Глава 5. Рецепция мобилизационного опыта в советском обществе

Активное применение мобилизационных практик, охватив­ших все области общественной жизни - от экономического уклада до культурно-идеологической сферы, не могло не от­разиться на жизни основных групп российского/советского об­щества.

В историографии в рамках культурно-антропологического поворота, когда акценты в изучении прошлого смещаются с са­мого хода событий на их восприятие различными социальными группами или отдельными индивидами, сформировалось пред­ставление о стратегиях выживания в кризисных, «катастрофич­ных» условиях, к коим можно причислить и отечественную версию мобилизационного развития в советскую эпоху.

Одним из первых классификацию стратегий выживания в эпоху «военного коммунизма» предложил в 1990-е гг. В. В. Ка- нищев¹. В качестве критерия им была выбрана степень закон­ности добывания средств существования. К легальным спосо­бам приспособления к чрезвычайным условиям революции и Гражданской войны им были причислены советская служба для получения «классового пайка», переселение в «сытые» края, приобретение удостоверения, освобождающего от реквизиций и призыва в армию, приработок с помощью занятия дополни­

тельным ремеслом или (для горожан) сельским хозяйством и огородничеством.

Приведем лишь несколько примеров использования различ­ных стратегий выживания, в том числе представителями в не­котором смысле элитарных групп населения. Известный исто­рик античности Д. П. Кончаловский в письме сестре в 1919 г. писал: «Ты спросишь, как же мы живем, на какие средства, при этой дороговизне? Мы, в частности, продаем старую одежду и драгоценности, которые, к счастью, взяли из банка накануне Октябрьской революции Каждую неделю я езжу в Мо­скву на два-три дня, читать лекции, и всякий раз вожу с собою или вернее ношу на плечах вещи, всякий раз от пуда до двух»².

рика С. Б. Веселовского. Образованный в Подмосковье приют для крестьянских детей пережил внезапный пожар, в котором никто не пострадал, но сгорело почти все имущество. Оказа­лось, что это был поджог с целью скрыть следы масштабного воровства директором приюта провизии, предназначенной для детей. Веселовский писал: «В разное время она (директор - примечание автора) получила очень большое количество про­визии, между прочим, такие дорогие вещи как манные крупы, белая мука, сахара и т. п. Из него многое было разворовано ею и ее приятелями, в том числе и кое-кем из членов Волсовета. Между тем из Серпухова была назначена “внезапная” ревизия, о которой она была предупреждена. За несколько дней перед пожаром, как нарочно, вся провизия, неизвестно в каком ко­личестве, была перенесена при помощи нескольких крестьян, т. е. при благородных свидетелях, в дом и . там вся сгорела»³. Подобные примеры можно множить.

Вместе с тем классификация, ориентированная лишь на вы­явление и характеристику стратегий физического выживания оказалась недостаточной. И. В. Нарский в известной работе «Жизнь в катастрофе.» пишет, что при классификации ме­тодов выживания сложно обойтись одним критерием. Помимо их деления по сферам борьбы за существование целесообразно вычленить способы приспособления, лояльные и нелояльные по отношению к режиму, активные и пассивные. Эти параме­тры классификации могут быть дополнены делением методов борьбы за выживание по видам угроз: психологической (ин­терпретации происходящего и поведенческие техники снятия стрессов), материальной (техники получения и сбережения ресурсов), физической (политическая мимикрия или актив­ная оборона)⁴. Психологическая адаптация к чрезвычайным условиям оказывается не менее важным классификационным критерием. Ее значение подмечалось и современниками собы­тий. Так, уже упоминаемый С. Б. Веселовский в 1919 г.

года тому назад небольшое сравнительно уменьшение хлебно­го пайка и увеличение на несколько десятков процентов цен на предметы широкого потребления послужили ближайшим поводом к перевороту, а теперь отчаянное положение продо­вольственного дела, настоящий голод для значительной части городского населения вызывает только стоны и слезы на фоне общей прострации и безнадежности»⁶.

О своем психологическом состоянии немало писал и Д. П. Кончаловский: «Раньше казалось, что в пучине, куда мы брошены, под ногами нащупалось какое-то дно и, ударившись об него, мы, хотя и медленно стали подниматься вверх... Но снова потеряно дно, снова не знаешь сегодня, как и чем бу­дешь жить завтра, найдешь ли работу и заработок, а кругом безнадежность, неизвестность и полное отсутствие каких-ли­бо данных и зацепок для логических, хотя бы самых скромных расчетов»⁷. Для многих физическое «вживание» в советскую действительность сопровождалось внутренним протестом, не­согласием или унынием. «Однообразие и бледность действи­тельной жизни поэтому кажутся не так уж страшными, ибо ее ценность в моих глазах сравнительно с довоенным временем стала совсем ничтожной», - написал сестре в 1927 г. Д. П. Кон­чаловский⁸.

