужденного возобновить выплату дани Орде. Однако в 1383—1384 гг. ему вновь удается укрепить свою репутацию выразителя идеи общерусского един­ства. «Московская партия» восстанавливает свое влияние в Вильно, и ею даже инициируются переговоры о женитьбе Ягайло на дочери Дмит­рия Ивановича с предварительным условием «креститися в православ­ную веру и християнство свое объявити во все люди». Казалось, на горизонте вновь замаячила перспектива воссоединения русских земель. Но вскоре Ягайло получает более выгодное, с его точки зрения, пред­ложение — руку польской королевны Ядвиги и корону Польши при условии крещения и провозглашения католичества государственной ре­лигией Литвы. В августе 1385 г. в Крево был подписан предварительный договор, а в январе 1386 г. в Кракове — официальный акт польско-ли­товской унии. Трещина, разделившая Западную и Восточную Русь все более превращалась в пропасть.

Последние годы жизни Дмитрий Донской был занят восстановлени­ем Москвы после ее разорения Тохтамышем, улаживанием отношений с бывшими противниками (в первую очередь — с Олегом Рязанским). Ощущение близости финала побуждало князя к раздумьям об итогах его короткой, но бурной жизни. Известно, что на печати Дмитрия Дон­ского было помещено изображения царя Давида и знаменитые его слова: «Все проходит» («Все ся минет»). Но что именно хотел этим сказать Дмитрий Иванович? Была ли это горечь осознания непрочности одержанных побед или наоборот — надежда на то, что принесенные жертвы не напрасны, и новые победы — не за горами?

В 1389 г., накануне смерти, Дмитрий Донской пишет «духовную» (завещание), в которой впервые передает сыну великое княжение вла­димирское без санкции Орды. Передает как собственную вотчину! А вскоре после его смерти безымянный книжник пишет «Слово о житьи и преставлении великаго князя Дмитрия Ивановича, царя Рускаго». Еще одно свидетельство необратимости происшедших перемен: впервые с домонгольских времен к русскому князю был применен титул, каким в течение полутора веков называли только византийских императоров и ордынских ханов. И все-таки последствия Куликовской победы пока что проявлялись только в сфере общественного сознания (хотя, конеч­но же, и это имеет огромное значение), но не в области реальной политики

Правление нового великого князя, Василия Дмитриевича, состав­ляло разительный контраст политике его отца. Лишенный полковод­ческого таланта, но осторожный и расчетливый, он более походил на своего прадеда Но время требовало именно такого человека, «но­вого Калиты».

«Василий Дмитриевич был необходимостью для Руси в сии време­на, — писал Н.А.Полевой. — Как хитро он умел ладить с Литвою дер­жать под рукою Новгород и князей, безжалостно губить ближайшую родню свою, суздальских князей, пользоваться покорностью Орде, ве­ликодушием тверского князя, бедствием смоленского, ненавистью к Литве рязанского и опутать уделы неразрывною сетью, утверждая ве­ликое княжение своему сыну».

Но при всем сходстве методов прадеда и правнука нельзя не заме­тить, что в самой подоплеке, в мотивах действий Василия Дмитриевича появляется нечто такое, о чем и помыслить не мог Калита. Москва, все еще оставаясь татарской данницей, пытается уже претендовать не только на общерусское лидерство, но и на особую роль в православном мире. Примечателен следующий факт. В 1393 г. Василий Дмитриевич запрещает поминать в церковной службе имя византийского импера­тора заявив при этом: «Мы имеем церковь, а царя не имеем и знать не хотим». Тем самым князь не только бесцеремонно вмешивался в дела церкви но и попирал вековые традиции православного мира. Даже те древнерусские правители, которые враждовали с Византией, никогда не позволяли себе столь резких высказываний в адрес императора, при­знавая его духовным главой и покровителем православных христиан. Более того, ссора с греками не сулила Москве никаких политических выгод, так как на это самое время приходится острый конфликт мит­рополии с Новгородом и западнорусскими епархиями. А для его раз решения очень важна была поддержка Константинополя. Но все дело в том, что мотивы демарша Василия Дмитриевича были не политичес­кими, а идеологическими и отражали возросший интерес москвичей к событиям в православном мире.

