Глава 4. Идеологическая компонента общества мобилизационного типа (Россия 1917-1930-е гг.)

Мобилизационная модель развития советского общества основывалась не только на мобилизационной экономике, но и на мощной идеологической составляющей. Некоторые ав­торы, преимущественно публицисты, даже предлагают при­менительно к СССР использовать термин «идеократическое государство».

Идеологическое обоснование мобилизационной модели можно обнаружить уже в «Манифесте коммунистической партии». Говоря о будущей революции и создании общества нового типа, К. Маркс и Ф. Энгельс отмечали: «Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вы­рвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетари­ата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил. Это может, конечно, произойти сначала лишь при помощи деспо­тического вмешательства в право собственности и в буржу­азные производственные отношения, т. е. при помощи меро­приятий, которые экономически кажутся недостаточными и несостоятельными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всем способе производства»¹.

По мнению классиков, меры, которые имеют идеологиче­скую составляющую, обладают приоритетом над экономиче­ски целесообразными шагами. При этом они говорят не просто об управлении и контроле, а о деспотическом вмешательстве.

Развитие этой идеи можно обнаружить в политике больше­виков после прихода к власти в октябре 1917 года. Говоря о «красногвардейской атаке на капитал», В. И. Ленин отмечал, что «мы не могли бы тогда поставить на первый план методы управления взамен методов подавления и потому, что искус­ство управления не прирожденно людям, а дается опытом»².

Мобилизационная составляющая входила во все сферы пре­образовательной деятельности большевиков. К примеру, ре­форматорские мероприятия, проводимые в области высшего образования, оценивались с позиции «милитаризации», а по сути «мобилизации», в ходе которой необходимо было пере­строить отсталые и социально чуждые российские универ­ситеты на передовой большевистский лад. В отчете Нарком- проса за период 1917-1920 гг. читаем: «В чем же состоят ос­новные черты будущего «советского» университета, идущего на смену, в сущности, не буржуазному - буржуазная высшая школа едва успела у нас наметиться; и то, преимущественно в области техники, - а царскому, чиновничьему? В сущности, она могла бы быть исчерпана одним крылатым словом - “ми­литаризация”, если бы это слово не рисковало подать повод к массе недоразумений. Под милитаризацией в России разумеют нечто довольно сложное, включающее в себя такие основные признаки: во-первых, практическую целесообразность - или, как у нас говорят, “ударность” всей постановки дела. В воен­ном деле нет беспредметной и неопределенной работы, и все бьет в определенную реальную, близкую цель. Цель эта до­стигается по точно выработанному, зрело обдуманному плану - уклонений в сторону не допускается. Работа ведется в ус­ловиях железной дисциплины - всякий должен быть на сво­ем месте в определенный час, и в определенное время должен

неукоснительно выполнить поставленное перед ним задание. А это последнее - не дело его свободного выбора - на войне делают то, что нужно, нравится или не нравится, все равно»³.

Несколькими годами позже, подводя промежуточные ито­ги образовательной реформы и рисуя облик идеального на­учного работника, М. Н. Покровский, один из идеологов на­учно-образовательной политики большевиков, указывал, что воспроизводство научной смены должно увязываться с общи­ми сверхзадачами государства. В справочнике, адресованном аспирантам, он писал: «Дело подготовки кадров ученых, могу­щих быть активными участниками социалистического строи­тельства, вполне современных и по своему мировоззрению и по своим настроениям, и по методам своей научной работы яв­ляется одним из серьезнейших вопросов в общей системе ин­дустриализации нашей страны»⁴. Молодой советский ученый, по мнению Покровского, должен разительно отличаться от до­революционного типажа труженика науки. «Количество уче­ных старого типа, выросших, сложившихся и воспитавшихся в дореволюционных условиях у нас не меньше, а, вероятно, не­сколько больше того, что было до войны: сломав формальные перегородки, отделявшие занимавшегося научной работой дореволюционного российского гражданина от кафедры и ис­следовательского института (две диссертации, иерархия ака­демических степеней и т. п.), советская власть в максимальной мере использовала все, что в нашей стране было пригодно для данной цели. Но, как в промышленности, так и здесь, доволь­ствоваться поддержанием и ремонтом старого совершенно не­достаточно. От использования старых “средств производства” мы должны перейти к производству новых»⁵. «Максимальная производительность» и коллективизм рассматривались как важные составляющие научной работы: «Науке аристократов и индивидуалистов идет на смену наука пролетарского обще­ства - а пролетариат привык работать в строю.