Подобные размышления зачастую приводили к решению эмигрировать из страны. Эмиграция рассматривалась как сред­ство решения жизненных проблем, но при этом «добровольное изгнание» расценивалось как осуждение себя на «пожизнен­ное одиночество»⁹. При невозможности «внешней» эмиграции часто применялась эмиграция «внутренняя», выражавшаяся в постановке своеобразного «щита от действительности».

ее старой культуры, изначально не приняли режима. Мотивы отторжения советского режима были различны: он восприни­мался как враждебный христианским ценностям, как система, нарушающая изначальные понятия о добре и зле; как власть, лишающая человека возможности добросовестно трудиться на благо своей страны¹⁰.

Крах устоявшейся системы ценностей сопровождался фор­мированием новой этики, морали и нравственности, отража­ющих реалии уже иной исторической эпохи, эпохи всеобщего противостояния и борьбы за право реализации своего видения будущего России. Эта борьба происходила не столько на фрон­тах Гражданской войны, сколько в умах граждан России, со­знание которых было подвержено влиянию различного рода идеологем и политических доктрин, предусматривающих определенную систему ценностей, нравственных и этических норм и, наконец, особый кодекс повседневной жизни, отража­ющий определенные мифологические, психоментальные уста­новки политизированного до крайней степени российского общества. В годы Гражданской войны происходит девальвация человеческой жизни, она все больше начинает восприниматься как одно из средств достижения политических и идеологиче­ских целей, как разменная монета в политическом процессе, и как поле для социальных экспериментов.

Сфера повседневного бытия человека становится сферой приложения политической пропаганды и навязывания идеоло­гических доктрин. Ее самостоятельное значение в социальной структуре общества резко снижается, и с течением времени человеческая жизнь становится подручным материалом, ин­струментом политики.

Анализируя рецепцию населения относительно мобилизаци­онных усилий власти, нельзя обойти вниманием феномен, кото­рый С. Коткин в своей работе «Магнитная гора: сталинизм как цивилизация» обозначил как «говорить по-большевистски»¹¹.

Одной из основных проблем, с которой столкнулась советская власть, была малочисленность и слабость пролетариата в стра­не. Еще до революции уровень развития в России капитализма и зрелость рабочего класса были одними из главных вопросов к большевикам, которые выступали за социалистическую ре­волюцию. Индустриализация также требовала значительного увеличения промышленных рабочих, первоначально для стро­ительства предприятий, а затем для работы на них. Высокие темпы индустриализации изначально определили необходи­мость быстрой мобилизации огромного количества населения. Источником рабочих рук была, в первую очередь, деревня.

С 1926 по 1939 гг. городское население выросло на 30 млн.; только за первую пятилетку прирост городского населения со­ставил 44% - ежегодно в города устремлялись примерно 3 млн. человек, в основном бывших крестьян. Это привело к резко­му ухудшению жилищных условий. Новую рабочую силу по­мещали в наскоро построенных бараках - форме общежития, которая не могла не повлиять на состояние общественного по­рядка. Как только традиционные деревенские механизмы об­щинного контроля перестали воздействовать на бывших кре­стьян, попавших в новую среду обитания, города захлестнула волна хулиганства, изнасилований, пьянства, воровства и дру­гих проявлений отклоняющегося поведения¹².

Вчерашние крестьяне, как по волшебству, ставшие рабочи­ми нуждались в обучении. В этот процесс включали не только овладение производственными навыками, но и формирование социальной и политической идентичности, лояльности к су­ществующей власти. По сути, создавался некий эталонный об­разец социалистического человека, к которому каждый должен был стремиться. Биография, участие в движении передовиков производства, стремление к самообразованию и т. д. - все это должно было характеризовать советского рабочего, а отклоне­ние воспринималось как повод к сомнениям в благонадежно­сти. Поэтому биографические рассказы строителей Магнитки (как и других строек индустриализации) стремятся к тому, что­бы как можно точнее воспроизводить нормативный образец. Принимая правила игры, новоиспеченные пролетарии долж­ны были не просто следовать неким нормам, но даже освоить новый язык, чтобы «правильно» выражать свои мысли. Сам

С. Коткин предостерегает против точки зрения, популярной среди тоталитаристов, что рабочие были пассивными объекта­ми манипуляции. С одной стороны, многие с энтузиазмом вос­приняли возможность стать «советскими рабочими» со всем тем, что включало в себя это определение - от демонстрации абсолютной лояльности до подвигов беспримерного самопо­жертвования. Приобретение новой социальной идентичности приносило свои выгоды в виде социальной помощи. Новая идентичность давала определенные права, хотя и налагала свои требования¹³.