К тому моменту, когда разразился интересующий нас конфликт, прошло около двух лет после кончины императора Иоанна V и вос­шествия на престол его сына Мануила II. В наследство последнему досталась весьма неблестящая религиозная репутация родителя, запят навшего себя грехом непростительным — подписанием унии с Римом. Естественно, что латинофильство отца не могло не бросить тени и на сына. Но едва став императором, Мануил показал всему православному миру, что он — еще больший конформист, чем его отец. Фактически признав себя вассалом турецкого султана Баязида, Мануил лично со­провождает его в походе против Филадельфии — последнего очага со­противления туркам в Малой Азии, и его войска принимают непосред ственное участие во взятии этого города.

Таким образом, цитированные выше слова были не чем иным, как гневной отповедью императору, вдвойне опорочившему, с точки зрения москвичей, достоинство православного монарха: он не только не от крестился от латинофильства отца, но и пошел на мировую с невер

ными. Но самое удивительное состоит в том, что последовавшие вскоре события еще более укрепили веру москвичей в особое предназначение их города а значит — и в их право на оценку действий греческих царей.

В 1395 г на восточных рубежах Руси вновь сгустились тучи. Сред­неазиатский правитель Тимур нанеся сокрушительный удар по Золо­той Орде, неумолимо приближался к Москве. Казалось, спасти ее может только чудо. И оно произошло. Понимая, что реальных сил для отпора врагу у них нет, москвичи доверились заступничеству свыше. По совету митрополита Киприана, из Владимира была перенесена чу­дотворная икона Богородицы почитанию которой некогда положил на чало Андреи Боголюбский

26 августа 1395 г. на подъезде к Москве Василий Дмитриевич во главе торжественной процессии встретил святыню. И — о чудо! — в тот же день грозный завоеватель неожиданно повернул прочь от границ Руси. Столь чудесное избавление было воспринято как свидетельство божественного покровительства Москве, что ставило ее в один ряд с другими христианскими святынями — Иерусалимом и Царьградом.

Разумеется этому событию есть вполне логичное объяснение. По мнению И.Б.Грекова, опытные советники из окружения Тимура подска­зали ему, что после разгрома Золотой Орды наносить поражение Мос­кве политически нецелесообразно. Лучше иметь ее в качестве проти­вовеса Литовскому государству и тем самым сохранить баланс сил в Восточной Европе.

Действительно, политическая ситуация в данном регионе была тогда весьма неустойчивой. Правивший в Вильно великий князь Витовт (при­ходившийся Василию Дмитриевичу тестем) был сторонником возвра­щения к «общерусской программе» Ольгерда. И было неясно, какой политический курс — союз или конфронтацию — изберут правители двух центров собирания русских земель связанные к тому же родст­венными узами

В 1396 г. московским и литовским князьями была достигнута дого воренность о согласовании внешней политики. В следующем году Ви­товт одерживает победу над ордынцами и замышляет крупномасштаб­ную войну против Тимура, используя в качестве марионетки Тохтамы- ша, потерявшего свой престол В 1399 г на реке Ворскла состоялось грандиозное сражение, в котором войска Витовта и Тохтамыша были наголову разбиты вассалом Тимура ханом Тимур-Кутлугом В битве по­гибли Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, принявшие на себя первый удар на поле Куликовом, Дмитрий Боброк Волынский, командовавший тогда засадным полком, и многие другие западнорусские князья.