тать не может и не станет - и этой работой он побеждает весь мир»⁶.

Как видим, в данном обращении к молодым ученым все про­низано идеологической подоплекой, основанной на риторике борьбы, присущей большевистскому режиму. Подобные идеи пронизывали все уровни образования населения. Сформули­рованные в эпоху «большого эксперимента», как часто назы­вают 1920-е гг., они укоренились в образовательной нише и в последующие годы. В частности, один из первых учебников по истории, появившийся после возобновления ее преподава­ния в школе в 1930-е гг., призывал воспитывать у школьников патриотизм, основанный в целом на милитаристской идее. Во введении этого учебника для 4-го класса значатся следующие слова: «Чему научит эта книжка? Она расскажет вам, как жили люди в старину, как боролись народы СССР со своими угне­тателями и врагами, как они добились, что наша родина стала страной социализма. Из этой книжки вы узнаете также о жиз­ни и борьбе народов и в других странах. Это все и называется историей»⁷.

Высокая роль идеологии в советском государстве порож­дала необходимость создания специальных институтов, ос­новная цель которых заключалась в распространении опреде­ленных идей среди граждан. Примером этого может служить наличие в советской армии института комиссара/политрука, которые должны были следить как за командным составом, так и идеологическим состоянием военнослужащих. По сути, политическое управление РВС являлось механизмом моби­лизационного контроля за вооруженными силами. Поскольку основной функцией комиссаров была реализация идеологиче­ских установок и распоряжений руководства, которые могли идти в разрез с представлениями солдат и офицеров. Как от­мечал Л. Д. Троцкий: «Я должен сказать, что в лице наших комиссаров, передовых бойцов-коммунистов мы получили новый коммунистический орден самураев, который - без ка­стовых привилегий - умеет умирать и учит других умирать за дело рабочего класса»⁸.

В целом же партия и ее члены воспринимались как своео­бразный авангард, который должен был прокладывать дорогу к «светлому будущему».

сти помимо коммунистов идеологическими функциями могли наделяться и представители определенных социальных групп, прежде всего рабочие, которые воспринимались как носители пролетарского сознания. Так, когда перед государством вста­ла задача создания коллективных хозяйств, то в деревню была направлена группа рабочих, которые должны были руково­дить этим процессом. Большинство из них были коммунисты и комсомольцы, которые соединяли в себе партийную и клас­совую сущность, но каждый пятый был беспартийным. Тем не менее, партия воспринимала их как проводников мобилизации сельского хозяйства.

В рамках всего государства функции поддержания идеоло­гии и мобилизации с ее помощью возлагались на партийные органы. Формирование партийно-государственной структуры приводит к ситуации, когда вопросы идеологии играли важ­ную роль не только в публичном дискурсе, но и в структуре власти. Так на всех уровнях партийных организаций от цен­тральных до местных существовали неформальные должности секретарей, отвечавших за идеологию, которых часто называ­ли 2-й или 3-й секретарь. Они находились на одном уровне с секретарями, которые отвечали за промышленность, поэтому можно сделать вывод, что вопросы идеологии в СССР по зна­чению приравнивались к контролю за промышленностью.

Развитая система идеологической работы возникла не сра­зу. В первые месяцы после Октябрьской революции больше­вики не имели возможности заняться планомерной деятельно­стью в этой области. Но уже в Программе РКП(б), принятой на VIII Съезде РКП(б) в 1919 г., одной из задач в области на­родного просвещения ставилась: «Развитие самой широкой пропаганды коммунистических идей и использование для этой цели аппарата и средств государственной власти»⁹. На этом же съезде принимается резолюция «О политической про­паганде и культурно-просветительной работе в деревне», ко­торая развивала положения, заложенные в программе. Важно отметить, что, ставя задачу создания системы политической пропаганды, большевики первой целью делали крестьянство.

няла элементы сознания традиционного общества, и необхо­димо было внедрить в него новые элементы. Можно провести параллели с распространением христианства, когда возникает феномен двоеверия, при формальном соблюдении обрядов, сохраняются языческие пережитки, в свою очередь РПЦ ото­ждествляла языческих богов с христианскими святыми, что облегчало принятие новой религии. Схожие явления харак­терны и для распространения советской идеологии. Процесс мифологизации начался еще в первые годы советской власти и заложил основы для дальнейшего восприятия официальных постулатов. В результате преображения идеологем ленинизма в крестьянском сознании складывался псевдорелигиозный тип миропонимания, в котором образы будущего выступали в язы­ковых значениях традиционно христианской и марксистской терминологии. Марксистская терминология осваивалась в тра­диционно христианских смыслах. Образовывался ряд, в кото­ром «социализм», «коммунизм» и «рай» оказывались тожде­ствами. Тема «Коммунизм - рай земной», «Царство Божие на земле» была одним из часто употребляемых в прямом, а также метафорическом и неявном виде комплексов-индикаторов, за­фиксированных в письмах крестьян¹⁰.

