КИЕВСКАЯ РУСЬ От Рюрика до Юрия Долгорукого

древней истории принято говорить, что она «овея­на мифами». Точнее же — она (если только речь идет о подлинной древности) рождается из мифа. И потому столь трудно бывает найти тог рубеж, где начинается собственно история — «деяния людские» — и завершается миф — деяния богов и богоравных героев.

Первым в плеяде правителей Руси «Повесть временных лет» назы­вает варяжского (скандинавского) конунга Рюрика, приглашенного вместе с братьями Синеусом и Трувором на новгородское княжение. Под 859 г. летописец помещает известие о том, как «имаху дань варязи из за морья на чюди и на словене, на мери, на всех кривичех». Через три года местное население восстало, но после изгнания варягов между племенами вспыхнули распри: «и не бе в них правды и вста род на род, и быша в них усобицы, и воевать почаша сами на ся». Осознание того, что в этой войне всех против всех не может быть победителя, заставило враждующие стороны обратиться к поискам некой сторон­ней силы, равно чуждой всем участникам конфликта, а потому — при­годной для роли арбитра. Выбор пал на трех братьев-варягов, к которым и были обращены слова, ставшие впоследствии крылатыми: «Вся земля наша велика и обильна а наряда (порядка) в ней нет. Да пойдете кня­жить и вол одеть нами».

Этот краткий летописный рассказ дал повод к возникновению двух научных школ, дискуссия между которыми длится уже без малого три столетия. В начале XVIII в. на волне свойственной эпохе Просвещения

поэтизации «германского гения» возникает так называемая норманн ская теория, основоположником которой был немецкий историк и фи­лолог, член Петербургской Академии наук Г.З.Байер (1694—1738).

Непосредственной реакцией на появление «норманнизма» стало воз­никновение прямо противоположной теории зарождения российской государственности, у истоков которой стоял М.В.Ломоносов. «Антинор- маннисты», не без оснований усматривая во взглядах своих оппонентов оскорбление русского национального достоинства, решительно отри­цали достоверность летописных известий о призвании Рюрика.

Следует заметить, что спор между «норманнистами» и «антинорман- нистами», даже если отбросить его идеологическую мотивацию, бази­руется на ложной и наивной исходной посылке, будто государство может быть «учреждено» по воле отдельной творческой личности или некоторой совокупности таковых В действительности же оно возни­кает в результате закономерного внутренне обусловленного процесса усложнения функций публичной власти и ее постепенного отделения от общества. Поэтому вопрос о том, кто первый был официально про­возглашен правителем государства, с научной точки зрения, имеет вто­ростепенное значение. Если историческая память увенчала конкрет­ного героя лаврами основателя государства, это означает лишь то, что в его «деяниях» сфокусирован переломный момент, кульминация дли­тельного процесса политогенеза, задолго до его рождения начавшегося и намного позже его смерти завершенного.

В настоящее время сам факт призвания варягов не ставится наукой под сомнение. В истории не редкость когда протогосударственное об­разование. складывающееся из разных и равновеликих этнических об­щностей, подобно новгородской конфедерации словен ильменских, кривичей и чуди, нуждается в некоей нейтральной силе, примиряющей противоречия сторон. По мнению многих историков (В.Т.Пашуто, В.Л.Янин Х.Ловмяньский, А.Н.Кирпичников и др), призвание Рюрика представляло собой «ряд» — договор, по которому на него возлагались обязанности по организации совместной обороны и речной навигации.

рягов, имеет вполне простое объяснение: самое безопасное «полити­ческое сотрудничество» — с тем врагом (а в древности любой чужак — враг), который тобой уже бит.

Итак, политическая подоплека призвания Рюрика описана в лето­писи вполне правдоподобно. Но что нам известно о самом герое по­вествования? Как это ни странно — почти ничего. Все события в ле­тописи разворачиваются как бы вокруг Рюрика. «Короля играет его свита». Единственное «деяние» первого новгородского князя, упомяну­тое в «Повести временных лет», — выделение уделов своим братьям. Но именно это — наиболее сомнительный элемент рассказа о призва­нии варягов Уже Н.М.Карамзин с недоверием относился к известию об этой «триаде братьев», справедливо усматривая в ней фольклорный мотив. И право же, какова могла быть политическая целесообразность призвания трех братьев, а тем более — выделение им уделов, если нужен был именно один правитель как гарант единства трех племен, составляющих «конфедерацию»? Добавим к этому, что если имя Рюрик — достаточно хорошо известно по скандинавским источникам (в форме Hr0rekr), то ни Синеус, ни Трувор в них не встречаются.

Столь детальная прорисовка политического антуража при странном невнимании к действующему в нем (да и «действующему» ли?) персо­нажу наводит на мысль, что уже для самого Нестора-летописца Рюрик был не столько реальным историческим лицом, сколько генеалогиче­ским и державным символом. По сути, в генезисе государства ему от­водится летописцем та же роль, что и культурному герою, демиургу- первопредку в мифе о мироустройстве. Цивилизующая функция Рюрика реализуется в пространстве созидаемого им государства как преодо­ление первозданного хаоса («и вста род на род, и быша в них усобицы»), и именно в этом контексте обретает свое подлинное — символическое, а не реально-политическое — значение «триада» братьев как идеальная модель упорядочения пространства, созвучная триадам богов в мифах о миротворении.

Со смертью Рюрика (879) завершается мифическое время, но исто­рическое еще не вполне вступает в свои права. Фигурой, символизи­рующей это переходное состояние, является Олег — сподвижник Рю­рика, оставленный регентом при его малолетнем сыне Игоре.

Летописная биография этого героя несравненно богаче «деяниями», чем жизнеописание его предшественника. В 882 г. Олег во главе много­племенного войска «новгородской конфедерации» подчиняет Смо­ленск — стратегически важный пункт на пересечении главных речных пугей Восточной Европы. Следом его рать спускается в ладьях вниз по Днепру и захватывает Любеч. И, наконец, в том же году он утвержда­ется в последнем и самом важном пункте пути «из варяг в греки» — Киеве, коварно выманив и убив княживших там Аскольда и Дира. Но

зеи и надежно укрытые от врагов непроходимыми лесами не испыты­вали нужды в таком размене. Они уступили силе оружия, и пока был жив Олег, магия этого грозного имени удерживала древлян в покор­ности. Но его смерть всколыхнула в них надежды на освобождение. Поэтому уже в первый год своего правления Игорь должен был пред­принять карательный поход в землю древлян Подавив сопротивление, он возложил на них, на своенравное племя, дань, еще большую чем та, что взималась Олегом. И в этом опрометчивом поступке, характе­ризующем примитивность и прямолинейность политического мышле­ния Игоря, — предзнаменование трагического финала его правления.

Покоряя древлян. Игорь будто бы состязался с памятью удачливого правителя, долгие годы державшего его в тени своей славы Но усми­рения одного лишь племени было явно недостаточно, чтобы затмить Олеговы деяния. Такой шанс представился в 941г.: собрав огромный флот (.если верить византийским источникам — 10 тыс. судов), Игорь двинулся на Константинополь. Однако поход завершился бесславно. Патрикий Феофан сжег большинство судов «греческим огнем», а тех, кто успел высадиться в Вифинии, настигли войска стратига Варды Фоки и доместика Иоанна Куркуаса.

Через три года Игорь повторил свою попытку.

В том же либо следующем году итоги похода были закреплены в особом договоре, признававшем за русскими купцами ряд важных льгот и привилегий. И все-таки по понятиям того времени это был сомни­тельный триумф: князь так и не добыл военной славы и не реабилити­ровался в глазах дружины за прошлое поражение. К тому же воины Игоря стали искоса поглядывать на дружинников воеводы Свенельда, оружие и одежды которых были, по их мнению, несравненно роскош­нее. «Повесть временных лет» ничего не говорит об источнике богат­ства «отроков» Свенельда. Но по мнению М.Н.Артамонова, недостаю­щее звено в цепи событий может быть легко восстановлено с помощью восточных источников, сообщающих об удачных походах русов в За­кавказье в 40 х гг. X в. Очевидно, это и были дружинники Свенельда. Добытое ими богатство распаляло зависть Игоревых воинов: «Поиди, княже, в дань — все более настойчиво требовали они, — да и ты до- будеши и мы».

Поддавшись домогательствам дружины, Игорь отправляется в по­людье в Древлянскую землю. Собрав дань, он отсылает большую часть

дружины, сам же возвращается и требует новой дани. Закономерным итогом этих вызывающе противоправных действий стало восстание древлян и убийство Игоря. При этом летописец недвусмысленно дает понять, что вина за смерть князя лежит на самой жертве: Игорь не только оказался неудачливым полководцем и слабым вождем, но и пре­ступил неписаные законы, регулировавшие отношения между князем и подвластными ему племенами. И передавая слова древлян о том, что Игорь — волк, которого должно убить, пока он не перетаскал все стадо, автор никоим образом не выказывает осуждения восставшим.