Какова же была реакция московского правителя — союзника и зятя Витовта? Об этом можно судить по летописной «Повести о побоище Витовта с Темир-Кутлуем» Здесь рядом с сожалением о горькой судьбе

погибших соседствует откровенное злорадство в отношении самого Ви- товта. Он изображен дерзким и хвастливым, тогда как Тимур-Кутлуг — чуть ли не смиренной овечкой. Литовскому князю приписываются слова: «Поидемь, пленимь землю Тотарьскую, победимь царя Темирь- Кутлюя, възмемь царство его. и разделим користь (богатство) его, и посадим во Орде на царстве его Тохтамыша, а сам сяду на Москве, на великом княжении на всей Руской земли». И уж совсем кощунст­венно звучат слова: «Надолзе биющися им, и поможе Бог тотаром».

Таким образом, Тимуров вассал представлен здесь не врагом пра­вославных, а орудием осуществления Божественного Промысла: Про­видение руками Тимура вначале карает одного врага Москвы — Золо­тую Орду, а затем, через четыре года, — другого, Литву. Окончательно окрепло это убеждение, когда на Русь дошли известия о подобном же избавлении Царьграда: турецкий султан Баязид, семь лет осаждавший Константинополь, был в 1402 г. разбит и пленен тем же самым Тиму­ром.

Осмыслению этих событий посвящена «Повесть о Темир-Аксаке» (так на Руси называли Тимура), в которой впервые было заявлено о равнозначности Москвы Иерусалиму и Царьграду как «богохранимого града». Этот вывод имел чрезвычайно важные последствия в будущем.

Несколько лет понадобилось Витовту, чтобы оправиться от пора­жения на Ворскле и вновь активизировать свою политику на востоке. Но теперь его главным противником является Москва. В 1403 г. он за­хватывает Вязьму, в 1404 г. — Смоленск, в 1406—1407 гг. совершает рейды на территорию Московского княжества. В ответ Василию удается привлечь на свою сторону часть литовских князей во главе с двоюрод­ным братом Витовта Свидригайло. В том же году он планирует большой поход против Литвы в союзе с тверичами и татарами. Однако Василий допустил в отношении тверского князя дипломатическую бестактность, и тот увел свои войска. В итоге в конце 1407 г. в битве на р. Плава литовцы нанесли поражение московской рати. Нашествие хана Едигея в 1408 г. еще более усугубило положение Василия Дмитриевича.

В то же время его главный соперник и тесть, снискавший себе в 1410 г. лавры победителя при Грюнвальде, наоборот, упрочивает свою репутацию общерусского лидера. Казалось, его план воссоединения всей Руси под эгидой Вильно близок к осуществлению. Однако такое усиление позиций Витовта испугало его двоюродного брата, польского короля Владислава-Ягайло. Он усиливает нажим на Литву и добивается подписания в 1413 г. так называемой Городельской унии, условия ко­торой были значительно жестче тех, что предусматривались Кревскими соглашениями.

Городельская уния обеспечивала условия для постепенного погло­щения Великого княжества Литовского и Русского Польским королев­

ством: избрание великого князя впредь подлежало утверждению коро­лем, органы власти и высшие должности преобразовывались в соот­ветствии с польскими образцами, термин «бояре» заменялся на «бароны и нобили». Кроме того, уния вносила раскол в среду литовско-русской знати противопоставляя католиков православным Последние не имели права свободно распоряжаться своей собственностью, вступать в браки с католиками и занимать государственные должности Тем самым кня­зья и бояре принуждались к переходу в католичество, что в перспективе вело к их полонизации.

Подписание унии было для Витовта вынужденной мерой, и впослед­ствии он попытался ослабить свою зависимость от Ягайло И все же Городельские акты имели необратимые последствия. В соответствии с ними русское православное население Великого княжества Литовского низводилось до положения подданных второго сорта, а это лишало Витовта морального права быть выразителем идеи общерусского един­ства.

