Николай I

Почти тридцатилетнее царствование императора Николая I приобрело в историческом сознании и в исторической науке оценки самые противоречи­вые. Для одних оно — апогей самодержавия, для других — время оформления «полицейского госу­дарства», для третьих — «золотой век русского на­ционализма».

Несопоставимость мнений свидетельствует о том что обстоятель ной и, главное, объективной оценки царствования Николая I не суще­ствует. Советские историки рассматривали его лишь через призму упу­щенных возможностей революции В либеральной историографии и публицистике негативное отношение к начинаниям правительства в этот период базировалось на упреках по поводу демонстративного от­каза сотрудничать с общественными силами в реформировании страны Что же касается личности Николая, то в исторических работах о его времени самого императора как будто нет. Вместе с тем существуют и долгие годы цитируются краткие и пристрастные оценки вроде: «самодовольная посредственность с кругозором ротного командира»

зоо

(К.Маркс) или «застегнутый на все пуговицы удав, тридцать лет душив­ший Россию» (А.Герцен).

Третий по счету сын Павла I родился незадолго до восшествия того на престол, летом 1796 г.

Деспотичный и непредсказуемый отец не успел существенно повли­ять на воспитание младших сыновей. К моменту его смерти Николаю было чуть больше четырех лет Но от отца он унаследовал некоторые черты характера: раздражительность, потерю в гневе самообладания. В целом же Николай был более уравновешенным, чем его братья Кон­стантин или Михаил. Можно говорить и о косвенном влиянии Павла I. Именно в краткий период его царствования окончательно сложилась русская императорская династия и оформилось династическое право. Оба эти обстоятельства оказали существенное воздействие на форми­рование у Николая Павловича представлений о правах и прерогативах монарха

Если его старший брат Александр считал самодержавие лишь пе­чальной необходимостью, которую он сам одобрять не может, то Ни­колая можно назвать приверженцем «архаической идеи провиденци­альной миссии самодержавия» (Ю.Лотман). Именно это и придавало, видимо, цельность его мировоззрению и последовательность его пове­дению с момента воцарения и до кончины. Обратимся к впечатлениям современников. А.Ф.Тютчева, фрейлина великой княгини Марии Алек­сандровны «Никто, лучше как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем живым божеством всемогущим повелителем, все отражало его незыб­лемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испы­тывал тени сомнения в своей власти или в законченности ее... Его само­державие милостью Божией было для него догматом и предметом по­клонения и он с глубоким убеждением и верой совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии — сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века — такова была священ­ная миссия, которой он считал себя призванным самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву».

На взгляд современника-иностранца, маркиза де Кюстина, «импера­тор ни на мгновение не может забыть ни того, кто он. ни постоянно привлекаемого им внимания. Он непрерывно позирует. Из этого выте­

кает, что он никогда не бывает естественным, даже когда он искренен... Я сказал бы, что император всегда при исполнении своей роли и что он использует ее, как великий артист... Вы ищете человека? Перед вами всегда император».

При всем различии воспитания оба наблюдателя свидетельствуют о том, что Николай Павлович имел весьма определенные представления о типе самодержавного монарха как таковом и стремился следовать идеальному образу поведением, манерой общения и, конечно, полити­ческими акциями, и отступление от этих в юности усвоенных принципов вряд ли было для него возможным. Заметим, кстати, что, в отличие от Александра, он любил театр: и драму, и оперу, и особенно балет. В мо­лодости Николай охотно участвовал в любительских спектаклях, музи­цировал в семейном кругу, любил церковное пение и сам не раз пел вместе с певчими во время богослужений.

Будучи императором, он неоднократно повторял мысль о том, что на престоле оказался неожиданно для самого себя, в результате слу­чайного стечения обстоятельств. Такое утверждение не лишено лукав­ства. Уже в начале царствования Александра I это можно было пред­полагать без риска ошибиться. Было ясно, что прямых наследников у бездетной императорской четы уже не будет. Константин Павлович впе­рвые заявил в семейном кругу об отказе от престола в 1801 г. после убийства императора Павла I. А.Корнилов справедливо считал, что Ни­колай с детских лет воспитывался именно как наследник престола, по­скольку Мария Федоровна, императрица-мать, в любом случае не могла сомневаться в том, что ему придется царствовать. Она же и руководила воспитанием наследника. Принятая ею система разительно отличалась от той, которая сформировала старших Павловичей. Мария Федоровна избрала в качестве наставников к младшим сыновьям представителей прибалтийских дворянских родов немецкого происхождения.