Помимо внутренней идентичности мобилизационные стра­тегии советской власти стремились сформировать и внешние проявления. Ибо форма и содержание рассматривались как взаимосвязанные явления. У настоящего советского человека правильными должны были быть не только душа, но и тело. Требование чистоты тела возникало в рамках более широкой практики личной гигиены. Это требование предусматривало такие предметы обихода, как постельное белье, нижнее бе­лье, носовой платок - одновременно инструменты гигиены и показатели индивидуальной культурности. То, что гигиениче­ская кампания совпала с движением за повышение эффектив­ности производства (стахановское движение), было не случай­но. Личная чистота являлась показателем самодисциплины и эффективной организации трудовой деятельности. Трудовые показатели на производстве и бытовое поведение работников связывались посредством культурности: стахановца характе­ризовала «строгая дисциплинированность, устранение распу­щенности», «подлинный стахановец должен быть образцом чи­стоты, опрятности, культурности и на работе и в своем личном быту». В политическом дискурсе «приобретение культурности» постепенно растворилось в более широкой концепции полити­ческого самообразования. Между ними, однако, была опреде­ленная логическая связь. Внимание к вопросам культурности стало ослабевать к концу 1937 г., и уже в 1938 г. на повестку дня был выдвинут чисто политический лозунг: «Овладеть больше­визмом!». Он подразумевал знание вопросов диалектического материализма и предполагал воспитание большевистской со­знательности. По мере распространения и освоения навыков культурности, ее идеологическая значимость ослабевала¹⁴.

Масштабы мобилизационного рывка в 1930-е гг. были та­ковы, что даже массовое привлечение крестьян не могло ре­шить вопрос с дефицитом рабочих рук. Решая этот вопрос, государство обращает внимание на женщин, которых раньше сознательно не пускали на производство, а теперь они должны играть роль неквалифицированной и дешевой рабочей силы. Это в свою очередь приводило к пересмотру гендерных кон­трактов в обществе, помимо роли матери-домохозяйки жен­щина должна было играть еще и роль пролетариата. В годы первой пятилетки женщины играли ведущую роль в процессе роста и трансформации состава рабочего класса. Их заработки компенсировали значительное снижение доходов семьи. Труд женщины-работницы не только обеспечивал выживание рабо­чих семей, но так же оказался важнейшим фактором и недо­оцененным ресурсом накопления капитала для государства. В годы второй пятилетки государство не смогло бы осуществить жесткие реформы, целью которых был контроль над движени­ем рабочей силы, трудовой дисциплины и текучести кадров, не привлекая на производство женщин как ключевого резерва рабочей силы¹⁵. За несколько лет индустриализации значитель­ная часть населения почти полностью изменила свой социаль­ный статус. В целом, 1930-е гг. можно сравнить с эпохой пе­тровских преобразований, когда менялась не только экономика и политика, но и культурные и повседневные практики. Только если в XVIII в. вестернизация затронула верхушку общества, а основная масса продолжала жить по допетровским сценариям, то в XX в. эффекты мобилизации охватывают практически все население страны. Люди фактически заново формируют образ жизни в городах и селах.

Знаковым моментом в процессе рецепции внешних вызовов и выработки ответных поведенческих реакций, на наш взгляд, является идеологическая мобилизация. Процесс рецепции всегда связан с адаптацией внешних воздействий, которая но­сит двойственный характер, включая в себя «как аккомодацию (усвоение правил среды, уподобление ей), так и ассимиляцию (уподобление себе, преобразование среды)»¹⁶. В итоге «любой социальный организм воспринимает импульсы извне в соот­ветствии со своей внутренней природой, согласует их в опре­деленной мере с требованиями и ожиданиями его акторов»¹⁷.

В данном случае знаковое значение имеют ценностные ориен­тации, скрепляющие организм изнутри и способствующие со­хранению его целостности даже в самые кризисные периоды. Подтвердить эту мысль можно на примере такого явления как «профессорская культура». Одной из важных ее характеристик является «вирулентность», т. е. (в данном контексте) сохране­ние внутренней логики научной жизни, способной «просту­пать сквозь любые идеологические фильтры»¹⁸.