В 20-е гг. ему, казалось бы, вновь удалось перехватить у Василия Дмитриевича инициативу, но это был лишь тактический успех Москва все более определенно становилась главенствующим политическим центром Руси Нанести ей поражение а тем более подчинить своей власти было Литве уже не по силам. И подтверждением этого перело­ма — как в политике, так и сознании — стал тот факт, что Василий Дмитриевич не побоялся назначить Витовта одним из опекунов своего малолетнего сына. Будущее показало, что это решение было хоть и рискованным, но в тех условиях единственно возможным

Василий Дмитриевич скончался 27 февраля 1525 г., будучи 53 лет от роду. Его сыну Василию унаследовавшему престол, было всего де­сять лет, но этим не исчерпывались политические проблемы возник­шие со сменой власти.

В начале XV в. передача престола от отца к сыну еще не вполне вытеснила традиционное для Руси «лествичное» право. А согласно этому принципу великое княжение должно было достаться не Василию Васильевичу (Василию II), а его дяде — Галицкому князю Юрию Дмит­риевичу Это было зафиксировано в завещании Дмитрия Донского. Ес­тественно, что Юрий, имевший репутацию опытного политика и пол­ководца, не желал уступать свои права 10-летнему племяннику. Когда митрополит Фотий, являвшийся одним из регентов Василия Васильеви­ча, призвал его присягнуть новому великому князю Юрий уклонился от выполнения этого требования.

Дополнительный риск для сторонников Василия II создавало то об­стоятельство что его отец, как и Дмитрий Донской, завещал сыну пре­стол без санкции Орды. Следовательно, опора на татар в борьбе против Юрия Галицкого становилась в этой ситуации весьма проблематичной.

Оставалось одно — сделать ставку на другой, противоположный полюс силы в Восточной Европе — Литву, используя родство с ее пра­вителем. Но и этот вариант не был абсолютно беспроигрышным. Ди­настические узы связывали Витовта не только с московским князем, но и с его соперником — Иваном Михайловичем Тверским. Последнему за время его правления удалось буквально возродить свое княжество из пепла, и теперь Тверь снова представляла собой реальную силу. Поэтому не было никакой гарантии, что Витовт не предпочтет союзу с Москвой традиционную для Вильно поддержку Твери.

В этой ситуации стала очевидной дальновидность Василия Дмитри­евича, доверившего своему тестю попечительство над наследником. На­дежда, что благодаря регентству он сможет влиять на московское пра­вительство, заставляла Витовта выступить в качестве гаранта династи­ческих прав своего внука. Разумеется, будучи лишь одним из опекунов, литовский князь не имел реальной возможности контролировать по­ложение дел в Москве. Однако правительство Василия II подыгрывало Витовту, поддерживая в нем данную иллюзию. Ради этого Москва даже пошла на серьезную политическую жертву, предоставив Витовту сво­боду в отношении Пскова и Новгорода. Временной сдачей позиций на северо-западе достигалось большее — перевес сил в борьбе с Юрием Дмитриевичем.

Оценив сложившуюся ситуацию, галицкий князь временно отсту­пился от великокняжеского престола. 11 марта 1428 г. Юрий Дмитри­евич подписал «докончание» (мирный договор), в котором признавал себя «молодшим братом» 13-летнего племянника. Но вскоре ситуация круто изменилась. 27 октября 1430 г. умер Витовт, а 1 июля 1431 г. -г- митрополит Фотий, чьими усилиями и было достигнуто, в основном, «докончание» 1428 г. Юрий разрывает мирный договор и отправляется в Орду, чтобы там отсудить себе ярлык. Туда же поспешили Василий II и глава регентского совета боярин Иван Дмитриевич Всеволжский. В Орде Юрий допустил серьезный дипломатический промах: в под­тверждение своих прав он сослался на завещание Дмитрия Донского, которое было составлено без санкции хана. В ответ Всеволжский за­явил, что Юрий желает получить престол по «мертвой грамоте отца своего», а Василий апеллирует к ханской милости. В подтверждение своей лояльности московское правительство обещало возобновить вы­плату дани Орде. Это решило спор в пользу Василия II.