В детские годы Николая подбор его учителей носил случайный ха­рактер. Да и сам он учился весьма скверно, о чем свидетельствовали многочисленные жалобы педагогов. В отрочестве к нему были пригла­шены весьма подготовленные преподаватели. Историю и теорию фи­нансов читал профессор Балутьянский, ректор столичного универси­

тета, политэкономию и статистику — академик Шторх, военные науки — генерал-инженер Опперман. Вдовствующая императрица хо­тела отправить младших сыновей для завершения образования в Лейп­цигский университет, но неожиданно воспротивился император Алек­сандр I, обычно не вмешивавшийся в воспитание наследника престола. Он предложил отдать братьев в Царскосельский лицей, но когда пос­ледний в 1811 г. открылся, вступление туда великих князей не состоя­лось.

В итоге все свелось к домашнему воспитанию. Учитывая, что Ни колай и Михаил не отличались прилежанием в учебе, Мария Федоровна решилась на довольно радикальную меру. На зимы 1810, 1811 и 1812 гг. она увозила их из Петербурга в Гатчину, где развлечений не было и ничто не могло отвлечь от занятий. Впоследствии младшие Павловичи ненавидели гатчинский дворец, вызывавший у них, очевидно, неприят­ные ассоциации.

В 1812 г. шестнадцатилетний Николай, желая принять участие в военных действиях, просился в армию, но Александр I категорически ему отказал, впервые намекнув на то, что будущая его роль не дает ему права рисковать жизнью. Только в 1814 г. младшим братьям было разрешено присоединиться к русской армии.

В завершение образования Николай в 1816 г. предпринял путеше­ствие по России и ряду стран Европы. Впрочем, поездка совершалась с головокружительной быстротой и впечатления могла доставить толь­ко поверхностные Лишь в Англии он пробыл несколько дольше, оз накомился с парламентом, клубами, митингами, даже посетил Р. Оуэна в Нью-Ланарке. В отличие от парламентских дебатов попытки извест­ного утописта улучшить жизнь рабочих произвели на будущего само­держца благоприятное впечатление. Завершилось же европейское турне сватовством Николая к дочери прусского короля принцессе Шар­лотте (в православном крещении — Александра Федоровна). Брак со­стоялся летом того же 1817 г. и оказался весьма удачным. Императрица Александра Федоровна вспоминала впоследствии: «С полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды!»

В многодетной семье императрицы (четверо сыновей и трое доче­рей) царили отношения любви и приязни. Здесь любовно отмечали се­мейные праздники, готовили для каждого самодельные сувениры, пек­лись о воспитании как мальчиков так и девочек. Александра Федоров на оказалась идеальной женой для человека со взглядами прямолиней­ными и простыми. Она с легкостью принимала убеждения и пристра­

стия мужа, умела смягчать его настроение, выступала ходатаем за оби­женных. славилась своей добротой.

Впрочем, семейная идиллия стала тускнеть с вступлением Николая 1 на престол События 14 декабря 1825 г., мятеж декабристов и беспо­щадное его подавление потрясли молодую императрицу настолько, что с этого времени ее стали мучить эпилептические припадки. Со своей стороны, Николай Павлович, став императором, отдал дань, как и его предшественники, увлечениям на стороне. Многолетняя связь с фрей­линой Варварой Нелидовой привела к появлению у него фактически второй семьи.

Завершая сюжет о воспитании и формировании личных качеств Ни­колая, следует отметить, что он весьма избирательно относился к пре­подаваемым ему наукам.

Становление правового строя в европейских странах делало оче­видной необходимость правовой регламентации действий даже само­державнейшего из европейских монархов. Вспомним, что именно при Николае I произошла кодификация законодательства России XVII — первой четверти XIX в., создан Свод законов Российской империи — действовавшее законодательство, ссылки на которое стали обязатель­ны для чиновников всех рангов, уровней и сфер управления. В Свод законов вошли написанные М.М.Сперанским «Основные законы Рос­сийской империи». Их первая статья гласила: «Император Российский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верхов­ной власти его не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». В «Основные законы» полностью были включены законодательные акты российского династического права — «Акт о порядке престолонасле­дия» и «Учреждение об императорской фамилии» (1797).