Окончательно и бесповоротно «древлянская проблема» была реше­на вдовой Игоря Ольгой. В ходе организованного ею карательного по­хода была истреблена родовая знать древлян и уничтожен их племен ной центр — город Искоростень. Однако не это деяние превратило Ольгу в знаковую фигуру русской истории.

Под 955 г. в «Повести временных лет» помещен рассказ о путеше­ствии русской княгини «в греки», во время которого Ольга удостоилась аудиенции у императора и приняла крещение. При этом повествование изобилует яркими, но совершенно неправдоподобными деталями. Так, рассказывается, что греческий царь, увидев Ольгу, воспылал к ней такою страстью, что тут же предложил ей руку и сердце: «Подобна еси царствовати в граде с нами». Ольга же, дабы уклониться от ма тримониальных притязаний императора, посетовала на то. что она — язычница и изъявила готовность креститься. Причем она поставила ус­ловие, чтобы восприемником был сам император. А когда желаемое исполнилось, она указала царю, что теперь является его крестной до­черью и, следовательно, брак между ними невозможен. «Переклюкала (обхитрила) мя еси Ольга!» — воскликнул император, восхищенный на­ходчивостью русской княгини.

Фантастичность этого рассказа очевидна: во-первых, трудно пове­рить в любовный пыл императора по отношению к княгине, которой (судя по тому, что вышла замуж она в 903 г.) было тогда уже явно под семьдесят; во-вторых, император Константин VII Багрянородный, при­нимавший Ольгу, был женат и его супруга, как явствует из написанного им трактата «О церемониях», на этой аудиенции присутствовала; в-тре­тьих, Константин VII был решительным противником любых династи­ческих браков с варварскими правителями, о чем подробно написал в другом своем трактате «Об управлении империей».

Кроме того, историков заводит в тупик то обстоятельство, что Кон­стантин Багрянородный, подробно описав прием «архонтиссы Эльги», ни словом не обмолвился ни о крещении русской княгини, ни о при

чинах ее приезда в Константинополь И, наконец окончательно запу тывает дело разнобой в датах «Повесть временных чет» относит опи­сываемые события к 955 г., Константин VII — к 957 г., а западные ис­точники сообщают о крещении княгини Ольги в царствование Рома­на II, т. е. после 9 ноября 959 г. (дата смерти Константина Багряно­родного).

Эти разночтения породили несколько версий, ни одна из которых пока не получила полного признания в исторической науке. Одни ав торы считают что в «Повести временных лет» и трактате «О церемо­ниях» речь идет о разных поездках киевской княгини. Другие полагают, что Ольга была крещена в Киеве еще до поездки, и высокие почести, оказанные ей императором, объясняются именно тем, что к тому вре­мени Ольга уже была христианкой В пользу этого говорит и тот факт, что, согласно трактату, в ее свите присутствовал священник. Третьи объясняют пышность церемонии и умолчание о причинах поездки тем что обе стороны возлагали на нее большие надежды но обоюдно об манулись в своих ожиданиях: византийцы планировали заключить с Русью военно-политический союз, а Ольга желала закрепить его браком между ее сыном Святославом и одной из родственниц императора. Но такое условие было неприемлемо для Константина Багрянородного, и подписание договора не состоялось. Позже, уже после смерти этого императора переговоры возобновились, и тогда-то Ольга приняла кре­щение. А смутные воспоминания о нереализованных матримониальных планах много позже фантастическим образом отразились в летописном предании.

Но вне зависимости от того, какая из перечисленных версий ближе всего к истине, Ольга была и остается одним из ключевых персонажей древнерусской истории, символизирующим завершение эпохи языче­ства и провозвестие эры христианства «аки деньница пред солнцемь и аки зоря пред светом». Ольга, по словам летописца, первая «вниде в царство небесное от Руси, сию бо хвалят рустие сынове аки начал ницю. ибо по смерти моляше Бога за Русь». В этом символическом ряду она непосредственно предшествует своему внуку Владимиру, крестившему Русь, но между ними вклинивается образ Святослава (сын Ольги и отец Владимира), олицетворяющий совершенно иные ценности и ориентиры русской истории.

Святослав — Варяг по отцу и по матери, воспитанник варягов Асму да и Свенельда но он же и первый из русских князей — славянин и по имени, и по облику. Мы имеем описание его внешности, сделанное современником, византийским историком Львом Диаконом. По его сло­вам. Святослав был «умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курно­сый безбородый с густыми, чрезмерно длинными волосами над верх-

2 -382

ней губой, голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода: крепкий затылок ши рокая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой». Говоря же о характере Святослава, тот же автор писал, что «был он мужем горячим и дерзким, да к тому же отважным и деятельным».

Этот князь вошел в русскую историю как олицетворение воинского духа — отчаянной храбрости, суровой простоты и неукоснительного следования кодексу чести. «Иду на вы» и «Мертвые сраму не имут» — вот девизы, неразрывно слитые с образом Святослава и вошедшие в плоть и кровь русской воинской традиции.

Вся его жизнь — бесконечная череда сражений. Еще будучи ребен ком он в 946 г. «участвует» в первой своей битве, символически начав бой княжеской дружины с мятежными древлянами Посаженный на коня Асмудом и Свенельдом, он метнул копье, которое, едва перелетев между ушами коня, упало под его копыта «Князь уже почал, — вос­кликнули Асмуд и Свенельд, потягнете, дружине, по князе!» Через восемь лет он уже сам возглавляет поход на вятичей и принуждает их платить дань Еще через год он наносит сокрушительное поражение Хазарскому каганату, а вслед за этим — побеждает ясов и касогов (предков осетин и адыгов).

Тем временем военные успехи молодого русского князя привлекли внимание византийских политиков. Потеряв своего стратегического партнера в Северном Причерноморье, каковым долгие годы был Ха­зарский каганат, греки попытались сделать ставку на Киевскую держа­ву. К Святославу прибывает посланник императора Никифора Фоки пат рикий Калокир и ценою богатых даров склоняет русского князя к войне против Болгарии Впрочем, как считал Лев Диакон, Святослава пре­льстило нечто большее чем дары: видимо, Калокир планировал ис­пользовать киевского правителя для захвата императорского престола, а потому сулил ему ни много ни мало, как всю Болгарию.

Приняв предложение Калокира и даже, как утверждает Лев Диакон связав себя с ним узами побратимства, Святослав собирает огромное войско (по сведениям того же автора — 60 тыс. воинов, не считая обозов) и обрушивается на Болгарию. Одержав ряд побед, он стано вится фактическим хозяином положения в Подунавье. Но такое усиле­ние Святослава не входило в планы византийцев и они дабы заставить ею покинуть Болгарию, инспирируют нападение печенегов на Киев Святослав возвращается и наносит поражение печенегам, но долго ос­таваться на Руси он был не намерен: «Не любо ми есть в Киеве быти, —

заявляет он княгине Ольге, — хочю жити в Переславци в Дунай яко то есть середа в земли моей». Лишь требование смертельно больной матери не покидать ее вынуждает Святослава задержаться в Киеве. Однако после ее кончины он опять возвращается в Болгарию с твердым намерением закрепиться здесь окончательно. В короткий срок он за­хватывает Преслав, а следом — Филиппополь. К весне 970 г. он был уже на подступах к Константинополю.

Теперь военно-политическая ситуация на Балканах круто измени­лась. Если вначале Святослав действовал в союзе с Византией против Болгарии, то теперь он воевал против греков, опираясь на поддержку болгар. Трудно сказать с уверенностью, почему вчерашние враги стали союзниками. С одной стороны, можно предположить, что греки были для болгар врагом более ненавистным, чем войско Святослава. С другой стороны вполне вероятно, что они были принуждены к этому союзу силой. Лев Диакон утверждает, что после взятия Филиппополя Свято­слав «посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и обуздал всякое сопротивление и обеспечил по корносгь».

Даже если византийский историк по понятным причинам сгустил краски (казнь такого числа пленных и таким способом — дело техни­чески трудновыполнимое), в самом факте террора по отношению к покоренному населению нет ничего неправдоподобного. В те времена гуманность не входила в число добродетелей воина, а жестокость рас­ценивалась в качестве действенного средства деморализации против­ника.

Весной 971 г. война между русскими и греками разгорелась с новой силой. Святославу противостоял талантливый полководец Иоанн Ци мисхий, ставший императором в результате дворцового переворота. Грекам не удавалось нанести решительного поражения войску киев­ского князя. Но и силы русских были уже на исходе: из 60 тысяч воинов, приведенных Святославом в Болгарию, осталось чуть более трети. Обе стороны готовы были заключить мир, но каждая стремилась обернуть его в свою пользу Условия договора, заключенного между Иоанном Цимисхием и Святославом, были почетны для русских: войско покидало Болгарию со своим оружием и богатой добычей. Однако мало кому удалось вернуться на родину. На Днепровских порогах их поджидали печенеги, предупрежденные греками о приближении обессиленной и обремененной обозом дружины Святослава «И нападе на нь Куря князь печенежьский, — рассказывает летописец. — И убиша Святослава и взяша главу его и во лбе (черепе) его съделаша чашу, оковаше лоб его и пьяху по нем».