Тем временем крутые перемены произошли к западу от Московско­го княжества. После смерти Витовта к власти пришел князь Свидри- гайло, провозгласивший разрыв унии с Польшей и возврат к полити­ческой программе своего отца Ольгерда. 25 января 1431 г. он заклю­чает «докончание» с Новгородом, а в июле того же года — с Псковом. Особую ставку делал Свидригайло на Тверь, с которой он был связан

прочными династическими узами: его матерью была тверская княжна Ульяна Александровна, а женой — Анна, дочь тверского князя Ивана Ивановича.

Положение Твери в это время было как никогда прочным. Правив­ший здесь с 1425 г. великий князь Борис Александрович железной рукой подавил сопротивление удельных князей и даже отнял у них право «отъезда» — главный регулятор отношений между вассалом и сюзереном. В одном из его договоров с Витовтом было прямо заявлено: «А дядем моим и братьей моей, и племени моему, князем, быти в моем послусе (послушании). Яз князь великий Борис Александрович волен, кого жалую, кого казню». Как видим, здесь за сто лет до Ивана Грозного почти дословно приведена формула, которой тот выражал идею своего «вольного царского самодержавства». Это свидетельствует о чрезвы­чайно быстрых темпах политической консолидации внутри Тверского княжества в ЗО-х гт XV в.

Борис Александрович энергично поддержал планы Свидригайло, и, как сказано в летописи «дасть ему брата своего князя Ярослава со всею силою своею». Таким образом, складывались все предпосылки для возрождения альянса Вильно—Тверь—Новгород, который мог бы стать мощным противовесом католической Польше и предотвратить погло­щение ею западнорусских земель. С другой стороны, если бы эти планы реализовались, то и мечтам московских князей об общерусской геге­монии не суждено было бы сбыться.

Но, увы, даже очень весомые объективные предпосылки могут об­ратиться во прах, если они не подкреплены фактором субъективным, если нет личности, способной эти предпосылки реализовать. Свидри­гайло оказался далеко не блестящим полководцем. 9 декабря 1432 г. князь Сигизмунд, лидер «польской партии» в Вильно, наносит ему тя­желое поражение под Ошмянами. После этого тверичи вновь приходят на помощь своему союзнику. Свидригайло побеждает в битве под Тра- каем в августе 1433 г. Но это был временный успех. 1 сентября 1435 г. Сигизмунд наносит окончательное поражение войскам Свидригайло, и тот навсегда уходит с политической сцены Западные русские земли окончательно подпадают под господство Польши, а Тверь лишается своего главного союзника.

Однако и в Московском княжестве разворачиваются в это время не менее драматичные события. 8 февраля 1433 г. на пиру в честь свадьбы Василия II произошел скандал, имевший фатальные последствия. Кня­гиня Софья, мать великого князя, оскорбила Василия Косого, сына Юрия Дмитриевича. Она прилюдно сорвала с него золотой пояс, заявив, что он де был украден Всеволжским из великокняжеской сокровищ ницы и подарен Василию Косому после обручения с внучкой боярина. Возмущенный Василий Юрьевич вместе с братом Дмитрием Шемякой

покидает Москву. Вслед за ними оставляет столицу и Всеволжский, оскорбленный возведенным на него поклепом. Василий II лишился одного из самых опытных политиков в своем правительстве.

Непосредственным следствием этого скандала была война, закон­чившаяся поражением войск Василия Васильевича в битве на р. Клязь­ме 25 апреля 1433 г. Юрий утверждается на великокняжеском престо­ле, племяннику же дает в удел Коломну. Но сторонники свергнутого великого князя оказались более сплоченными, чем предполагал Юрий. Они отказывались ему служить и чуть ли не толпами уходили в Колом ну. Юрий, который, видимо, искренне стремился к преодолению меж­доусобий и был человеком чести, счел нужным в этой ситуации добро­вольно уступить престол племяннику. Однако с ним не согласились его сыновья. 28 сентября 1433 г. Василий и Дмитрий Юрьевичи в битве на р Куси наносят своему двоюродному брату новое поражение. Но и на сей раз Юрий не воспользовался случаем, оставив престол за племянником. Тот же, наоборот, сочтя добрую волю признаком сла­бости, снаряжает поход на Галич. Перед выступлением из Москвы Ва силий II приказывает ослепить И.Д.Всеволжского, считая его виновни­ком конфликта. Впоследствии этот варварский способ устранения по­литических соперников «аукнется» самому Василию II.