К примеру, реформа науки и образования, осуществленная в 1920-е гг. и называемая ее авторами не иначе как «мобилиза- ция»¹⁹, имела своей целью радикально изменить не только ин­фраструктуру науки, но и ценностно-этическое ее наполнение. Между тем в целом ряде областей научной жизни усиленно сохранялись нормы, выработанные в имперский период. Про­иллюстрируем эту мысль на примере преобразований в систе­ме воспроизводства научных кадров. Отмена ученых степеней и званий, вывод практики работы с научной молодежью из университетов в специальные исследовательские институты, попытка полного ухода от лекционной формы преподавания в пользу практических занятий, на наш взгляд, способствова­ли тому, что реакция научного сообщества на них стала но­сить характер сопротивления. Действия научного сообщества были нацелены на интеграцию прежних норм научной жизни в новую реальность. Они стали более планомерными и при­обрели черты адаптивной (ассимилятивной) стратегии. Так, в 1922 г. в недавно созданном Институте истории при факульте­те общественных наук МГУ шло обсуждение проблемы, как осуществлять подготовку научных работников II разряда, чей статус соответствовал статусу «оставленных для подготовки к профессорскому званию», а с 1925 г. аспирантам. В ходе об­суждения выяснилось желание действительных членов и науч­ных сотрудников I разряда сохранить общие контуры прежней системы подготовки профессоров. Кроме того, участники об­суждения предлагали использовать институциональную спец­ифику работы с «оставленными», сложившуюся в различных университетах. Так, известный историк А. А. Кизеветтер ука­зал на существование Московской системы подготовки пре­подавателей высшей школы, сутью которой являлись отказ от ранней специализации и разработка «оставленным» важней­

ших исторических тем, которые могли пригодиться в будущей преподавательской деятельности, и Петербургской системы, где «молодой ученый сразу же сосредоточивал внимание на теме для будущей специальной ученой работы, в связи с чем подбирались и другие вопросы программы»²⁰. Московская си­стема рассматривалась как более громоздкая и сложная. Науч­ная молодежь, выступавшая за упрощение программы, пред­лагала отказаться от «московского наследия». В то время как возрастная профессура, имевшая большой опыт приема маги­стерских экзаменов, ратовала за универсальность и общепри­знанность так называемой Московской системы. Подчеркнем, что внутренний смысл подобного спора состоял во внедрении в практику подготовки первых советских ученых норм, ранее апробированных научным сообществом, и нежелании снижать сложившиеся «высокие требования» к этой подготовке.

Еще один период советской истории - вторая половина 1940-1950-е гг. - стал временем усиления властного давления на науку. Масштабные идеологические кампании, охватившие почти все сферы жизни советского общества, оказываются отличным примером тому, как оно реагировало на очередной натиск мобилизации. Рассматривая ход этих кампаний, вновь можно заметить использование различных стратегий реагиро­вания на властные вызовы. Во-первых, развертывание такой кампании происходило по определенным правилам, извест­ным всем участвующим сторонам, где каждый актор четко и безошибочно играл свою роль. Во-вторых, каждая кампания проходила по одним и тем же этапам. В-третьих, внутри каж­дой кампании решались не только «сверхзадачи», обозначен­ные государством, но и локальные проблемы рядовых участ­ников. В итоге в очередной раз можно говорить не о простом следовании заданным нормам и правилам, а об их собственном прочтении, корректировке и переработке, исходя из конкрет­ных интересов всех заинтересованных лиц.

Проиллюстрируем все вышесказанное на конкретном при­мере. С 1947 г. в стране начала разворачиваться кампания по борьбе с космополитизмом, включавшая в себя пропаганду национализма и антисемитских настроений. Эта кампания известна своими резонансными делами, начиная с «дела КР» (Клюевой - Роскина) и заканчивая преследованием врачей.

Но внутри кампании были и «дела» местного значения, мало­известные, но при этом обладавшие всеми чертами крупных дел, что еще раз подчеркивает повсеместное усвоение норм и правил, по которым они проводились. Одним из таких эпизо­дов стало дело преподавателя Челябинского педагогического института А. И. Подклетнова, случившееся в 1949 г. Суть дела была такова: А. И. Подклетнов вызвался выступить на чита­тельской конференции, посвященной разбору книги В. Ажаева «Далеко от Москвы» о строительстве нефтепровода на Даль­нем Востоке. Во время выступления он сообщил, что во вре­мя Великой Отечественной войны находился в этих местах по долгу службы и был знаком со строителями нефтепровода, сре­ди которых было немало заключенных. Именно упоминание о лагерях и самоотверженном труде заключенных стало пово­дом для разворачивания масштабного по местным меркам дела против Подклетнова. Сначала руководство вуза пыталось раз­решить ситуацию внутри института, «проработав» преподава­теля на заседании кафедры. Однако по ряду причин он не смог присутствовать ни на одном из двух назначенных заседаний, и ситуация вышла за пределы института. В газете «Челябин­ский рабочий» была опубликована заметка под названием «Об одном клеветническом выступлении»²¹, где поступок Подклет- нова был оценен как «политически вредный», а сам он был на­зван пособником «безродных космополитов». Забегая вперед, отметим, что «дело Подклетнова» дошло до разбирательства в обкоме. В отношении него было принято решение о строгом выговоре с занесением в личное дело члена партии. Прямого исключения из партии удалось избежать, но, как показывает практика, оно вполне могло состояться в дальнейшем. В дан­ном деле важно обратить внимание на несколько моментов. Во-первых, обвинения в космополитизме становятся общим местом и входят в обиход повседневной жизни. Так, во время разбирательства Подклетнов вспоминал, как он впервые услы­шал, что вокруг него сгущаются тучи. К нему подошел коллега со словами: «Ты выступал где-то и наговорил что-то космопо- литическое»²². Во-вторых, участники дела были готовы вне­сти коррективы в его ход при условии, что фигурант признает свою вину. Так, обвинения, прозвучавшие на уровне горкома партии, оказались более значительными, чем на уровне обко­