Так завершилась жизнь этого незаурядного человека — безрассудно храброго и хладнокровно жестокого, гордого до высокомерия и безу­

пречного в вопросах воинской чести. Подвиги Святослава будут вдо­хновлять многие поколения воинов и сказителей, а само имя его пре­вратится в один из национальных символов.

Но каков реальный политический итог его правления? Святослав угрожал самому Константинополю, но его Болгарский поход не принес Киевской державе ощутимых выгод, а человеческие потери составили примерно 50 тыс. человек (к моменту ухода из Болгарии у Святослава оставалось около 22 тыс., из которых значительная часть была вскоре убита или пленена печенегами) а это при весьма незначительной чис­ленности населения на Руси в X в. означало весьма серьезный демо­графический урон

Восточные походы Святослава привели к сокрушению Хазарского каганата, давнего врага восточных славян, и образованию двух русских анклавов — Белой Вежи и Тмутаракани. Но исчезновение этого мощ­ного государства привело к необратимым, а в исторической перспек­тиве — катастрофическим геополитическим изменениям в Восточной Европе. Хазарская держава перекрывала узкий степной коридор между Каспием и Уралом, тем самым сдерживая миграционные волны, нака­тывавшиеся из глубин Азии. Пока каганат был силен, отдельные коче­вые племена, просочившиеся через это бутылочное горлышко, не пред­ставляли серьезной опасности. Так, печенеги появились на границе Ки­евской державы еще в 915 г., но, втиснутые между хазарами и Русью, они вынуждены были вести себя весьма осторожно и предпочитали быть союзниками киевских князей. Разгром каганата сделал их хозяе­вами положения в южнорусских степях, и эту перемену ощутил уже сам Святослав в разгар Болгарского похода. Поэтому киевляне, осаж­денные печенегами, имели все основания укорять своего князя в том, что он ищет чужих земель а своей не бережет Но печенеги были только первой волной кочевых орд, которые вскоре захлестнут Вос­точную Европу Через век печенегов сменят половцы, а еще через два — монголы

Гибель Святослава не привела к серьезным политическим потрясе­ниям поскольку он заблаговременно, еще до своего второго похода в Болгарию принял решение о разделе владений между сыновьями; на Киевское княжение был посажен старший, Ярополк: среднему, Олегу, досталась Древлянская земля; младший Владимир сын Ольгиной ключ ницы Малуши, был отправлен в Новгород. И первое время никто из братьев не пытался оспорить отцовское завещание. Черная кошка про­бежала между Святославичами после того, как Олег во время охоты убил сына могущественного воеводы Свенельда. Отец не простил ги­бели сына и употребил все свое влияние, чтобы руками Ярополка на­казать своего врага В 977г. киевская рать совершает поход в Древлян­скую землю, завершившийся гибелью Олега.

Владимир, опасавшийся что он может стать следующим, поспешил бежать из Новгорода «за море», т. е в Скандинавию Но через три года, в 980 г., он возвращается с варяжской дружиной и прогоняет посад­ников Ярополка. Затем, явно ища ссоры со старшим братом, он сва тается к Рогнеде, дочери полоцкого князя Рогволда, уже обещанной Ярополку. Отказ, облеченный к тому же в оскорбительною форму (Рог­неда назвала Владимира «робичичем», т. е. сыном рабыни), решил судь­бу Полоцкого княжества: «И приде Володимер на Полотеск и уби Рог волда и сына его два и дчерь его поя жене (взял в жены)».

Но это было для Владимира лишь первой пробой сил. Главной целью оставался Киев. И здесь он проявил себя непревзойденным мастером политической интриги. Владимиру удается переманить на свою сторону киевского воеводу Блуда, который убедил своего господина без боя сдать Киев и бежать в город Родня. А когда в осажденной крепости начался голод, Ярополк, опять-таки по настоянию Блуда, решился идти на переговоры к Владимиру, где и был предательски убит его дружин­никами.

Теперь, когда Киев был у его ног перед Владимиром встала необ ходимость расплачиваться с наемниками-варягами. Но и тут он ловко вышел из положения. Владимир всячески затягивал сбор «окупа», пока варяги потеряв терпение, не решили предпринять поход на Царьград. Владимир горячо поддержал их в этом намерении, но одновременно предупредил греков о скором прибытии непрошенных гостей с тем, чтобы им была подготовлена «достойная» встреча. Проблема выплаты «окупа» была решена самым радикальным способом.

И все-таки, очевидно не только изворотливостью Владимира объ­ясняется та легкость с которой он завладел великокняжеским престо лом. Уж если воевода Блуд, наверняка служивший еще Святославу, решился изменить его законному' наследнику и переметнулся к «роби- чичу», его явно чем-то не устраивала политика Ярополка Не тем ли, что за семь лет своего правления он не совершил ни одного успешного военного предприятия, если не считать похода против Олега, вряд ли обогатившего дружину? Если так то не мудрено что воины Ярополка в особенности ветераны, должны были тосковать о славных временах Святослава.

Но есть основания предполагать что у дружины был еще один се­рьезный повод для недовольства. Известно, что Святослав не только не разделял религиозного выбора своей матери, но даже, по словам летописца, утверждал, что «вера хрестеяньска уродство есть». Некото рые историки даже считают, что при нем христиане могли подвергаться дискриминации. Основание для такого вывода дает сравнение догово­ров, заключенных с греками Игорем и Святославом: в первом упоми

наются дружинники-христиане, приносившие присягу в киевской со­борной церкви Св. Ильи, а во втором о них — ни слова.

Но придерживался ли Ярополк тех же взглядов, что и его отец? Вряд ли Святослав, почти не бывавший в Киеве, мог оказывать на сы­новей влияние столь же сильное, как и его мать, на попечении которой находились Святославичи. И, разумеется, Ольга, отчаявшись обратить в христианство сына, должна была постараться привить свою веру вну-' кам. По крайней мере — старшему, которому предстояло наследовать власть. Вторым, быть может не менее важным, каналом христианского влияния на Ярополка была его жена «грекиня» бывшая монахиня, взя тая в плен в Болгарии. Таким образом, старший Святославич, если и не был крещен то во всяком случае относился к христианству без неприязни. В глазах ревнителей отеческих устоев это было уже само по себе предосудительно. Но мало того: коль скоро Святослав был доблестным воином, а христианство презирал, тогда как безвольный Ярополк к этой вере благоволил, нетрудно было принять данное со­впадение за объяснение, увидев в прохристианской позиции князя при­чину его невоинственности.

Разочаровавшись в Ярополке, ветераны должны были обратить взоры на его младшего брата И в этих обстоятельствах главный изъян происхождения Владимира превращался в достоинство: ведь будучи «робичичем», бастардом, он не мог быть приближен к Ольге в той же мере, что и его старшие братья. А значит, от- него можно было ждать более жесткой линии по отношению к христианам.

Первые шаги Владимира на политическом поприще — возвращение новгородского княжения и победа над Рогволдом — давали основание надеяться, что хотя бы младший сын Святослава станет его достойным преемником. И в этом контексте действия воеводы Блуда обретают свою внутреннюю логику и смысл.

Итак, путь к великокняжескому престолу проложили Владимиру ве­тераны его отца, ратовавшие за восстановление позиций язычества и новые походы. И первые годы его правления оправдали чаяния дружи­ны. Утвердившись в Киеве, Владимир возводит рядом со своим теремом капище, посвященное главным славянским богам — Перуну, Хорсу Дажбогу, Стрибогу, Симарглу и Мокоши. Изображение небесного па­трона воинов было исполнено с особой пышностью: голова Перуна была серебряной, а усы — золотыми. Подобное же капище построил в Новгороде дядя Владимира Добрыня, направленный туда посадником великого князя киевского. Данная акция, именуемая в историографии «языческой реформой», была по сути дела попыткой противопоставить христианству унифицированную общегосударственную религию с иерархией богов, возглавляемой небесным покровителем князя и дру­жины.

Свой первый крупномасштабный поход Владимир предпринимает в 981 г. против новоиспеченных христиан — поляков, крестившихся за 15 лет до этого. Присоединив к своей державе Перемышль, Червен «и ины грады», он в том же и следующем году дважды совершает походы в землю вятичей, а в 983 г. — против ятвягов. По возвращении из по­хода было решено принести богам человеческие жертвы, причем выбор пал — случайно ли? — на двух варягов-христиан.