Решающая битва состоялась 20 марта 1434 г («в субботу Лазареву») в Ростовской земле. Василий Васильевич, обделенный полководческим талантом, и на сей раз был бит. Но теперь Юрий Дмитриевич все-таки занимает великокняжеский престол. Однако правление его было не­долгим. 5 июня 1434 г. он умирает, и в княжестве вновь вспыхивают усобицы.

В 1435 г. Василию II удается не только вернуть престол, но даже и помириться с двоюродными братьями. Но вновь все пошло прахом из-за его патологической подозрительности. Поверив какому то навету, он арестовывает Дмитрия Шемяку. Василий Юрьевич начинает боевые действия, но терпит поражение и попадает в плен. Чтобы устранить опасного конкурента с политической сцены. Василий II вновь прибегает к уже однажды опробованному им жестокому средству — ослеплению. Его брат был вынужден до поры затаиться и признать верховенство Василия Васильевича.

Укрепляя свою власть, Василий II обратился к решению церковных вопросов. Уже много лет после смерти митрополита Фотия московская кафедра «вдовствовала». В запале междоусобной войны Василию II было не до того, теперь же он счел необходимым это положение сроч­но исправить Весь предшествующий политический опыт наглядно по­казывал, что прочность власти московских князей в немалой степени зависит от поддержки церкви. Поэтому Василий решает отправить на поставление в Константинополь рязанского епископа Иону — челове­

ка, в лояльности которого он не сомневался. Но когда тот прибыл в Царьград, оказалось, что патриарх уже возвел на митрополию грека Исидора. В тот момент византийцы готовились к заключению унии с католиками, в обмен на которую надеялись получить военную помощь против турок. Но, помня о том, сколь болезненно воспринимались на Руси любые контакты с латинянами, они опасались, что русская цер­ковь не поддержит унию Поэтому патриарх возвел на московскую ка­федру человека, известного, с одной стороны, своим латинофильством, а с другой — даром убеждения.

Едва прибыв в Москву, Исидор отправился в Феррару, где должен был состояться объединительный собор Одновременно в Италию от­правился и личный представитель тверского князя боярин Фома. По­сылая на собор своего придворного, Борис Александрович хотел про­демонстрировать, что является не менее значимой фигурой, чем мос­ковский князь.

В 1441 г. Исидор вернулся в Москву и возвестил в Успенском соборе о подписании унии. Это вызвало небывалое возмущение москвичей. Весь их исторический опыт убеждал их в том, что иноплеменные на­шествия — наказание за грехи, а события рубежа XIV—XV вв., с их точки зрения, свидетельствовали, что только горячая вера может спас­ти от этой напасти. Подобно тому, как Провидение руками «поганого» Тимура покарало других «поганых» и спасло Москву в 1395 г., а Кон­стантинополь — в 1402 г., божественное заступничество неминуемо проявит себя и в будущем. Если же греки дрогнут и отступят от пра­вославия высшей кары им не избежать.

По приказу Василия II Исидор был низложен и заточен в темницу, откуда он впоследствии бежал (вначале в Тверь, затем в Литву, а оттуда в Рим). В это же время появился цикл произведений, осуждающих гре­ков за сговор с «латинянами» и прославляющих Василия Васильевича как единственного поборника истинной веры.