Несколько ранее, в 1831—1832 гг., под руководством генерала П.Д.Киселева в дунайских княжествах Молдавии и Валахии, получивших автономию после победы России в войне с Турцией, были разработаны и введены «Органические статуты». Это конституционные документы, предусматривавшие реализацию принципа разделения властей и вы­борность государей — глав исполнительной власти, а также четкую фиксацию повинностей зависимого крестьянства. Следует отметить и добросовестное соблюдение Николаем после его восшествия на пре­стол и вплоть до восстания 1831 г. польской конституции 1815 г., хотя существование конституционной Польши и было не совместимо со всей системой его воззрений и принципами. По подавлении восстания он с удовольствием писал: «Я получил ковчег с покойницей конститу­цией, за которую благодарен весьма, она изволит покоиться в Оружей­ной палате».

Во взаимосвязи с этими событиями Николай Павлович предстает умным и гибким прагматиком, человеком твердых принципов, но не твердолобой посредственностью. Об этом же свидетельствовали меро­приятия в отношении гуманитарного образования. Например, устав 1835 г. упразднил в структуре университетов кафедры философии, политэкономии, естественного права и статистики.' Но в том же году основано Императорское училище правоведения — элитарное учебное заведение для подготовки служащих министерства юстиции и Сената. Система воспитания и обучения в нем была скопирована с аналогичных учебных заведений Англии. Наконец, в когорте ученых, командирован­ных в ЗО-х гг. за западной наукой и затем серьезно обновивших пре­подавание в Московском университете, были и правоведы, и историки. Среди последних — Т.Н.Грановский.

Представляет несомненный интерес и поиск ответа на вопрос, ко­торым задаются современные американские исследователи: каким об­разом возник целый слой либеральных реформаторов «милостью Бо­жией», как братья Н. и Д.Милютины, и реформаторов «по приказу го­сударя», вроде Я.Ростовцева или В.Панина. Слой этот обнаружился к концу царствования Николая, и на плечи его легла разработка ком­плекса реформ, названных Великими. Их несомненным лидером стал великий князь Константин Николаевич. Последнее позволяет говорить о том, что система воспитания сыновей, санкционированная Никола­ем I, ориентирована была на изучение довольно широкого спектра учебных дисциплин, предусматривала образование достаточно разно­стороннее и, очевидно, исключала господство какой-либо одной идео­логической доктрины.

Николай Павлович являл собой личность цельную и целеустремлен­ную, несколько прямолинейную, обладавшую твердыми принципами. Последние сложились в атмосфере придворного круга вдовствующей

20-382

императрицы Марии Федоровны, где фамильно-владельческие пред­ставления, типичные для германских правящих домов, почитались наи­более приемлемыми и явно доминировали. Воздействие их на Николая еще более усилилось с женитьбой на прусской принцессе. К тестю, королю Фридриху-Вильгельму, он относился с сыновьей почтительнос­тью, называя отцом. «Прусский патриархальный монархизм в соедине­нии с образцовой воинской дисциплиной и религиозно-нравственными устоями в идее служебного долга и преданности традиционному строю отношений прельщали его, как основы тех «принципов авторитета», которые надо бы... восстановить в забывающей их Европе» (А.Пресня- ков).

Николай I сформировался как прекрасно организованный человек, ценивший порядок во всех сферах жизни и деятельности: порядок лич­ных дел и занятий, основанный на жесткой самодисциплине, порядок движения войск на парадах, порядок типового градостроительства, по­рядок идеально отрепетированных балетов в Мариинке и т. д. Порядок, видимо, являлся доя него и эстетической категорией. Свидетельство известного поэта XIX в. А.Фета: «Император Николай, убежденный, что красота есть признак силы, в своих поразительно дисциплинированных и обученных войсках... добивался по преимуществу безусловной под­чиненности и однообразия».