В следующем году были покорены радимичи, а в 985 г., как сооб­щает летописец, «иде Володимер на болгары». Поход был успешным, но вместо обычного принуждения к уплате дани Владимир заключает с побежденными мир. Летопись дает этому странное, на первый взгляд, объяснение. Добрыня посоветовал Владимиру не брать с покоренного противника дани, увидев, что. пленные обуты не в лапти, а в сапоги. В действительности же здесь нет ничего странного. Кожаная обувь сви­детельствует о зажиточности. Следовательно, у этого племени есть ре­сурсы, достаточные для эффективной обороны. Обеспечение покор­ности такого народа — дело слишком хлопотное, поэтому целесооб­разнее продиктовать побежденным мир с позиции силы, превратив их в стратегических союзников, чем в будущем тратить эту силу на по­давление их сопротивления. Это решение свидетельствует о полити­ческой дальновидности Владимира и его дяди.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники не дают возможно­сти с точностью ответить на вопрос, о каких болгарах (или булгарах) идет речь — дунайских или же волжских. В летописи вслед за расска­зом о походе помещено сообщение о том, как к Владимиру «приидоша болгары веры Бохъмиче» (Мухаммедовой, т. е. мусульманской). Это явно указывает на Волжскую Булгарию и согласуется с известием араб­ского автора Ал-Марвази о том, что в правление «царя Булдмира» какая-то часть русов приняла ислам.

С другой стороны, «Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха — источник, современный «Повести временных лет», говорит о «сербянех болгарех», что может относиться только к Балканам. Если принять данный вариант, то тогда понятно, почему византийцы стали активно искать союза с Владимиром: память о его отце была здесь еще достаточно свежа.

Впрочем, и для первой версии может быть найдено вполне правдо­подобное объяснение. Если действительно в 80-х гг. мир ислама стал проявлять интерес к Руси, это не могло не вызвать беспокойства ви­зантийских политиков, а значит, должно было заставить их искать союза с Владимиром.

Так или иначе, но примерно в 987 г. Владимир со своей дружиной появляется на Балканах и в качестве союзника императора Василия II участвует в подавлении мятежа Варды Фоки. Эти события способствуют

расширению его политического кругозора и резкому изменению отно­шения к христианству. Постепенно Владимир склоняется к решению принять крещение. Но, будучи расчетливым политиком, он видит, что в создавшейся ситуации, когда от русской дружины зависит судьба пра­вящей династии, от византийцев можно потребовать очень многого. Даже того, чего не удалось добиться его предшественникам. В обмен на военную помощь против мятежников и обязательство креститься император Василий II обещает выдать за русского князя свою сестру Анну.

Однако, когда войска Варды Фоки были разгромлены и русская дру­жина возвратилась в Киев, византийцы стали затягивать приезд порфи­рородной принцессы. Чтобы принудить греков к соблюдению договора, Владимир захватывает византийский город в Крыму Херсонес (Корсунь) и выдвигает ультиматум: принцесса в обмен на город. Вынужденный принять эти условия, Василий II присылает свою сестру в Корсунь, где и состоялось крещение князя Владимира, а затем — его женитьба на принцессе Анне. После этого Владимир, вернувшись в Киев, ниспро­вергает языческих идолов и заставляет горожан принять крещение, а его воеводы Добрыня и Путята принуждают креститься новгородцев.

Все эти события «Повесть временных лет» датирует 988 г. Однако это не вполне согласуется с данными других источников. Так, известно, что 13 апреля 989 г. Владимир был еще в Византии и участвовал в решающей битве при Авидосе, в которой были окончательно разгром­лены войска Варды Фоки. Одно из двух: либо летописная версия недо­стоверна и поход на Корсунь был актом военной поддержки импера­тора, а не политическим шантажом, либо все события, описанные в «Повести временных лет», произошли позднее 13 апреля 989 г. Неко­торые историки склоняются к первой версии, однако оценка Корсун­ского похода как акции, враждебной по отношению к императору, под­тверждается Львом Диаконом, в йнформированности которого нет ос­нований сомневаться. В то же время поздняя датировка согласуется с указанием «Памяти и похвалы» Иакова Мниха на то, что крещение про­изошло «на десятое лето по убиении Ярополка». Действительно, если отложить от даты 13 апреля 989 г. (битва при Авидосе) время, необ­ходимое для возвращения Владимира и дружины на Русь; зарождения подозрений в нежелании греков выполнять договор; подготовки и осу­ществления похода на Корсунь; осады города (длившейся, согласно древнерусским источникам, девять месяцев); повторного обмена по­сольствами между русским князем и императором; прибытия Анны в Херсонес; свадьбы и последующей дороги в Киев, то в общем зачете мы получим срок в 15—16 месяцев. О.М.Рапов. отстаивающий данную версию, считает наиболее вероятной датой крещения киевлян 1 августа 990 г. Эта дата, фигурирующая в одной из рукописей XVI в. (без ука­

зания года), позволяет дать убедительное истолкование ряда принци­пиально важных фактов.

Во-первых становится понятным особое отношение в Древней Руси к празднику Успения Богородицы, поскольку 1 августа — это начало Успенского поста, являющегося «преуготовлением» к данному празд­нику. Этим же объясняется, почему Десятинная церковь в Киеве, за­ложенная, как известно, в память о крещении Руси, посвящена Успе­нию Богородицы и почему ее алтарный придел обращен на восход со­лнца, соответствующий примерно I—2 августа (т.е. храм был заложен сразу же после крещения киевлян)

Во-вторых, удается объяснить, почему киевляне, в отличие от нов­городцев, не оказали сопротивления крещению. Дело в том, что I ав­густа в 990 г. приходилось на пятницу, являвшуюся на Руси торговым днем. Следовательно, в тот день основная масса взрослого населения Киева собралась на торжище, расположенном рядом с пристанью, на стрелке Днепра и его притока Почайны. Благодаря этому дружине не составило труда отсечь находившихся там киевлян от остальной части города и постепенно оттеснить их в реку, где священники-корсуняне и совершили крещение. Таким образом, горожане были застигнуты врасплох, а когда обращение в новую веру стало свершившимся фак­том, им ничего не оставалось, как смириться: ведь коль языческие боги не вступились за них и не отомстили за собственное поругание, то они слабее Бога Христианского.

Вскоре после крещения киевлян аналогичная акция была предпри­нята в Новгороде, для чего сюда были направлены дядя и советник князя Добрыня и воевода Путята. Однако им не удалось в полной мере использовать фактор внезапности, подобно тому, как это произошло в Киеве. Поэтому лишь малая часть новгородцев была крещена добро­вольно Остальных же пришлось обращать в новую веру силой.

Значительно позже, когда христианство уже стало неотъемлемой частью русского этнического самосознания, это различие в обращении киевлян и новгородцев нашло свое отражение во взаимных пикировках между жителями двух столиц. Теперь киевляне в своем добровольном (а точнее — невольно мирном) приобщении к новой вере были склон­ны видеть особое преимущество перед новгородцами, которых «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем»

Разумеется, сопротивление христианизации продолжалось на Руси и после крещения новгородцев. Очаги язычества сохранялись еще вплоть до XIV в. И все-таки именно после 990 г. процесс христианиза­ции, начавшийся как минимум веком раньше приобрел необратимый характер. Причины этого качественного сдвига мы поймем, если сопо­ставим крещение Руси с подобными ему явлениями в истории соседних стран.

Сравнительно-исторический анализ процесса христианизации Руси и других народов Юго-Восточной и Центральной Европы обнаруживает одну и ту же закономерность. До определенного момента приобщение к христианству затрагивало лишь верхушку общества и диктовалось исключительно внешнеполитическими целями. Варварские правители изъявляли желание креститься потому, что это, во-первых, сулило им конкретные выгоды (почести, богатые дары, торговые льготы), а во-вто­рых, отвечало их языческой логике, в соответствии с которой из при­знания могущества Византийской империи следовало признание могу­щества Бога, которому поклонялись греки. Здесь уместно провести па­раллель с древнеримским обычаем «эвокации» — воздаяния почестей богам противника с тем, чтобы «переманить» их на свою сторону, за­ручиться их поддержкой. В сравнении с этими «крещениями» вполне отчетливо проявляются главные отличия акции, осуществленной Вла­димиром. На сей раз крещение самого князя было лишь прелюдией к инициированному им массовому крещению подданных, и диктовалось это не столько внешне-, сколько внутриполитическими причинами. Что это за причины, видно из сравнения с аналогичными явлениями в ис­тории соседних стран: и на Руси, и в Центральной Европе, и в Скан­динавии массовая христианизация совпадает по времени с завершени­ем длительного процесса оформления государственности.

Христианство было востребовано политическими элитами этих стран, так как сохранение традиционных племенных культов тормозило процесс этнической консолидации, а введение новой, единой для всех религии, наоборот, могло бы способствовать преодолению племенной замкнутости и разобщенности. В условиях Руси это было особенно ак­туально ввиду этнической пестроты ее населения. Кроме того, сравни­вая введение христианства Владимиром с аналогичными акциями других правителей, мы можем увидеть, что везде насаждение новой веры вы­зывало когда пассивное, а когда и активное сопротивление населения, возглавляемое племенной знатью. Таким образом, государство, стре­мясь окончательно избавиться от контроля со стороны органов родо­вого строя и оттеснить от управления племенную знать, получает в ходе христианизации оправдание для ее физического уничтожения.