ма. Вот слова одного из обвинителей: «Дальше я не намерен ставить вопрос, что это сделано умышленно, но я говорил на партийном собрании, что в организации Объединенных наций обсуждался вопрос, в связи с предложением англо-американ­ских представителей о принудительной работе в Советском Союзе, когда делегация Советского Союза предложила создать широкую профсоюзную комиссию, международную профсо­юзную комиссию обследовать условия работы в Советском Союзе и других странах»²³. Таким образом, упоминание труда заключенных предлагалось рассмотреть как умышленную ди­версию со стороны Подклетнова. Однако местные партийные органы были готовы смягчить обвинения, что и произошло по­сле признания Подклетновым своей вины. Так, на заседании в обкоме партии уже не было сказано ни слова «об англо-амери­канском империализме», слова Подклетнова оценивались как политическая ошибка, а не спланированная акция.

Данный пример, помимо иллюстрации того, что локальные дела проходили по тем же правилам, что и общесоюзные кам­пании, подтверждает и факт распространения идеологической травли на все слои общества, ее превращение в обыденный механизм взаимодействия власти и общества, повседневную практику общественных отношений, напоминающую, по выра­жению Г. В. Костырченко, «саморазоблачительную агонию»²⁴. Зачастую кампания на уровне провинции проходила гораздо более интенсивно, чем в центре, приобретая черты сплошной чистки. Партийным органам не раз приходилось сдерживать чересчур вспыльчивых ораторов на собраниях и конференци­ях, чтобы не допустить массовых расправ. Примером в данном случае может стать реакция Челябинского обкома КПСС на стихийное собрание парткома Челябинского Трубопрокатного завода, которое обратилось к руководству партии со следую­щим положением: «Произвести чистку советского аппарата и всех подозрительных, неблагонадежных из еврейской нации и заменить преданными людьми нашей Родины»²⁵. Челябинско­му горкому было предложено разъяснить коллективу ремонт­но-строительного цеха ошибочность подобного решения и провести беседы, лекции и доклады на тему дружбы народов²⁶.

Подтвердим этот вывод еще двумя примерами из жизни уральской провинции. В Особой папке Челябинского обкома

хранится дело о киножурнале «Пионерия». В 1949 г. куль­тпросветработники базы № 10 (ныне город Озерск) получили для показа перед основным киносеансом журнал «Пионерия № 5», выпущенный годом ранее, в котором был сюжет о сдаче учеником экзамена по географии, где он «дает неправильную трактовку политическому и социально-экономическому поло­жению в Югославии»²⁷. Журнал после ухудшения отношений с Югославией оказался идеологически устаревшим. Он не был вовремя снят с показа. Какой-то бдительный зритель увидел несоответствие сюжетов журнала международному положе­нию. Вскоре началось разбирательство, в ходе которого были вынесены обвинения «в притуплении политической бдитель­ности» и «халатности» работникам областной конторы «Глав­кинопроката» и культпросветработникам базы № 10, сам по­ступок в рамках сложившейся традиции политической ритори­ки был назван «антипартийным»²⁸.

Еще одним фактом «саморазоблачения» можно рассматри­вать письмо от жителя г. Челябинска, пришедшее на имя се­кретаря челябинского обкома в ноябре 1949 г., где автор до­носил на родственников своей жены за поддержание связей с заграницей. Сестра жены получила от родственников из США лекарства для лечения туберкулеза, а также переписывалась с родными, проживающими в Аргентине и Палестине. Автор письма сетует, что совершил «грубую ошибку», т. к. своевре­менно не сообщил об этом факте. «Я понимаю сейчас, что я тогда либерально отнесся к этому факту и что этим совершил недостойный поступок, не выполнив партийное обязатель- ство»²⁹, - завершает он свое письмо.