Для понимания процесса распространения идей можно ис­пользовать подход меметики. В 1976 г. британский биолог Ри­чард Докинз, который публике известен как борец с религией и креационизмом, выпустил книгу «Эгоистичный ген», где отстаивал идею, что живые организмы следует рассматривать как приспособления для копирования и распространения ге­нов. В этой работе он высказал мысль, что если гены являют­ся базовой единицей природы, то у культуры тоже есть что-то подобное, и по аналогии с понятием «ген» предложил термин «мем» (в некоторых переводах его обозначают как «мим»). Он выделяет качества, обеспечивающие выживаемость ме­мов: долговечность, плодовитость и точность копирования¹¹. Мемы, или точнее комплексы мемов, ведут эволюционную борьбу за ресурсы человеческого мозга, некоторые из них ис­чезают, некоторые мутируют. Подчеркнем, что партийно-го­сударственная поддержка и создание комплекса мер по рас­пространению идеологии давали советскому мемокомплексу огромные конкурентные преимущества.

Стремясь оказать воздействие на население, большевики делали ставку на самую современную технику. Быстро и четко осознав возможности средств массовой информации, больше­вики превратили то, что сегодня мы бы назвали политикой в области средств массовой информации, в чистого рода тех­ницизм. К примеру, сам факт применения радио был для них важнее, чем содержание его программы. Масса публикаций значила больше, чем ориентация на читателя. В деревню везли кино, что оправдывало себя в самых редких случаях. Однако для представителей власти большую важность представляло само наличие средств массовой информации, таким образом, довольно рано начало развиваться явление, названное впо­следствии «тоннажной идеологией»: большое количество при невысоком качестве¹².

В целом можно говорить о том, что в период с 1917 по 1920 гг. сложилась следующая система органов и учреждений, выполнявших агитационно-пропагандистские функции:

1. Общественные органы (культурно-просветительные об­щества, профсоюзы, РКСМ).

2. Государственные органы - ВЦИК (агитационный отдел, организационно-пропагандистский отдел крестьянской сек­ции, отдел агитпоездов и агитпароходов), на местах - агитаци­онно-пропагандистские отделы; РОСТА с местными отделе­ниями; Агитационно-просветительный отдел (позже - полити­ко-просветительный); отдел Всебюровоенкома (позже - ПУР), аналогичные отделы при местных военных комиссариатах; Наркомпрос в лице внешкольного отдела; Главполитпросвет.

3. Большевистские партийные организации - от Агитпро- потдела ЦК РКП(б) до низовых ячеек¹³.

Развитие органов агитации и пропаганды в 1920-е гг. мож­но представить в следующей схеме¹⁴: Агитационно-пропа­гандистский отдел ЦК РКП(б) (июнь 1920 г.) - Агитацион­но-пропагандистский отдел ЦК ВКП(б) (дек. 1925 г.) - Отдел агитации, пропаганды и печати ЦК ВКП(б) (май 1928 г.): От­дел агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б) (1929); Отдел культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) (1929). Отдел агитации и массовых кампаний, как и Отдел культуры и пропаганды, пре­кратил свое существование в 1934 г. в связи с дальнейшими преобразованиями в Коммунистической партии.

При этом важно отметить, что начальный импульс форми­рованию на протяжении 1920-х гг. развитой системы мобили­зационной работы был дан еще в годы Первой мировой войны. Именно тогда, по мнению Майкла Гейера и Питера Холквиста, во всех европейских странах осуществлялась всеохватываю­щая и всесторонняя мобилизация нации, в том числе и идео­логическая. В этот период «все нации использовали сложную сеть принуждения и уговоров и разрабатывали собственные, национальные формы управления». В политической риторике явственно прослеживается восприятие и использование само­го населения в качестве «ресурса». Данная тенденция нашла свое отражение в следующих терминах: «Menschenmaterial» - «человеческий материал», «людская сила», «economy of man­power» - «экономии живой силы»¹⁵.