Продолжая политику христианизации, Владимир приглашает гречес­ких мастеров для строительства храмов, самым грандиозным из кото­рых была Десятинная церковь. Другим его важным начинанием было создание церковных школ для детей «нарочитых» людей. При этом Вла­димиру приходилось прибегать к принуждению, поскольку родители не хотели отдавать своих чад, «еще бо не бяху ся утверди верою», как поясняет летописец.

Не забывал Владимир и о делах воинских. В 992 г. он совершает поход на хорватов, а следом наносит поражение печенегам, в память о чем основывает город Переяславль.

Будучи не только удачливым полководцем, но и опытным диплома­том, Владимир заключил мирные договоры с королями Венгрии, Чехии и Польши, чем обезопасил западные рубежи своей державы. Это по­зволило сконцентрировать все силы государства на борьбе с печене­гами, которые в 997 г. вновь вторглись на Русь и осадили Белгород. Обстоятельства снятия этой осады, описанные в летописи, более по­хожи на сказку: Владимир приказал вкопать глубоко в землю кадки с киселем и медом, замаскировав их под колодцы, а затем продемон­стрировал это печенежским послам, заявив, что горожане кормятся от самой земли и потому могут находиться в осаде сколь угодно долго. Впрочем, в этой легенде может содержаться некоторая толика правды. По крайней мере, общеизвестно, что в войнах всех времен блеф ши роко применялся осажденными, чтобы убедить врагов в неисчерпае­мости своих ресурсов. А Владимир, как мы уже видели, был мастером различных хитроумных комбинаций. Так или иначе, но под Белгородом печенеги получили какое-то очень убедительное для них свидетельство могущества киевского князя. Поэтому вплоть до его смерти они уже не тревожили рубежей Руси.

За четверть века своего правления Владимир достиг огромных по­литических успехов, в значительной мере благодаря удивительной ин туиции и гибкости. Он никогда не останавливался перед применением силы, но и не злоупотреблял ею, если видел другие способы достижения цели. Он точно знал когда проявить жесткость, а когда — уступчи­вость. Ему удавалось ладить и с соседями, и с собственным народом, не давая при этом повода усомниться в своей силе. Он не пренебрегал советами духовных лиц и бояр, оказывал должное почтение дружине и умел произвести впечатление на подданных щедростью и хлебосоль­ством. Церковь назвала его Святым, а народ — Красным Солнышком И лишь в своей собственной семье не смог он обрести мира, ибо его дети были живой хронологией его побед, сыновьями жен, добытых в качестве военных трофеев. И, быть может, матери передали детям то­лику тех недобрых чувств, которых не могли не испытывать к своему поработителю. Распря между сыновьями была ему расплатой за мир, установленный в державе.

На последнем году Владимирова правления против него восстал >Ярослав — сын той самой Рогнеды, которую он некогда принудил к замужеству, убив ее отца и братьев Во многом Ярослав повторял на­чало политической карьеры своего отца. Так же, как некогда Владимир, он был посажен на новгородское княжение и подобно своему отцу,

опирался на варяжскую дружину, набранную, очевидно, не без помощи своего тестя, шведского короля Олафа.

I В1014 г. Ярослав отказался выплачивать в Киев положенную дань, что, естественно, было расценено его отцом как мятеж. Владимир на­чинает подготовку к походу на Новгород, однако неожиданно заболе­вает. 15 июля 1015 г. Владимир Святославич скончался. В этот момент при нем находился его старший сын Святополк а другой, Борис, был отправлен Владимиром во главе киевской рати против печенегов. Свя­тополк, сын вдовы Ярополка. формально являлся законным наследни­ком престола. Однако в народе упорно ходили слухи, что Владимир взял жену брата «непраздной» и, следовательно, Святополк — сын Яро­полка. К тому же, если верить летописи, Владимир своего старшего сына недолюбливал, зато выделял из всех Бориса. Да и киевляне бла говолили именно этому княжичу.

Указанные обстоятельства — зачин драмы, описание которой можно без преувеличения назвать ядром «Повести временных лет». Именно в этом сюжете летописец с предельной полнотой и пафосом смог выразить свои представления о предназначении власти и долге властвующего перед людьми и Богом. В драматическом повествовании о кровавой распре сыновей Владимира обществу на многие последую щие века была дана мерка греха и праведности, порока и благородства, низменных страстей и высоких помыслов. И одновременно именно этот сюжет — одна из самых больших загадок русского летописания.

Описание этой драмы открывается особым заголовком «О убьеньи Борисове». Летописец повествует о том, как дружинники, узнав о смер­ти Владимира, пытались уговорить Бориса захватить великокняжеский престол, на что тот, не желая быть зачинщиком братоубийственной распри, отвечал: «Не буди мне възняти (поднять) рукы на брата своего стареишаго». Святополк же, подобно Каину, уверяя Бориса в братской любви, одновременно подсылает к нему наемных убийц. Следом насту­пает черед младшего брата Глеба. Святополк призывает его в Киев, поскольку-де отец очень болен и хочет видеть своих сыновей. Глеб с малой дружиной выступает в путь, и хотя Ярослав пытался предупре­дить его об опасности, убийцам удается настичь свою жертву Третий брат, Святослав опасаясь за свою жизнь, попытался бежать в Венгрию, но был убит людьми Святополка где-то в Карпатах.

Тем временем Ярослав, которому также была небезразлична судьба великокняжеского престола, сам чуть было не выбыл из борьбы. В Нов­городе произошла кровавая стычка между посадским населением и дружинниками-варягами, чинившими насилие над горожанами. Яро слав взял сторону варягов и, призвав к себе новгородских «нарочитых мужей», приказал их умертвить. Это привело его на грань конфликта

с Новгородом. Однако известие о гибели трех братьев заставило Яро­слава искать примирения даже ценой публичного покаяния.

Признав свою вину в смерти знатных горожан, князь просил про­стить его и поддержать в походе на Киев, дабы покарать братоубийцу. Новгородцы простили Ярослава и даже выставили в помощь его дру жине 40 тыс. воинов, поскольку понимали: поддержав его, они в случае победы Ярослава смогут оттеснить от управления государством киев­скую знать.

Поход был победоносным, но вскоре Святополк при поддержке своего тестя польского короля Болеслава, вернул себе великокняже­ский престол Ярослав бежал и даже как некогда его отец, собирался покинуть Русь, однако, как сообщает летописец, посадник Коснятин устыдил его и призвал продолжить борьбу со Святополком. Ярослав вторично утверждается в Киеве, и вновь Святополк, теперь уже при поддержке печенегов пытается возвратить власть. Но и на сей раз он потерпел поражение и вынужден был спасаться бегством. Летописец не пожалел мрачных красок, описывая как Святополк «гоним Божьим гневом, прибежа в пустыню межю ляхы и чехы. испроверже зле живот свой».

Таков мажорный финал этой драмы. Святополк ушел в небытие, проклинаемый и заклейменный прозвищем «Окаянный», а Ярослав, увенчанный лаврами борца за справедливость, окончательно утвердил ся на престоле и, правя страной еще целых 35 лет, будет назван по томками Мудрым.

И все-таки внимательное прочтение летописного рассказа о войне между сыновьями Владимира невольно оставляет ощущение, что не все концы с концами в нем сходятся. Уж слишком черен Святополк и лучезарен Ярослав. И в то же время трудно вписать в этот образ бла­городного и бесстрашного борца за справедливость жестокую расправу над новгородцами, защищавшимися от насильников, и малодушие, про­явленное после его изгнания Святополком из Киева. Да и «братолюбие» Ярослава несколько сомнительно. Если со Святополком он воевал, мстя за Бориса и Глеба, то какая причина подвигла его на столь же кро вопролитнхло войну против другого своего брата — Мстислава⁷ И за какие грехи он уже после смерти Мстислава лишил престола и заточил последнего из братьев, оставшегося к тому времени в живых, псков­ского князя Судислава? Заметим: в «Повести временных лет» прямо говорится, что Судислав был оклеветан. В таком случае выходит, что летописец знал о ложности доноса а Ярослав прозванный Мудрым не догадывался? Или не хотел догадаться⁷

Да и в усобице между Ярославом и Мстиславом последний поче­му-то предстает перед читателем в более выигрышном свете. Так, со­общается, например, что в 1024 г. в решающей битве у Лпствена Яро

слав, увидев что военное счастье ускользает от него, бежит с поля боя. бросив свою дружину. Мстислав же, наоборот, проявляет истинное благородство. Победив, он предлагает брату мир на почетных условиях: «Сяди в своем Кыеве, ты еси старейший брат а мне буди си сторона» (т. е. земли по левому берегу Днепра). Летописец отмечает храбрость и милосердие Мстислава, его любовь к дружине и щедрость, говорит о том, что был он крепок телом и красив лицом. В 1036 г. Мстислав неожиданно заболел и вскоре умер, хотя был он младше Ярослава и отличался, как уже было сказано, отменным здоровьем. И эта странная смерть также неизбежно бросает тень на киевского князя для которого Мстислав был главной помехой на пути к «самовластью».