Помимо влияния идеологической мобилизации на совет­ских граждан, которым приходилось или трансформироваться в людей нового типа или симулировать такое перерождение, огромное значение имели социальные последствия мобилиза­ционного развития. В годы революции и Гражданской войны происходит разрушение старой социальной структуры, совет­ское государство пытается заменить ее новым бесклассовым обществом. Вместе с тем в течение короткого срока несколько раз меняется привычный уклад жизни. Так на смену успешно­му 1913 г., приходит Первая мировая война с необходимостью перевода экономики на военные рельсы, что в свою очередь

вызывает перебои с продовольствием и энергоресурсами, за этим следует политика Военного коммунизма, в рамках кото­рой проводились радикальные социально-экономические экс­перименты, а население вынуждены было выживать в ката­строфических условиях. Переход к НЭП меняет правила игры и люди вынуждены играть по новым правилам, которые в оче­редной раз меняются с переходом к индустриализации и кол­лективизации. В условиях, когда государство все свои ресурсы старается подчинить достижению поставленных целей населе­ние вынужденно искать способы приспособиться к ситуации и сохранить определенный уровень жизни.

В конце 1920-х гг. население столкнулось с проблемой де­фицита, продукты питания, одежда, обувь, предметы быта и жилье становятся труднодоступными. Государство даже было вынуждено ввести карточную систему, что, по сути, прирав­нивало ситуацию в производстве и распределении товаров массового потребления к военной. Причем центральные вла­сти понимали все негативные реакции на введение карточной системы и не стремились к ее реализации, но ситуация в реги­онах не оставляла местному руководству выбора, поэтому они выступили инициаторами непопулярной меры.

В результате огромное значение приобрело неофициальное распределение - т. е. распределение в обход формальной бю­рократической системы. В сталинскую эпоху в СССР буйным цветом расцвела «вторая экономика» (хотя сам этот термин - более позднего происхождения); она существовала столько же времени, сколько и «первая», и фактически может считаться преемницей частного сектора 1920-х гг., несмотря на свой переход с легального, хотя и еле терпимого государством, на нелегальное положение. Подобно частному сектору времен нэпа, вторая экономика сталинской эпохи по сути распреде­ляла товары, произведенные государством и принадлежащие ему, а продукция, произведенная частным образом, играла в ней явно второстепенную роль. Утечка товаров происходила в любом звене системы производства и распределения, на лю­бом этапе пути от заводского цеха до сельского кооператив­ного магазинчика. Любой работник системы торговли, какого угодно уровня мог быть тем или иным образом причастен к этому, потому-то данный род занятий, хотя и обеспечивал уро­

вень жизни выше среднего, считался сомнительным и не давал высокого социального статуса³⁰.

Зачастую государство создавало искусственные сложности тем самым получая дополнительные рычаги воздействия и мо­билизации населения. Так продуктовый дефицит и нехватка одежды делал систему спец распределителей, через которые отоваривались приближенные и лояльные к власти группы на­селения, механизмом поощрения или наказания. По мнению Ш. Фицпатрик, подобная система поощряла тенденцию к со­словности. Это касалось не только нового высшего класса пар­тийно-государственной и управленческой элиты, но и групп, которые располагались ниже в социальной иерархии и имели свои привилегии разного рода. В начале 1930-х гг., к примеру, система закрытого распределения и общепита на предприятиях имела дело с тремя категориями: административно-профессио­нальными ИТР, привилегированными работниками и обычны­ми работниками. Позже, с развитием стахановского движения во второй половине десятилетия, стахановцы и ударники обра­зовали особый слой рабочих, получавших особые привилегия и премии за свои достижения, он зависел от производительно­сти труда. Однако многие рабочие, по всей видимости, воспри­нимали его как новый статус «почетного работника», который, если ты его однажды заработал, даруется на всю жизнь³¹.

Схожую функцию выполняло и государственное распреде­ление жилых помещений. Жилище играло неизменную роль кнута и пряника в организационно-управленческой стратегии власти. Власть миловала и наказывала жилищем. За счет жи­лища направляла миграционные потоки в нужную ей сторону и, наоборот, останавливала там, где это ей было необходимо. Материальные стимулы к труду заменялись администрирова­нием и принуждением, в числе которых жилище играло ве­дущую роль. В тех случаях, когда людям неинтересно было хорошо работать, поскольку жизненные неурядицы (дефицит продуктов и товаров) отвлекали силы на самообеспечение, ле­жащее вне места работы (стояние в очередях, личные подсоб­ные хозяйства и прочее), — угроза увольнения и автоматиче­ского лишения места жительства (альтернативу которому было найти практически невозможно) эффективно исполняла свою принудительную функцию. Власти необходимо, чтобы каждый

человек знал, что в случае его ареста семья его (если не будет арестована) будет выселена и окажется на улице, вне зависи­мости от высоты его служебного положения и вне зависимости ни от чего и ни от кого (ни от усилий друзей, коллег по работе, высокопоставленных директоров, ни от заступничества руко­водства наркомата и т. д.). Власть предпочитает, чтобы люди опасались не только за свою собственную жизнь, но и за жизнь близких людей (так они становятся много послушнее, сговор­чивее и исполнительнее)³².