Став императором, он считал целесообразным великолепием и пыш­ностью двора демонстрировать величие и силу России, но личный быт и образ жизни стремился обустроить как можно проще. Спартанские привычки Николая Павловича, воздержанность в пище и питье весьма удивили англичан во время его юношеского визита в Лондон. И этим правилам он следовал в течение всей жизни. Замечали, что Николай отказывается от многих удобств, когда императрица отсутствует в сто­лице. Казарму предпочитал дворцу, а во дворце занимал тесные ком­натки на первом этаже с очень скромной обстановкой. А.Бенуа в очер­ке, посвященном дворцовому строительству николаевской эпохи, писал,- «Во всех постройках, предназначенных для себя и своей семьи, видно желание интимности, уюта, удобства и простоты».

Высшие проявления эстетики порядка ассоциировались в его со­знании с единообразием, симметрией, правильным линейным располо­жением объектов и их частей. Это обозначилось в архитектурных со­оружениях Петербурга, как, впрочем, и губернских, уездных городов, поскольку ни одна сколько-нибудь значительная постройка в этот пе­риод не осуществлялась без утверждения ее плана императором. Те же эстетические принципы реализовались и в ярко декоративных, на сыщенных сценическими эффектами балетах николаевского царство­вания — балетах Минкуса («Дон Кихот», «Пахита» и др.). Отметим, что

балеты, как и парады, были излюбленным зрелищем Николая Павло­вича.

Наконец, еще об одной личностной характеристике Николая I, ко­торая оказалась весьма существенной для его деятельности на троне. Он вступил на престол не только с отчетливо осознанными династи­ческими правами самодержца, но и с идеей службы России на этом поприще, осуществлением личной ответственности за состояние госу­дарственных дел. В одном из позднейших писем Николай писал, что с юности привык руководствоваться чувством долга. «Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает всякое личное побужде­ние, все должно умолкнуть перед этим чувством и уступать ему, пока не исчезнешь в могиле. Таков мой лозунг. Он жестокий, признаюсь, мне под ним мучительнее, чем могу выразить, но я создан, чтобы му­читься». Последняя фраза, если и содержит элемент лицемерия, то со­всем небольшой. В течение долгих лет своего царствования последо­вательно, детально и дотошно пытался он проконтролировать разные сферы государственного управления, навести в них порядок, как и в жизни общественной. Впрочем, стремление выстроить общество по ранжиру оказалось миссией и утопичной, и неблагодарной. Но исходил Николай при этом именно из идеи службы государству и из собствен­ного понимания своего исторического долга как самодержца всерос­сийского.

Вплоть до вступления на престол в кризисном для политической жизни России декабре 1825 г. положение Николая при дворе отлича­лось неопределенностью, можно сказать, двусмысленностью, как и многое, связанное с действиями императора Александра. Если члены императорской фамилии отчетливо представляли, что трон унаследует Николай, то это не было очевидным ни для придворных, ни для сто­личного чиновничества, ни, тем более, для широких слоев дворянства.

В 1812 г. Александр только намекнул младшему брату о высокой миссии, его ожидавшей. В 1819 г. император вполне определенно за­явил в приватной беседе Николаю и его жене, что именно он унасле­дует престол. Отказ Константина царствовать к этому времени был подтвержден последним уже не раз. В 1820 г. цесаревич женился на польской графине И.Гудзинской, и вслед за этим Александр I специ­альным указом внес дополнение к «Учреждению об императорской фа­милии». Согласно ему пополнение династии могло происходить только путем браков ее членов с лицами владетельных родов. Дети, рожденные в граждански законных, но морганатических браках, династических прав и преимуществ не имели. В 1822 г. Александр, получив от Кон­стантина письменное отречение, подписал манифест, которым назна­чал Николая своим наследником. Однако официального объявления его в этом качестве не последовало. Копии манифеста хранились в Госу-

20*

дарственном совете, Сенате и Синоде, а подлинник — в Успенском соборе Москвы. Надпись на конвертах ориентировала на хранение их до востребования самим императором или на вскрытие в случае его смерти. О содержании манифеста знали А.Голицын, делавший копии, императрица-мать и, конечно, Константин. Таким образом, актам о пре­столонаследии Александр I умудрился придать парадоксальный харак­тер посмертных распоряжений. Это способствовало возникновению ди­настического кризиса ноября-декабря 1825 г.