Тем временем великий князь, одержав внушительную победу на идейном фронте, терпел поражение за поражением на фронте воен­ном. В 1437 г. хан Улу Мухаммед совершил набег на русские земли. Через два года он уже дошел до Москвы и 10 дней осаждал ее. В 1444 г. он занял Нижний Новгород, а в 1445 г. захватил в плен самого Васи­лия II. Улу-Мухаммед согласился отпустить его только при условии ог­ромного «окупа», и теперь страна, разоренная княжескими усобицами и татарскими набегами должна была собирать деньги на выкуп пра­вителя который не в состоянии ее защитить Недовольство достигло критической точки.

Однако Василий Васильевич не чувствовал приближения опасности. В феврале 1446 г. он отправился на богомолье в Троице-Сергиев мо­настырь. Воспользовавшись моментом, Дмитрий Шемяка занял Москву,

а на следующий день великий князь был схвачен и ослеплен. Жесто­кость, проявленная некогда великим князем по отношению к Всеволж- скому и Василию Косому, обернулась против него же.

Василий, получивший отныне за нанесенное ему увечье прозвище Темный, казалось, был вычеркнут из политической жизни. Но тут в события вмешался человек, который давно пристально наблюдал за происходящим в Московском княжестве. Борис Александрович Твер­ской. находившийся в тот момент на вершине своего могущества и даже именовавший себя царем и самодержцем, счел, что ему выгодно поддержать сломленного поражением и увечьем Василия II. Дмитрий Шемяка был, с его точки зрения, куда опаснее. Он приютил Василия Темного в Твери и предложил скрепить их союз помолвкой Ивана, сына московского князя, и своей дочери Марии. При этом Борис предупре­дил, что в случае отказа Василия он выдаст его Шемяке

В конце декабря 1446 г. тверские полки вместе с остатками войск, верных Василию Темному, нанесли поражение Дмитрию Шемяке и за­няли Москву. Платой за возвращение на престол была уступка Твер­скому княжеству Ржева и других сопредельных территорий.

Итак, Борис Александрович пребывает в блеске своей славы, а его княжество богато и обильно. И придворный панегирист с гордостью называет Тверскую державу «землей обетованной». А рядом — разо­ренное войной и ограбленное татарами Московское княжество, управ­ляемое слепцом-неудачником. Но этому князю не привыкать к униже­ниям. Он все вытерпит и еще свое возьмет. Шаг за шагом он будет возвращать утраченные позиции... А начнет — с дел церковных В 1448 г. Василий собирает собор русских епископов, который без ве­дома патриарха возводит на митрополию Иону. Пусть Москва еще слаба, но вся Русь должна видеть и знать, что имено здесь — средо­точие религиозной жизни страны. Ибо это источник авторитета мос­ковских князей. А есть авторитет — будет и власть

Война еще продолжается. Целых четыре года Шемяка пытается ор ганизовать сопротивление, но в 1453 г. силы его иссякают. Он ищет спасения в Новгороде, и здесь настигает его месть Василия Темного. Человек московского князя подкупает повара, который подсыпает Ше мяке яд. В жестокой междоусобной войне ставится последняя точка.

Каковы же были ее итоги? Классики русской историографии усмат ривали в них торжество спасительного для России единодержавия над гибельным «разновластием». В трудах советских историков прослежи­валась та же схема, облеченная в иные терминологические одежды: разгром галицких князей трактовался как победа «прогрессивных» сил централизации над «удельно-княжеской оппозицией». Сегодня такого единодушия в оценках нет. А.А.Зиминым и его последователями пред­ложена трактовка данного конфликта как столкновения двух принци­

пиально различных путей развития — «предбуржуазного», олицетворя­емого галицкими князьями и их сторонниками, и «крепостнического»: «Крепостнической, крестьянской и монашествующей Москве противо­стояла северная вольница промысловых людей (солеваров, охотников, рыболовов) и свободных крестьян. Гибель свободы Галича повлекла за собой падение Твери и Новгорода, а затем и кровавое зарево оприч­нины».