В это время многие страны, среди которых переживавшие кризис континентальные империи, терявшие свой междуна­родный статус и приобретавшие черты полупериферии, в том числе и Россия, ощущали «дефицит самодостаточности»¹⁶. Он проявлялся в неспособности отечественной промышленности, до этого ориентированной на импорт, обеспечивать военные нужды. В этой ситуации максимальная мобилизация всех ре­сурсов являлась вполне закономерной, государства в основном руководствовались утилитарными соображениями, подогрева­емыми общей ситуацией в Европе.

Важно подчеркнуть, что интеллектуалы большинства стран ощущали этот кризис и сами искали возможности для сотруд­ничества с государством. В частности, российскими учеными была предложена целая серия коллективных проектов, впол­не вписывавшихся в контекст новых политических задач. Их реализация предполагалась, в основном, на государственные средства. Лоббирование исследовательских проектов во власт­ных структурах и поиск путей достижения собственных целей становится типичной практикой взаимодействия науки и вла­сти в начале XX столетия. Данная ситуация интерпретируется в современной науке в рамках разработанной А. Дмитриевым концепции «мобилизации интеллекта».

Можно также говорить, о том, что советская власть актив­но задействовала ученых, стремившихся к сохранению соб­ственного статуса, как проводников идеологического курса. К

примеру, деятельность Комиссии по изучению племенного со­става населения была основана на представлении о науке как лучшем инструменте обновления государства и общества. По­ставленные на службу государству знания о национальном со­ставе населения должны были ускорить модернизацию госу­дарства, снабдив чиновников необходимыми для управления этнографическими картами и статистикой, важными на случай национальных или политических мобилизаций¹⁷.

Смена политических режимов привела к еще большему усилению мобилизационных практик, частью которых стали меры по созданию «идеологически корректной науки»¹⁸. Со­гласившись с исследователем научной политики советского государства Л. Г. Берлявским, можно сделать вывод о фор­мировании на рубеже 1910-1920-х гг. государственной кон­цепции мобилизации науки. Советское правительство, пози­ционировавшее себя как правительство экспертов, уделяло немаловажное внимание поддержке науки. Подчеркнем, что зачастую эта поддержка была вынужденной, учитывая по­требность государства в научных достижениях и отсутствие достаточного количества марксистски ориентированных и ло­яльных режиму кадров. По мнению Л. Г. Берлявского, «стерж­нем государственной научной политики стала мобилизация науки как составная часть политики “военного коммунизма”. Это предполагало использование в доктринально определен­ных целях строительства социализма старых и создание сети новых научных учреждений, выработку государственной на­учной политики представителями высшего партийно-государ­ственного руководства в процессе дискуссий со сторонниками оппозиционных общественно-политических взглядов. В дис­куссии вовлекались приверженцы радикально-антисциентист- ских (Я. В. Махайский, Э. С. Енчмен, В. и А. Гордины, А. А. Богданов и др.) и традиционалистских, дореволюционных (В. И. Вернадский, И. П. Павлов и др.) воззрений»¹⁹.

Действительно, при формировании системы управления наукой лидерами большевистской партии, наряду с новыми принципиальными установками, методами и формами, был частично использован дореволюционный опыт. Сутью разви­тия науки в 1917-1920 г. стала «модель ограниченной автоно­мии» - постепенная советизация научных и образовательных

учреждений и компромисс между властью и научно-техниче­ской интеллигенцией. Кроме того, «в первые годы советской власти в стране наблюдался настоящий бум учредительства новых исследовательских и учебных институтов, создание ко­торых инициировали сами ученые, поэтому правомерно этот этап определить как период самосохранения науки.. ,»²⁰.

В целом, период 1920-х гг., можно обозначить как время ис­каний и выбора пути развития. Ш. Плаггенборг применитель­но к десятилетию 1920-х гг. выделяет несколько группировок в советском дискурсе: 1) радикальные перестройщики, которые стремились в одночасье создать новый мир с новой культурой, населенный новыми людьми, отрицавшими прошлое в пользу запрограммированного будущего; 2) просветители, старавши­еся подходить к созданию новой культуры с позиции трезво­сти и практичности и верившие в изменяемость человека; 3) группа теоретиков, которые стремились преодолеть разорван­ность человека через возвращение человека к природе и тех­низацию жизни; 4) мифотворцы, которые планомерно и в пе­дагогических целях создавали мифы для легитимации проекта будущего. Эти четыре круга дискурса свидетельствуют о том, что в создании послереволюционной культуры участвовали не только большевики, Кроме того, по всей видимости, нельзя говорить о существовании единого большевистского проекта культуры по причине большого количества вариантов²¹.