Фактически у человека оставалось два выбора - это или стремиться приобрести статус, который открывал доступ к легальным источникам потребления, но государство в услови­ях мобилизационного развития не могло бесконтрольно рас­ширять круг допущенных к «кормушке», на это не хватило бы ресурсов и исчез сам смысл поощрительного распределения. Или искать «серые» и неофициальные схемы получения ресур­сов для поддержания определенного уровня жизни. Создание альтернативной экономики, которая корректировала и смяг­чала последствия мобилизации, становиться закономерным следствием формированной индустриализации и коллективи­зации. Так наличие личных подсобных хозяйств было важным фактором адаптации крестьян к колхозной жизни, а в дальней­шем большинство советских семей стремилось заполучить зе­мельный участок для того чтобы не зависит от поставок продо­вольствия в магазинах.

Довольно условно население СССР можно разделить на три большие группы: 1) энтузиасты - люди, которые приняли со­ветскую власть и стремились соответствовать тем требования и критериям, которые она выдвигала; 2) противники - часть граждан, воспринимавших большевизм как угрозу своему су­ществованию, российской культуре, нации и т. д., но вынуж­денная находиться на территории СССР; 3) попутчики - те, кто выражали лояльность к режиму в целях собственной выгоды, они приспосабливались к правилам игры, стараясь получить в ней максимальную пользу для себя.

Власть даже в условиях мобилизации не могла действовать исключительно принуждением. Механизмы репрессии и тер­рора являлись эффективными, но они требовали противопо­ложности. Государство рабочих и крестьян формально должно

было заботиться о своих гражданах и улучшать их жизнь. Но даже если не брать в расчет идеологическую риторику, то пар­тийно-государственный аппарат не обладал ресурсами и воз­можностями для тотального контроля над населением, поэто­му властям приходилось постоянно заигрывать с массой «по­путчиков», давая им возможность действовать в определенных границах.

Если в сталинской России режим интересовал, прежде все­го, «public display of affection»³³ - организация видимой интим­ности, создание репрезентаций и ритуалов выражения чувств любви, уважения, счастья в отношениях государства и обще­ства в публичных пространствах без учета индивидуальных чувств и эмоций индивида, то после войны советское обще­ство требует от государства проявления эмпатии к эмоциям и настроениям, потребностям и планам на будущее каждого от­дельного гражданина. Характеризуя сталинскую эпоху, О. Хар- хордин отмечает, что «система была обеспокоена не чувствами граждан, а их публичным поведением»³⁴. Главными технологи­ями власти являлись наказание и дисциплинирование с целью формирования советского субъекта, который не только говорит и действует, но и чувствует по-большевистски. Однако дан­ный эмоциональный стиль сталинской эпохи исчерпал себя со смертью Сталина в 1953 г. Накануне десталинизации общество оказалось в ситуации «эмоционального выгорания»: чрезвы­чайная мобилизация ресурсов в сталинское время не принесла улучшения жизни, рожденные победой надежды рушились, а ясные перспективы новых реформ после смерти харизматиче­ского лидера отсутствовали. Как следствие, общество отказы­вает государству в эмоциональной поддержке, артикулирует физическую усталость и моральное истощение от атмосфе­ры недоверия, требует заботы и пересмотра эмоциональных связей с государством. Новая социальная мобилизация для создания кредита доверия к власти была возможна лишь при переосмыслении прежних эмоциональных связей и придания им нового качества рационального обмена, взаимного сотруд­ничества и двустороннего выигрыша. Государство переходит к выстраиванию и интенсификации каналов политической ком­муникации, организации пространств и ниш вовлечения инди­вида в поле сотрудничества и соучастия в осуществлении вла­

сти. Все это способствовало формированию режима эмпатии, который не табуировал и отвергал, а принимал и реагировал на индивидуальные чувства, потребности и надежды советского гражданина. Результатом данной политики стал рост доверия к советскому порядку и общественная стабилизация в хрущев­ское и брежневское время.