Р.Г.Скрынников, наоборот, не находит в источниках веских основа ний для таких выводов. По его мнению, «феодальная война второй чет­верти XV в. была обычной княжеской междоусобицей, ничем не отли­чающейся от междоусобиц в любой другой земле».

Не будем вдаваться в детали этого спора. Бесспорно, враги Василия Темного не были врагами централизации. Но так же бесспорно и то, что вряд ли программы централизации двух враждующих сторон были абсолютно идентичны. Вопрос в том — сколь значительны эти разли­чия? Но, в любом случае, завершение войны подвело итог целой эпохе.

И есть какой-то непостижимый смысл в том, что последняя точка в этой усобице была поставлена именно в 1453 г. В том же году умирает всеми уже забытый Свидригайло, с именем которого связана последняя попытка воссоединения всех русских земель под эгидой Вильно. Поте­рян был последний шанс сохранения целостности древнерусской ци­вилизации. Линии разлома окончательно пролегли по этому истори­ческому материку.

И в этом же году пал Константинополь Царствующий град. Светоч православия и последний осколок некогда всесильной Ромейской дер­жавы. Отныне само понятие православного царства будет отождест­вляться с Москвой и только с ней. Через 39 лет митрополит Зосима провозгласит ее «Новым Градом Константина», а еще через 32 инок Филофей — «Третьим Римом».

Правда, пока еще есть в Северо-Восточной Руси и другой право­славный монарх, не менее могущественный, чем московский, — вели­кий князь тверской Борис Александрович Но не долго быть «тверской великой свободе», воспетой летописцами этого города. Борис Алек­сандрович умрет в 1462 г. — в том же году, что и Василий Темный. И на престоле останется малолетний сын Михаил, в силу своего воз­раста не способный распорядиться державным наследием отца. Прав­да. Борис оставил при нем регентом своего верного сподвижника епи­скопа Моисея дабы тот опекал наследника, как опекал Дмитрия Ива­новича митрополит Алексей или Василия II — Фотий Но вот тут-то и откликнется «сынам тверским» безрассудная ссора князя Михаила Яро­славина с митрополитом Петром, из-за которой Москва, а не Тверь стала церковной столицей Руси.

Тверь могла соперничать с Москвой в делах военных, политических, торговых и прочих, но в церковных вопросах она была подчинена своей сопернице. Епископ Моисей волею митрополита всея Руси был сведен со своей кафедры и «антимосковская партия» в Твери оказалась обез­главленной. Еще раз вспомним о роли личности в истории.

Но и для самой церкви в последние годы правления Василия Темного наступают новые времена. Сыграв в эпоху централизации роль само­стоятельной политической силы, она оказала неоценимые услуги «гнез­ду Калиты». Но по мере того, как упрочивались позиции Москвы, цер­ковь попадала все в большую зависимость от того государства, в со­зидании которого столь активно участвовала. И особенно незавидной стала ее участь после изгнания Исидора и разрыва с Константинополь­ским патриархатом.

Иона — ставленник великого князя, всем ему обязан и уже не может апеллировать к непререкаемому авторитету вселенского патриарха. Но Иона был последним митрополитом «всея Руси». После его смерти в 1461 г. западнорусские епархии получают из Константинополя собст­венного митрополита. И теперь преемники Ионы не могут говорить от лица всей Руси. Церковь становится национально-государственным уч­реждением, полностью подконтрольным светской власти.

Эпоха Владимирской Руси подходит к концу. И на это ясно указы­вает такой индикатор политических изменений, как титулатура прави­теля. Василий Темный — последний, кто называл себя «великим князем владимирским». Но вернувшись в Москву после изгнания Шемяки, он уже именует себя иначе — «московъскии, и новгородский, и ростовъс- кии, и пермьскии, и иных».

Великое княжение Владимирское исчезло, растворилось, подобно граду Китежу в водах озера Светлояр. И на его месте воздвиглось Мос­ковское государство. Россия.