С 1929 г. начинает формироваться новый тип советского общества, который принято обозначать как «сталинизм». В области культуры этот переход В. Паперный обозначает как смену «Культуры Один» «Культурой Два»²². Сворачивание НЭПа и создание командно-административной системы ока­зывается связанным с формированием «культа личности». Реализация масштабных проектов коллективизации и инду­стриализации была осуществлена в рамках мобилизационной модели развития. Идея постепенного развития страны прои­грала концепции сверхиндустриализации, которую следовало осуществить в короткие сроки. Достичь поставленных целей можно было, только убедив значительное количество людей в правильности проводимой политики. Методы принуждения и устрашения имели значение, но были не определяющими, необходим был некий компромисс между партийно-государ­

ственным аппаратом и обществом. В силу этого потребность в мощном пропагандистском механизме становится критичной. Это вызывает необходимость не только в структурах, которые бы вели идеологическую работу, но и в расширении комму­никационных каналов. Была создана уникальная, не имевшая аналогов в мире, общегосударственная система проводного радиовещания (к 1940 г. в стране действовало 77 радиовеща­тельных станций, охватывающих, практически, всю террито­рию СССР); формировалась широкая система культурно-мас­совых учреждений: библиотек (более 86 тыс.); клубов, Домов культуры, изб-читален (более 111 тыс.); 382 парка культуры и отдыха; в 1939 г. выходило 8 780 газет, 1 592 журнала общим тиражом более 7,5 млн. экземпляров, только в этом году было издано 43 758 названий книг, тираж которых составил 781 тыс. экземпляров; действовало 787 театров и 90 цирков; около 31 тыс. киноустановок (с 1933 г. получает распространение зву­ковой кинематограф), более половины из них находилось в сельской местности, около 76 % районных центров имели ста­ционарные кинотеатры²³.

Таким образом, в 1920-40-е гг. Советским Союзом преодо­левается культурное отставание от развитых стран мира по основным количественным параметрам коммуникационных средств, что позволило создать модель информационно-ком­муникационного пространства и управления общественными отношениями, сопоставимыми с развитыми государствами мира. Отличительными особенностями советской модели яв­лялись: массовость, общедоступность и разнообразие всех источников информационного влияния; социальная направ­ленность; централизация системы управления; идеологизация содержания информации; преимущественное использование приемов прямой пропаганды и агитации; установление кон­троля (цензуры) над содержанием и направлением развития информационно-коммуникационного пространства; недопу­щение обнародования альтернативных точек зрения на пути и средства, идеологию дальнейшего развития страны²⁴. С одной стороны, советский человек оказывается в поле действия мно­жества коммуникационных каналов, у него появляется воз­можность выбора, но с другой стороны, несмотря на различие в способах трансляции информации, в своей основе она имела

общий идеологический базис. Средства массовой коммуника­ции формировали особое видение мира, которое зачастую не совпадало с той реальностью, которая окружала советского человека. Формируется социалистический канон, когда боль­шинство произведений культуры создавались по уже готовым образцам и старались воспроизвести нормативные модели. Поэтому советский человек, который читал новый роман, лю­бовался новой картиной или шел на новый кинофильм погру­жался в те же проблемы, с которыми уже не раз сталкивался. Происходит воспроизводство ограниченного набора мемов, а наличие института цензуры, давало еще и дополнительные конкурентные преимущества в плане воспроизводства. Неслу­чайно в 1932 г. принимается постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных орга­низаций» в котором отмечалось: «Это обстоятельство созда­ет опасность превращения этих организаций из средства наи­большей мобилизации [действительно] советских писателей и художников вокруг задач социалистического строительства в средство культивирования кружковой замкнутости»²⁵. Данный документ ликвидировал все существовавшие организации и создавал на их месте единые союзы писателей, композиторов, художников и т. д. Помимо задачи усилить контроль в обла­сти культуры, эта реорганизация имела и идеологический кон­текст, так стремясь к пролетарскому искусству, многие авторы шли в народ, чтобы отразить повседневную жизнь крестьян, рабочих и солдат. Часто, образы, которые получались, не со­впадали с мобилизующими потребностями властей, которые стремились направить творческий процесс в нужное русло, так РАППовцев фактически обязывали писать о героях первой пятилетки, создавая тем самым образцы для подражания для остальных участников индустриализации. Вместо пролетар­ского реализма, который отражал и негативные стороны со­ветской действительности утверждается концепция социали­стического реализма (соцреализма).