Но все эти подозрения меркнут перед главным «компроматом» про­тив Ярослава, содержащимся в «Эймундовой саге» — скандинавском эпическом произведении, повествующем о деяниях двух норманнов, Эймунда и Рагнара служивших правителю Руси «конунгу Ярислеифу». Одним из кульминационных эпизодов саги является убийство сканди­навами «конунга Бурислейфа» — брата и соперника «Ярислейфа», по приказу их господина.

Источник этот был опубликован О И.Сенковским еще в 1833 г, но магия образа Ярослава — не столько исторического, сколько эпиче­ского — была столь велика, что публикатор вопреки очевидности от­казался увидеть в «Бурислейфе» то имя, которое явно читается в нем. Более ста лет прошло, прежде чем отечественные историки прямо и недвусмысленно высказали «крамольную» мысль: соперник «Ярислей­фа» и жертва подосланных им норманнов — не кто иной, как Борис.

Пытаясь ответить на вопрос, кто более виноват в смерти братьев — Святополк или Ярослав, В.Л.Янин писал в 1969 г. «Свидетельские по­казания XI в. дают возможность предположить, что оба замарали свои руки в крови. Если один виноват в смерти Глеба, то за смерть Бориса, как будто, должен ответить другой. Но гибель Святополка открыла для Ярослава блестящую возможность: свалить все на фактического «со­участника», ставшего навсегда «Окаянным».

Другой историк — Г М.Филист — пошел еще дальше, заявив, что Святополк полностью оправдан перед судом истории. При этом, опи­раясь не столько на собственные текстологические изыскания сколько на результаты исследований предшественников, он сделал вывод об исторической недостоверности «Сказания о Борисе и Глебе», буквально «скроенного» из агиографических, ветхо- и новозаветных аллюзией, клише и сюжетных схем.

Не так давно ИН. Данилевским был опубликован цикл статей на ту же тему В них вывод о недостоверности официальной версии гибели Бориса и Глеба основан на детальном анализе текстов, наглядно по­казывающем, как «сплошь да рядом за «протокольно точным» освеще­

нием тех или иных событий в летописи стоит «пересказ», вернее ши­рокое использование лексики, фразеологии и образов, почерпнутых из богодухновенных. богослужебных и богословских книг». Выявляя таким образом подлинные целевые установки летописца, Данилевский при­ходит к гениальному в своей простоте объяснению того странного ощу­щения «раздвоенности» авторского образа, который возникает при чте­нии летописи. В самом деле, с одной стороны, он как будто бы стре­мится воскурить фимиам Ярославу, а с другой — вкрапляет в текст эпизоды и полунамеки, вовсе не содействующие достижению деклари­руемой цели, а как бы дистанцирующие автора от нее. По мысли Да­нилевского летописец намеренно создавал в тексте три смысловых пласта. Первый, наиболее явный — предназначен князю, непосредст­венному заказчику летописи; второй, сотканный из библейских и аги­ографических образов и аллюзий, был адресован книгочеям, столь же сведущим в Писании и житийной литературе, как и сам автор... Ну, а третий, самый сокровенный смысловой пласт летописи, облекающий крамольную правду о невиновности Святополка в форму сложной, почти недоступной человеческому уму шарады. — для кого предназна­чался он? «Для того, — отвечает Данилевский, — кому в конце концов должны попасть все летописные тексты. А уж Он то, вне всякого со­мнения, мог разобраться с любым «ребусом», созданным человеком... Этого потенциального Читателя летописец ни при каких условиях не мог игнорировать при составлении летописного известия. Ему же лгать нельзя».

Так, значит летописец стремился угодить одновременно и Царю небесному и владыке земному? И право же, велик соблазн увидеть в этом некий исторический прообраз традиционного для российской ин­теллигенции отношения к власти, определяемого как «фига в кармане». И все-таки думается, что летописец поступал так не из страха или же лицемерия а потому, что видел трагическое противоречие между нрав­ственными критериями и логикой политической целесообразности. Долг христианина побуждал его осудить те неправедные средства, ко­торыми Ярослав утверждал свое «самовластье». Но разум подсказывал, что только в единстве страны — залог ее могущества и безопасности. Ибо сказано Спасителем «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то».

И сама политическая действительность предъявляла аргумент в пользу этого нелегкого выбора: в тот самый год, когда так странно умер Мстислав и был заточен Судислав, были окончательно разгром­лены печенеги безнаказанно грабившие Русь в годы княжеских усобиц. А ведь Ярослав явно не унаследовал военного гения своего отца или деда. Ему не раз приходилось быть битым и в годы борьбы со Свято- полком. и позже, в 1038—1041 гг. его походы против ятвягов, литовцев

и мазовшан были скорее всего безуспешнвг По крайней мере толвко так можно объяснитв странное умолчание летописца о результатах этих военных кампаний. Таким образом, не полководческие таланты великого князя киевского, а именно единство Руси перед лицом Степи позволило еу навсегда избавиться от одного из самых опасных своих врагов. {

Будучи посредственным военачальником но блестящим политиком, Ярослав смог получить максимальный идеологический эффект от одер­жанной им победы. В 1037 г. на месте сражения разворачивается гран­диозное строительство, призванное увековечить триумф Ярослава. Фак­тически это был целый город, вплотную примыкавший к старой за­стройке Киева времен Владимира. Архитектурными доминантами «Яро­славова города» были Золотые ворота и Софийский собор. Такой выбор был не случаен. Прообразами этих сооружений были Золотые ворота и Софийский собор в Константинополе, являвшиеся своего рода ин- сигниями Царствующего града, знаками его духовной миссии, унасле­дованной от Иерусалима. Главный въезд в византийскую столицу был назван так в честь тех ворот, через которые въезжал в Святой град Спаситель, а посвящение кафедрального собора Софии, т. е. Премуд рости Божией, неразрывно связывало его с Сионским храмом, о кото­ром в Притчах Соломона сказано: «Премудрость построила себе дом». Иными словами, Ярослав обращался к традиционной символике Хрис­тианского града — земного образа Царства Божьего, отражения мира горнего в мире дольнем. В этом ключе победа над печенегами обретала значение торжества христианства над «погаными», а сам Киев пред­ставал религиозной святыней, равнозначной Иерусалиму и Константи­нополю.

Стремясь упрочить это представление в сознании современников, Ярослав основывает новые монастыри, поощряет развитие просвеще­ния и книжного дела. «При семь нача вера християньска плодитися и расширятся», — констатирует летописец. Политика Ярослава прине­сла свои плоды: именно в годы его правления русские в полной мере стали осознавать себя христианами, а не крещеными язычниками. Од нако его идеоло! ические акции имевшие смысл фактического проти­вопоставления Киева Константинополю, неминуемо вели к обострению русско-византийских отношений.

¹К тому же Ярослав начинает все более активно вмешиваться в по­литические распри, раздиравшие Византию. Русские контингенты под­держали выдвижение императором Михаила V Калафата, а когда тот был свергнут и ослеплен, участвовали в мятеже Георгия Маниака про­тив нового императора — Константина IX Мономаха. Константин от­ветил репрессиями против русских купцов и монахов, а также заточе-

нием норвежского принца Гаральда Гартрада — союзника Ярослава и жениха его дочери.

Все это в конечном счете привело к походу русской дружины на Константинополь предпринятому в 1043 г Данное военное предпри­ятие не принесло победы Руси, но для Византии это было серьезным дипломатическим поражением, поскольку означало отказ Киева при знавать политическую субординацию в отношении Империи. А в сле­дующем году русские дали понять, что и в вопросах веры греки им не указ. По распоряжению Ярослава был совершен акт, который у бла­гочестивых византийцев должен был вызвать настоящий столбняк над костями Олега и Ярополка умерших до принятия христианства, было совершено таинство крещения. Как справедливо заметил русский до­революционный историк П.П.Соколов, такие действия не могли быть оставлены без внимания митрополитом греком. Следовательно, кафед­ра к тому времени была уже вакантной. Трудно сказать Ярослав ли не желал пускать нового византийского ставленника или патриарх тянул с назначением, желая проучить русских, но бесспорно одно.- дли­тельное «вдовство» митрополии свидетельствовало об остроте кон­фликта между Киевом и Константинополем

В свою очередь эта ситуация подтолкнула Ярослава к нанесению еще более чувствительного удара по религиозному и политическому престижу Византии. В 1051 г. он самовольно возвел на митрополичью кафедру своего единомышленника Илариона первого в истории рус ской церкви митрополита «русина» Вскоре разворачивается активная литературная работа по идейному обоснованию самостоятельности русской церкви и особого значения Руси как христианской державы. В науке до сих пор идет спор имело ли это произведение форму цикла агиографических сюжетов (гипотетическое «Сказание о распростране­нии христианства на Руси») пли же изначально создавалось как лето­пись. Но и в том и в другом случае с большой долей вероятности можно утверждать, что эта работа велась под руководством и при непосред­ственном участии Илариона Значителен был его вклад и в грандиозную законодательную деятельность, развернувшуюся в эти годы. Источники прямо указывают на участие Илариона в реформе церковного права, да и к созданию свода гражданского и уголовного законодательства — Русской Правды — он тоже, видимо был причастен.