Несмотря на то, что мобилизационное развитие предпола­гает достижение цели любой ценой, население не было пас­сивным участником данного процесса, как это ошибочно пред­ставляется в рамках тоталитарного подхода. Власть и населе­ние должны были поддерживать определенную стабильность, которая позволяла с одной стороны проводить необходимые реформы, а с другой обеспечивало возможность существова­ния для людей. Граждане, выбирая одну из стратегий поведе­ния, оказывали влияние и на положение дел в стране, посколь­ку власти зачастую вынуждены были корректировать свои действия, исходя из реакции общества. Слабые и сильные вза­имодействия пронзали всю советскую систему, от клиентских отношений, до неформальных дружеских сетей, создавая осо­бые центры власти, которые не находились в прямом противо­стоянии с официальными институтами, но могли выполнять схожие функции и зачастую более эффективно. Исходя из это­го вопрос об отношениях «верхов» и «низов» не может быть сведен к некой простой схеме, а является сложным уравнени­ем, в котором необходимо учитывать множество переменных.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Канищев В. В. Приспособление ради выживания (Мещанское бы­тие эпохи «военного коммунизма») // Революция и человек. Быт, нравы, поведение, мораль. - М., 1997.

² Кончаловский Д. П. Воспоминания и письма. - Paris, 1971. - С. 143.

³ Из старых тетрадей. С. Б. Веселовский. Страницы из Дневника. 1917-1923. В. С. Веселовский. Встречи с И. А. Буниным в 1917 году. Итог революции и гражданской войны. - М., 2004. - С. 51.

⁴ Нарский И. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917­1922 г. - М., 2001. - С. 390.

⁵ Из старых тетрадей. С. Б. Веселовский. - С. 45.

⁶ Там же. - С. 45-46.

⁷ Кончаловский Д. П. Указ соч. - С. 196.

⁸ Там же. - С. 221.

⁹ Веселовский С. Б. Дневники 1915-1923, 1944 годов // Вопросы истории. - 2000. - №8. - С. 92.

¹⁰ Филиппов Б. Сопротивление советскому режиму (1920-1941) // История. - 2000. - № 31. - С. 5.

¹¹ Коткин С. Говорить по-большевистски // Американская русисти­ка: вехи историографии последних лет. Советский период. - Самара, 2001.- С. 250-328.

¹² Волков В. В. Концепция культурности, 1935-38 гг.: Советская ци­вилизация и повседневность сталинского времени // Социологиче­ский журнал. - 1996. - № 1-2. - С. 204.

¹³ Коткин С. Указ. соч. - С. 280.

¹⁴ Волков В. В. Указ соч. - С. 204.

¹⁵ Голдман В. З. Женщины у проходной. Гендерные отношения в со­ветской индустрии (1917-1937 гг.). - М., 2010. - С. 345.

¹⁶ Колеватов Д. М., Корзун В. П. Трансформация ценностных ориен­таций в отечественной гуманитаристике в период борьбы с космопо­литизмом // Сообщество историков высшей школы России: научная практика и образовательная миссия: материалы Всерос. науч. конф. - М., 2009. - С. 112-113.

¹⁷ Там же. - С. 113.

¹⁸ Подробнее см.: Уваров П. Ю. Российская гастроль университет­ской идеи // Уваров П. Ю. История интеллектуалов и интеллектуаль­ного труда в средневековой Европе (спецкурс). - М., 2000. - С. 95; Корзун В. П., Сидорякина Т. А. К проблеме трансформации «про­фессорской культуры» // Культурологические исследования в Сиби­ри. -2009. - № 1 (27). - С. 65-76.

¹⁹ Подробнее об этом смотри в предыдущей главе монографии.

²⁰ ГАРФ. Ф. 4655. Оп. 1. Д. 150. Л. 82об.

²¹ Шаров Б. Об одном клеветническом выступлении (письмо в редак­цию) // Челябинский рабочий. 05.04.1949.

²² ОГАЧО. Ф. 92. Оп. 6. Д. 226. Л. 29.

²³ Там же. Л. 40.

²⁴ Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов». Власть и ев­рейская интеллигенция в СССР. - М., 2010. - С. 240.

²⁵ ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 14. Д. 143. 1953. Л. 40.

²⁶ Там же. Л. 41.

²⁷ ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 42. Д. 33. Л. 154.

²⁸ Там же. Л. 154-156.

²⁹ ОГАЧО. Ф. 288. Оп. 42. Д. 33. Л. 179.

³⁰ Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Со­ветской России в 30-е годы. Город. - М., 2001. - C. 73.

³¹ Фицпатрик Ш. Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России XX века. - М., 2011. - С. 102.

³² Меерович М. Наказание жилищем. Жилищная политика в СССР как средство управления людьми. 1917-1937. - М., 2008. - С. 7, 292.

³³ «Публичная демонстрация преданности». См. подробнее: Alexey Tikhomirov, Trust, Distrust or Forced Trust? Emotional Bonds between People and State in Soviet Russia, unpublished paper, presented at the conference «Trust and Distrust in the Soviet Union», School of Slavonic and East European Studies, University College London, 17-18 February 2012.

³⁴ Хархордин О. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. - СПб. ; М., 2002. - С. 361.