Соцреализм подразумевал исторический оптимизм, ибо он был призван не только отражать непосредственное положение дел, но и одновременно показывать радужные перспективы. Если автор приезжает на стройку, он должен видеть не только серые будни рабочих, котлованы и грязь, но и будущее зда­

ние, которое возводится на этом месте. Каноническим приме­ром соцреалистического мышления является Дворец Советов, который в реальности не вышел за пределы архитектурного проекта, но в советских кинофильмах выступал как вполне ре­альный объект московского ландшафта. Получается, что тре­бовалось иметь способность видеть не только настоящее, но и будущее, которое исходя из идеологических установок, будет обязательно светлым.

Будущее конструируется из элементов личного или соци­ально усвоенного опыта. Человек как элемент социума - это одновременно субъект и объект формирования социальной памяти, которая является хранителем социального прошлого. Сконструированное на основании прошлого представление о будущем определяет модусы поведения человека. Социальная память, как и природная, обладает способностью избирательно забывать некоторые факты прошлого. Потребности настояще­го влияют на выбор элементов пережитого опыта, определяя образ социального прошлого. Прошлое, настоящее и будущее оказываются взаимосвязаны. В СССР роль «темпоральной идеологии» была чрезвычайно высокой, поскольку образы будущего, часто перевешивали опыт прошлого и целесообраз­ность настоящего.

Как отмечает Ш. Фицпатрик: «То была эпоха утопий. По­литические лидеры предавались утопическим иллюзиям, так же как многие рядовые граждане, особенно среди молодого поколения. В век скептицизма трудно постичь дух того вре­мени, ибо утопизм, как и революция, не поддается доводам рассудка. Как мог кто-то серьезно верить в светлое будущее, совершенно отличное от печального прошлого и сумбурного настоящего? Трудность понимания еще увеличивается из-за огромной дистанции между утопической мечтой и советской реальностью. Появляется соблазн отмахнуться от этой мечты как от обычного обмана и камуфляжа неприглядной действи­тельности, тем более что утопическая риторика, среди всего прочего, в самом деле служила советской власти для этих це­лей. Но, изучая повседневный сталинизм, отмахиваться от нее никак нельзя. Она не только была составляющей сталинизма, причем очень важной составляющей, но и частью повседнев­ного опыта каждого человека в 1930-е гг. Советский гражда-

нин мог верить или не верить в светлое будущее, но не мог не знать, что таковое ему обещано»²⁶. В своей работе К. Мангейм, анализируя идеологию и утопию, приходит к выводу, что и то и другое связано с представлениями, осуществление которых, с точки зрения их носителей, принципиально невозможно. Но идеология стремится к сохранению существующего порядка, а утопия направлена на его преобразование²⁷. При таком пони­мании сталинский проект мобилизации соединял в себе и иде­ологию и утопию, поскольку, несмотря на стремление к пре­образованию как физической, так и социально-политической действительности, происходила реставрация и консервация существовавших ранее порядков и вкусов в быту, литературе, архитектуре и т.д.

1930-е гг. в СССР характеризуются дуалистическим созна­нием в духе манихейской борьбы добра со злом. С одной сто­роны, предполагалось, что весь ход исторического прогресса обеспечивает победу СССР и торжество коммунизма не всей планете, и этот итог неизбежен. С другой стороны, заявлялось, что первое государство рабочих и крестьян находится в окру­жении врагов и подобно осажденной крепости. Таким обра­зом, одновременно советский дискурс соединял и уверенность в победе и страх перед внешней угрозой. Эта двойственность была еще одним фактором мобилизации, поскольку необходи­мо было сплотить силы на защиту социалистического отече­ства и приблизить победу социализма.

В рамках данной парадигмы в СССР реализуются различ­ные практики, как формального характера в виде создания во­енно-спортивных обществ с патриотическим уклоном, и фор­мирования особого мировоззрения посредством произведений культуры, так и неформальные через мобилизацию массового сознания, которое могло самостоятельно вырабатывать вы­годные для власти идеи. Власть устанавливала определенные правила в рамках, которых население могло действовать, в том числе и в свою пользу. Так участие граждан было важным эле­ментом советских репрессий, часто даже начало процесса фор­мально инициировала не власть, а письмо обычного советско­го человека. Важным элементом идеологической работы было наличие «медиаторов», механизмов, которые переводили идеи официального дискурса на понятный населению язык. Пред­

ставляется, что некорректно воспринимать функции медиато­ра исключительно как направленные в одну сторону - сверху вниз, в виде механизмов донесения и разъяснения неких тео­ретических построений для основной массы граждан. Извест­но, например, что в ранней Советской России мифологизация была децентрализованным процессом, в значительной степени исходившим «снизу»²⁸. Можно говорить не о монологе, а о ди­алоге власти с обществом, однако с перевесом в сторону власт­ных структур. Медиаторы, таким образом, работают в обе сто­роны, но в данном разделе будет рассматриваться трансляция «сверху вниз».