Однако подлинной вершиной идеологических изысканий Илариона было «Слово о Законе и Благодати». Центральная идея этого произве­дения выражена в противопоставлении «старых» и «новых» народов, выводимом из евангельской притчи о вине и мехах: «Лепо бо бе бла­годати на новы люди въсиати. Не вливають бо словеси господню вина новаго учениа благодатьна в мехы ветхы, обетовъвши в иудестве, аще ли то просядутся меси и вино пролеется».

3-382

Следуя средневековому литературному этикету, требовавшему не­которой недоговоренности. Иларион прямо не называет тот «новый народ», который, подобно «новым мехам», станет хранителем Благода ти, как некогда хранителем Закона был народ Израилев. Но он под­сказывает читателю ответ таким построением «Слова», при котором тема развивается от общего к частному: I часть — общая формули­ровка христианской идеи неравнозначности Закона и Благодати; II — противопоставление «старых» и «новых» народов; III — славословие князю Владимиру, крестившему Русь. Так впервые была высказана идея «богоизбранности Руси», которой была суждена очень долгая жизнь.

Титаническая деятельность Ярослава и его сподвижников по укреп­лению престижа Русской державы произвела должное впечатление на современников. Немецкий хронист XI в. Адам Бременский называет Киев «Вторым Константинополем», а влиятельнейшие правители Евро­пы стремятся породниться с Ярославом. Уже упомянутый ранее Га- ральд Гартрад, вошедший в историю как «последний викинг», обес­смертил свое имя не только авантюрными подвигами, но и проникно­венными балладами, в которых воспевал свою невесту Елизавету Яро­славну. Ее сестра Анна стала женой французского короля Генриха I и после его смерти долгие годы управляла страной, будучи регентшей своего сына Филиппа. Младшая Ярославна, Анастасия, вышла замуж за венгерского короля АнДрея I.

Изяслав Ярославич был женат на сестре польского короля Казими­ра, а Вячеслав и Игорь — на германских принцессах. И даже визан­тийский император, примирившись со своим врагом, выдал за его сына Всеволода свою дочь Марию.

Завершая свой жизненный путь, Ярослав мог в полной мере насла­диться плодами своей политики и уходил с легким сердцем. Он скон­чался 20 февраля 1054 г., и кто-то неизвестный оставил на стене Со­фийского собора запись: «В лето 6562 месяца феврари 20 успение це­саря нашего в въскресение в неделю мученика Федора». Остается за­гадкой, получил ли Ярослав этот высокий титул от византийского им­ператора в знак примирения держав или присвоил его. Но как бы то ни было, сам масштаб его деяний свидетельствовал о подлинно цар­ском величии Ярославова правления. Путь этого князя к власти был далеко не столь праведным, как это описывали панегиристы. Но, ут вердившись на троне, он приложил немало сил, чтобы заслужить при­знательность современников и потомков, запечатленную в прозвищ • Мудрый.

И все-таки достижения Ярослава во внутренней и внешней полити­ке, сколь бы значительны они ни были, оказались не столь долговечны, как это могло показаться при его жизни. Ярославичи не смогли сохра­нить и приумножить наследия своего отца, и Русь вновь, более чем на

полвека, становится ареной усобиц, подвергается нападениям внешних врагов как с востока, так и с запада.

Подлинным преемником славы Ярослава, сумевшим на какой-то срок возродить былое могущество Киевской державы, стал его внук Владимир, сын Всеволода и византийской принцессы Марии, вошедший в историю под фамильным прозвищем своего деда по материнской линии — Мономах.

Родился он в 1053 г., т. е. еще при жизни Ярослава Мудрого. Детство Владимира было, как и положено княжеским отпрыскам, коротким. В 13 лет отец, княживший согласно завещанию Ярослава в Переяслав­ле, выделил ему в удел Ростовское княжество. И тогда же, видимо. Владимир получил свой первый боевой опыт, так как путь к его новым владениям пролегал через земли вятичей, упорно не желавших при­знавать над собой власть Рюриковичей.

В 1070 г. Владимир получает новый удел — Смоленск, а еще через два года — Владимир-Волынский. Примерно в это время (по крайней мере, не позже 1075 г.) состоялась его женитьба. Невесту Владимиру сыскали в Дании, где при королевском дворе воспитывалась Гита, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда Годвинсона, погибшего в 1066 г. в битве при Гастингсе.

В годы своего пребывания на Волыни Владимир впервые проявил себя как полководец. В 1076 г. он в союзе с поляками возглавляет воен­ные действия против германского императора Генриха IV. «До Чешь- скаго леса ходив в земли их 4 месяцы», — напишет Владимир позже. В следующем году он участвует в крупномасштабной войне Ярослави- чей против Всеслава Полоцкого, а еще через год — вступает в борьбу с Олегом Святославичем, вражда с которым станет своего рода лейт­мотивом не только всей его последующей жизни, но и жизни сыновей и внуков Мономаха. В том же 1078 г. отец Владимира Всеволод зани­мает киевский стол и отправляет на княжение в Чернигов, поручив оборону южных рубежей от половцев — нового и еще более опасного врага, утвердившегося в Степи после ухода печенегов. Здесь он впервые применил новую тактику борьбы с кочевниками, которой не изменял впоследствии: укрепление оборонительных рубежей в сочетании с пре­вентивными ударами по половецким станам. Всего за годы Чернигов­ского княжения Мономах предпринял 12 победоносных походов на Степь.

После смерти Всеволода в 1093 г. Владимир добровольно уступил киевский стол своему двоюродному брату Святополку Изяславичу как старшему из клана потомков Ярослава. «Аще сяду на столе отца свое­го. — рассудил Владимир, — то имам рать с Святополком взяти, яко есть стол преж от отца его был». В этих словах четко проявляется позиция, которой Владимир последовательно придерживался в течение

всей своей политической карьеры. Суть ее заключается в установлении строгого юридически оформленного порядка взаимоотношений между князьями с целью недопущения усобиц и с целью объединения общих усилий для борьбы с внешним врагом.

Однако добрая воля Владимира не стала примером для подражания. В 1094 г. на русской политической сцене вновь появляется Олег Свя­тославич. Веком позже автор «Слова о полку Игореве» назовет его «Го- риславичем», главным виновником смут и крамол. Однако справедли­вости ради следует сказать, что у него были серьезные основания для вражды. В 1079 г. в результате интриг Всеволода он был пленен в Тму­таракани и выслан в Византию. Через пять лет новый император Алек­сей Комнин освободил Олега, женил его на знатной гречанке Феофано Музалониссе и предоставил военную помощь для отвоевания Тмутара­кани. Как считает Г.Г. Литаврин, именно в данных событиях и кроется объяснение утери Русью этого юго-восточного форпоста в XI в.: «Впол­не вероятно предположение, что один из пунктов договора с Алексеем содержал обязательство Олега в случае реализации своих прав на Руси передать Тмутаракань другой доверенной императору персоне».

В том же году Олег изгоняет Владимира из Чернигова, и тот вы­нужден ретироваться в Переяславль. Это был один из самых трудных периодов в его жизни. «И седех в Переяславли, — вспоминал Мономах на склоне лет, — 3 лета и 3 зимы, и с дружиною своею, и многы беды прияхом от рати и от голода». Впрочем, он несколько преувеличил продолжительность своих бедствий. Уже в 1095 г. Владимир вновь ак­тивно ведет борьбу со Степью. Он наносит серьезное поражение по­ловцам. убив при этом их ханов Итларя и Китана. Правда, следует ого­вориться, что с точки зрения кодекса воинской чести эта победа не прибавила славы Мономаху. Убийство ханов было в высшей степени вероломным, и Владимировы дружинники оправдывали себя лишь тем. что и степняки поступают подобным же образом.

В июле следующего года Владимир и Святополк наносят половцам сокрушительное поражение близ города Трубеж: «Побежени быша иноплеменьци и князя их убиша Тугоркана и сына его». Но на следую­щий же день другая половецкая орда во главе с ханом Боняком про­рвалась к Киеву и едва не взяла его. Таким образом, единичные победы, сколь бы значительны они ни были, не решали проблемы. Чтобы обес­печить эффективную оборону степного рубежа, требовалось единство всех русских князей. Однако распря между Олегом Святославичем и Владимиром Мономахом не только не утихла, но разгорелась с новой силой, и одной из ее жертв стал сын Владимира, Изяслав. Тем не менее Мономах проявил редкостное благородство и самообладание, заявив Олегу, что во имя примирения готов отказаться от мести. Более того, в послании к нему он признал, что Изяслав был не прав, занимая при­

надлежавший Олегу Муром: «Суд от Бога ему пришел, а не от тебе» — писал Владимир убийце своего сына.