Целенаправленная идеологическая работа приводит к соз­данию отработанных механизмов по контролю и формирова­нию представлений советских граждан. Эффективность этой системы доказала Великая Отечественная война, когда борьба шла не только между армиями и экономиками СССР и Герма­нии, но и по линии идеологического противостояния. Создан­ная Й. Геббельсом структура агитации и пропаганды оказалась не способной победить советскую идеологическую машину.

При этом необходимо понимать, что система идеологиче­ского контроля в СССР не была безупречна и совершенна. Не­достаточно высокой была подготовка кадров, особенно на ме­стах, зачастую формальное отношение к своим обязанностям, неспособность эффективно выполнять функцию медиаторов и т. п. Не имея возможность ликвидировать различия и свести все к единому идеологическому знаменателю, власти прихо­дилось идти на взаимовыгодное сотрудничество, как с населе­нием, так и с корпусом экспертов. Не случайно помимо пре­следования неугодных деятелей науки и искусства, партийно­государственный аппарат одновременно заботится о лояльных интеллектуалах.

Убедительным примером наличия такой примиренческой линии в СССР является создание после войны Всесоюзного общества по распространению политических и научных зна­ний. С одной стороны, в организации этого общества прояви­лось обращение власти к ранее уже апробированной форме работы - созданию «разветвленной пропагандистской сети внутри страны для распространения жестко заданного курса», в котором Общество «Знание» являлось лишь мощным «иде­

ологическим инструментом»²⁹. С другой, создание Общества отражало наметившуюся еще в годы Второй мировой войны тенденцию среди научных кругов к сближению с западными коллегами. Действительно, организаторы Общества пользова­лись особыми условиями, в том числе, возможностью научных командировок за границу и свободного общения с западными коллегами. Подчеркнем, что эта возможность сохранялась за ними и в период масштабной кампании по борьбе с космопо­литизмом. В этом как нельзя лучше просматривается меха­низм формирования неофициального института «советских мандаринов», которые будучи идеологическими медиаторами, сохраняли за собой эксклюзивное право на научную автоно­мию в обмен на лояльность и поддержку государственных инициатив. Особенно плодотворно ученые использовались для обоснования специфики «нового» советского патриотиз­ма. Данный процесс можно рассматривать и как заключение «big deal» - «большой сделки» между научной элитой и совет­ским государством³⁰.

Несмотря на успехи в сфере агитации и пропаганды, нельзя говорить о тотальном принятии населением большевистских установок. Можно говорить о двух вариантах отличных от официальных идеологических точек зрения: 1) инакомыслие (антисоветские взгляды), хотя конечно в строгом смысле эти понятия не тождественны и их следует разводить, в данном контексте мы будем исходить из позиции властей, для кото­рых любая точка зрения, которая была альтернативой офици­альной, воспринималась как угроза. Такой подход согласуется с идей конкурентной борьбы между мемокомплексами, есте­ственно, что советские мемы воспринимали другие идеи как конкурентов и претендентов и вели с ними борьбу. 2) разно­мыслие, который использовал в своей работе Б. М. Фирсов³¹, в отличие от первого варианта, в данном случае расхождение с официальной идеологией было не критичным, чтобы воспри­нимать как опасность. В большинстве своем это была народ­ная интерпретация официальных постулатов, которая не со­впадала, но и не вступала в конфликт с дискурсом власти. Оба варианта были определенными помехами в задачах мобилиза­ционного развития, поскольку не позволяли создать единого идеологического поля.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. - 2-е изд. - Т. 4. М. : Государственное издательство политической литературы, 1955. - С. 446.

² Ленин В. И. Очередные задачи советской власти // Ленин В. И. ПСС. - 5-е изд. - М., 1967. - Т. 36. - С. 177.

³ Народный комиссариат по Просвещению. 1917 - октябрь - 1920. Краткий отчет. - М. : Гос. изд-во, 1920. - С. 63.

⁴ РАНИОН. Справочник аспиранта на 1928/29 год. - М., 1928. - С. 3.

⁵ Там же. - С. 3.

⁶ Там же. - С. 4.

⁷ История СССР. Краткий курс. Учебник для 4-го класса / под ред. А. В. Шестакова. - М., 1955. - С. 4.

⁸ Троцкий Л. Наше военное строительство и наши фронты // Сочине­ния. - Т. 17, Ч. 2. М. ; Л., 1926. - С. 120.

⁹ Программа РКП(б) // 8-й съезд РКП(б) (март 1919 года): Протоко­лы. - М., 1959.

¹⁰ Шаповалова Н. Е. Коммунистическая перспектива в представле­ниях крестьян Европейской части России (1921-1927 гг.): дис. ... канд. ист. наук. - Армавир, 2001. - С. 62, 65.

¹¹ Докинз Р. Эгоистичный ген. - М., 2013.

¹² Плаггенброг Ш. Революция и культура: Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма. - СПб., 2000. - С. 328.

¹³ Шульман М. Г. Партийно-государственная агитация и пропаганда первых лет советской власти: октябрь 1917-1920 гг.: по материалам Калужской и Тульской губерний: дис. ... канд. ист. наук. - Калуга, 2004. - С. 29.

¹⁴ Бочкарева А. С. Формирование агитационно-пропагандистских органов и учреждений в советской России (1920-е годы) // Культур­ная жизнь Юга России. - 2010. - № 4 (38). - С. 46.

¹⁵ Geyer M. The Militarization of Europe, 1914-1945 // The Militarization of the Western World / Gillis J. - ed. New Brunswick. - N. J., 1989. - P. 81; Холквист П. «Осведомление - это альфа и омега нашей работы»: Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / сост. М. Дэвид-Фокс. - Самара, 2001. - С. 45-93, особенно С. 69-72.

¹⁶ Кожевников А. Первая мировая война, гражданская война и изо­бретение «большой науки» // Власть и наука, ученые и власть: 1880­1920-х годов. - СПб., 2003. - С. 87.

¹⁷ См. подробнее об этом: Кадио Ж. Лаборатория империи: Россия / СССР, 1890-1940. - М. : НЛО, 2010.

¹⁸ Колчинский Э. И. Предисловие редактора... - С. 7.

¹⁹ Берлявский Л. Г. Власть и отечественная наука: формирование го­сударственной политики: 1917-1941 гг.: автореф. дис. ... д-ра ист. наук. - Новочеркасск, 2004. - 46 с.

²⁰ Сергеев С. В. Становление системы партийно-государственного управления научным и кадровым потенциалом промышленности (1917-1941-е гг.): автореф. дис. ... канд. ист. наук. - М., 2012. - С 13.

²¹ Плаггенборг Ш. Указ соч. - С. 323-327.

²² Паперный В. Культура Два. - М., 2006.

²³ Культурное строительство СССР. Статистический сборник. - М. ; Л., 1940. - С. 184-205; 258-261.

²⁴ Невоструева А. Ф. Становление советской модели информацион­но-коммуникационного пространства // Теория и практика обще­ственного развития. - 2013. - № 5. - С. 104.

²⁵ О перестройке литературно-художественных организаций // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП (б) - ВКП (б), ВЧК - ОГПУ - НКВД о культурной политике. 1917-1953. - М., 1999. - С. 173.

²⁶ Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Со­ветской России в 30-е годы: город. - М., 2008. - С. 84.

²⁷ Мангейм К. Идеология и утопия. - М., 2004.

²⁸ Нарский И. В. Конструирование мифа о гражданской войне и осо­бенности коллективного забывания на Урале в 1917-1922 гг. // Век памяти, память века: Опыт обращения с прошлым в XX столетии. - Челябинск, 2004. - С. 395.

²⁹ См., например: Андреев А. В. Всесоюзное общество по распро­странению политических и научных знаний // ИИЕТ РАН. Годичная научная конференция. - М., 2003. - С. 294; Мамонтова М. А. Добро­вольная организация советской интеллигенции: политический заказ или инициатива ученых? (К вопросу об истоках возникновения Все­союзного общества по распространению политических и научных знаний) // Сообщество историков высшей школы России: научная практика и образовательная миссия. - М. : ИВИ РАН, 2009. - С. 45-46.

³⁰ Александров Д. Немецкие мандарины и уроки сравнительной истории // Рингер Ф. Закат немецких мандаринов. Академическое сообщество в Германии, 1890-1933. - М., 2008. - С. 628; Dunham Vera. In Stalinps Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. - Durham: Duke University Press, 1990.

³¹ Фирсов Б. М. Разномыслие в СССР. 1940-1960-е: История, теория и практика. - СПб., 2008.