Результатом миротворческих усилий Мономаха стал так называемый Любечский снем (княжеский съезд) 1097 г., отразивший важную веху в политической истории Киевской Руси. Съезд был призван устранить причину усобиц, из-за которых степняки могли безнаказанно грабить русские земли. Выход был найден в формуле «кождо да держит отчину свою» Иными словами, был отменен прежний порядок, при котором княжения постоянно перераспределялись внутри клана Рюриковичей в зависимости от степени родства его членов по отношению к великому князю. Теперь было признано право каждого князя на свою «отчину», и все участники съезда целовали крест в том, что впредь не только не станут посягать на чужие земли, но и совместными усилиями будут пресекать подобные попытки, кем бы они ни предпринимались: «Да аще кто отселе на кого будет, то на того будем вси».

Решение Любечского съезда имело двоякое значение. С одной сто­роны. оно в некоторой степени упорядочивало правовые основы вза­имоотношений между князьями, без чего было невозможно их объеди­нение для борьбы со Степью. С другой стороны это означало юриди­ческое закрепление начавшегося после смерти Ярослава распада Древ­нерусского государства на полунезависимые княжества. Киевская дер­жава превращалась в конфедерацию политически обособленных зе­мель, и ее прочность в значительной мере зависела от личного авто­ритета и политического таланта великого князя, de jure — всего лишь «первого среди равных» в клане Рюриковичей.

Ненадежность договорных принципов зафиксированных на Любеч- ском съезде, была на деле доказана в том же году, когда один из его участников — Василько Теребовльский был вероломно ослеплен дру­гим его участником — Давидом Игоревичем при фактическом потвор­стве великого князя Святополка. Это преступление вызвало новый всплеск междоусобной борьбы завершившейся созывом съезда 1100 г. в Уветичах На нем впервые были на практике применены принципы, выработанные в Любече: Давид как зачинщик войны был лишен Вла­димирского княжения взамен которого ему было оставлено несколько мелких городов.

После 1100 г. влияние Святополка стремительно падает, и он пре­вращается в бледную тень Владимира Мономаха. Под руководством последнего русские князья совершают несколько удачных походов про­тив половцев вынудив их в конце концов на долгие годы покинуть юж­норусские степи.

В 1113 г. Святополк скончался, и сразу же копившееся годами не­довольство киевлян выплеснулось наружу. Разграблению подверглись дома тысяцкого Путяты и ростовщиков, которым покровительствовал

великий князь. Напуганное размахом бунта боярство призвало на ки­евский стол Мономаха. Владимиру удалось умиротворить Киев а во избежание повторения подобных эксцессов он провел частичную ре­форму законодательства, регулировавшего отношения между должни­ками и заимодавцами. В частности, была установлена предельная про­центная ставка долга и ответственность кредитора за нарушение иму­щественных и личных прав закупа (должника, отрабатывавшего заем). Владимир Мономах понимал, сколь важна для обеспечения стабиль ности в государстве взвешенная социальная политика, поэтому на скло­не лет, делясь своим опытом с наследниками, он наставлял их: «Всего же паче убогих не забывайте, но елико могуще по силе кормите, и придайте сироте, и вдовицю оправдите сами, а не вдавайте силным погубите человека».

В мае 1115 г. Владимир Мономах предпринимает важную идеоло гическую акцию — перенесение мощей Бориса и Глеба в только что построенную и освященную церковь в Вышгороде. Как отмечал Д.С.Ли­хачев, «культ Бориса и Глеба должен был подать пример всем князьям полного, до самой мученической кончины подчинения старшему князю и вместе с тем резко осудить старшего князя — в данном случае Свя- тополка Окаянного, не пожелавшего считаться с правами младших» Добавим к этому, что обращение к данному сюжету неизбежно должно было порождать в сознании современников ассоциацию с другим Свя тополком, предшественником Мономаха на киевском престоле, запят­навшим себя соучастием в ослеплении Василька Теребовльского. Пря­мым продолжением этой акции было поручение игумену Михайловско­го монастыря Сильвестру заново отредактировать «Повесть временных лет».

Следуя доктрине военно-политического единства Руси, основанного на иерархическом соподчинении и договорных отношениях между кня­зьями, Владимир периодически предпринимал карательные акции про тив нарушителей этих принципов. Такая участь постигла минского князя Глеба, владимир-волынского — Ярослава, перемышльского Володаря и др.

Весьма активен был Мономах и во внешней политике. Своего стар­шего сына Мстислава он отправляет в походы против чуди (эстов), сред­него, Юрия — против волжских булгар, младшего. Ярополка — против половцев, откочевавших после разгрома 1111 г. за Дон. Немалый ин­терес проявляет Владимир и к политической обстановке в Византии ской империи. Действуя по тому же сценарию, по которому греки за 20 лет до этого смогли утвердиться в Тмутаракани, он поддержал в качестве претендента на престол некоего Леона Диогеновича, очевид­но внука императора Романа IV Диогена, находившегося в близком родстве с византийскими Мономахами. Владимир выдает за Леона свою

дочь Марию и помогает ему организовать поход в пределы империи. После гибели зятя Мономах посылает на Дунай своего воеводу Ивана Войтишича, захватившего, как утверждает летописец, несколько горо­дов. Однако стратегического успеха на этом направлении развить не удалось и дунайские города были вскоре утеряны.

Пожалуй, это была единственная внешнеполитическая неудача Мо­номаха. В целом же его княжение было отмечено столь значительными успехами, что на многие последующие века в народном сознании за­крепилась память о Владимировом правлении как о «золотом веке» русской государственности вершине могущества Киевской державы

После смерти Владимира Мономаха в 1125 г. бразды правления переходят в руки его старшего сына Мстислава. Будучи активным по­мощником отца в течение всех лет его правления. Мстислав еще при жизни Владимира приобрел репутацию талантливого полководца и муд рого политика (именно он был инициатором примирения отца с Олегом Святославичем). В целом ему удавалось в течение 7 лет своего княже­ния удерживать позиции, завоеванные отцом, что дало право совре менникам назвать его Великим. И все таки центробежные тенденции обозначившиеся еще во второй половине XI в , к концу его правления дают о себе знать все определеннее. Фактически полностью обособи­лось от Киева Владимир-Волынское княжество; смуты раздирали Чер­ниговщину, и южный рубеж вновь оказался незащищенным; половцы, некогда пугавшие своих детей Мономахом, вернулись в места своих прежних кочевий и поддерживая то одного, то другого из враждующих князей, безнаказанно грабили русские земли.

Еще более ослабла роль Киева при младшем сыне Мономаха Яро полке, утвердившемся на великом княжении после смерти Мстислава в 1132 г. Юрий Владимирович начал борьбу с Всеволодом Мстислави- чем за Переяславское княжество: новгородцы развязали войну с суз- дальцами: черниговские Ольговичи в союзе с половцами выступили про тив потомков Мономаха. В 1136 г. новгородцы, долгое время конфлик товавшие с посаженным к ним на княжение Всеволодом Мстиславичем, окончательно изгнали его, установив республиканскую форму правле­ния. Русь все более погружалась в пучину раздоров, Ярополк же не имея ни влияния, ни талантов своего отца или брата, не в силах был противостоять свалившимся на него напастям.

В 1139 г., уже после смерти Ярополка, Ольговичи все же захватили киевский стол и удерживали — сначала Всеволод, затем Игорь — до 1146 г. когда киевские бояре, разочаровавшись в их политике, пере­метнулись к Изяславу Мстиславичу Однако победа Мономахова внука вызвала недовольство его дяди, ростово-суздальского князя Юрия Вла­димировича. считавшего, что именно ему. как старшему среди Моно машичей. принадлежит право на киевский стол. Девять лег понадоби

лось ему, чтобы силой оружия добиться желаемого, заслужив при этом прозвище Долгорукого Но эта победа была уже отражением принци пиально новых политических реалий.

Затяжная война за великокняжеский престол привела к разорению Поднепровья. Людские и материальные ресурсы Киевского княжества были истощены, и оно, оставаясь символом верховенства власти, все более теряло реальное политическое значение. Утвердиться в Киеве мог теперь лишь тот князь, за спиной которого имелся собственный богатый домен. Плацдармом наступления Ольговичей на Киев была Черниговщина. Но избрав в качестве союзников половцев, они отдали на их разграбление не только Киевское и Переяславское княжества, но и собственные земли.

Спасаясь от усобиц и набегов степняков, население Поднепровья покидало насиженные места. Потоки переселенцев потянулись в Рос тово-Суздальскую землю, где климат был хуже, а почвы беднее, зато густые леса защищали от половецкой угрозы. И чем больше война ра зоряла домены Ольговичей и Мстиславичей, тем богаче и многолюднее становились владения их противника. Залесская твердыня Юрия Вла димировича находилась на значительном удалении от театра военных действий, но именно благодаря данному обстоятельству он смог про­тянуть свои «долгие руки» к великокняжескому столу, еще не понимая, что стол этот уже стал политической химерой.