Не менее парадоксально и то, что при жизни брата Николай никоим образом не был приобщен к государственным делам. До 18 лет он во­обще не имел определенных служебных занятий, затем получил для командования инженерный корпус, несколько позже — гвардейскую бригаду, а затем и дивизию. Командуя ими он был недоволен «распу­щенностью» частей, истоки которой, как и братья, видел в походах 1812—1814 гг., якобы испортивших дисциплину в армии. Как истинный артист военного артикула, он много сил положил на «подтягивание» дисциплины — основы благонадежности, чем приобрел заслуженную нелюбовь гвардейцев. Видимо, она была взаимной, ибо за годы нико­лаевского царствования в гвардии произошли разительные перемены. Из средоточия людей образованных, не чуждых литературному и по­литическому творчеству, гвардейские полки превратились в игрушки для парадов.

О неприязни гвардии к нему, о ненадежности столичных полков Николай был прекрасно осведомлен. В силу этого он счел невозмож­ным воспользоваться неопубликованным манифестом 1822 г., когда Пе­тербурга достигло известие о смерти Александра I. В силу этого он так желал получить от Константина формальное и торжественное от­речение в свою пользу, потратил на уговоры и переписку две недели, но желаемого не достиг. Ситуацией кризиса власти воспользовались члены революционного Северного общества, разработавшие в эти дни план государственного переворота. Реализация его совпала с днем офи циальной присяги Николаю I.

Мятеж на Сенатской площади, который Николаи подавил решитель­но и беспощадно через несколько часов после его начала, оказался, тем не менее, одним из наиболее сильных и значимых для него жиз­ненных впечатлений. Розыск по делу и суд над его участниками стали первыми правительственными актами его царствования. День 14 декаб­ря Николай запомнил навсегда, поминая его ежегодно и в письмах, и в беседах. Вспоминались ему «друзья декабристы» и при каждом се­рьезном проявлении критики режима А специально составленная для императора сводка замечаний и суждений участников восстания была, по свидетельству В.Кочубея, всегда под рукой у Николая, и он часто ее просматривал. Копии с нее он дал Кочубею и цесаревичу Констан­

тину. В.О Ключевский считал, что дворянство внушало Николаю I боль­ше страха, чем его старшему брату, и причина этого — события де­кабря 1825 г.

Расправа над декабристами, из которых многие принадлежали к знатным и заслуженным родам, казнь пятерых руководителей и актив­ных участников событий шокировали дворянское общество. За полото летия царствования «просвещенных» монархов оно отвыкло от смерт­ной казни как меры наказания. И сколь ни велика казалась вина мя тежников. в столичных кругах лелеяли надежду на милость императора. Поэтому впечатление от его первого политического деяния оказалось для них весьма тягостным. Правда, вскоре успехи внешнеполитические, совпавшие с первыми годами царствования Николая, несколько его сгладили. На императора даже стали возлагаться немалые надежды

Глубоко личностным, теплым отношением к монарху проникнуты пушкинские строфы, например, 1828 г.: «Его я просто полюбил: он бодро, честно правит нами, Россию вдруг он оживил войной, надеж­дами, трудами». И это тем интереснее, что поэт, безусловно, принад­лежал к кругу тех, кого судьба декабристов глубоко потрясла: среди казненных и сосланных на каторгу — много друзей и знакомых. В со­знании Пушкина событие это, видимо, оставалось актуальным долгие годы. Он продолжал размышлять над свершившимся. Приведем еще одну, более позднюю и зрелую оценку из дневника 1833—1835 гг. Она, похоже, своеобразное оправдание Николая: «Покойный государь окру­жен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14 декабря. Он услышал бы жестокие истины . Государь, ныне царствующий пер­вый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помыш­ления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать» Суждение это, заметим никак не желает вписываться в стереотипное представление о расколе между властью и обществом в годы царствования Николая I.

С.Ф.Платонов справедливо заметил, что Николай вступил на престол без той широты замыслов, которая придавала обаяние первым дням царствования Александра. Безусловно, молодой император не имел и опыта участия в государственных делах, хотя, вращаясь в военной и придворной служилой среде, познакомился с подноготной дел и про­делок чиновных людей разного ранга. Он считал, что время, затрачен­ное на толкотню в приемных и дежурках, где никто не стеснялся перед великим князем, в котором не видели будущего императора, не было потеряно зря: оно стало «драгоценной практикой для познания дел и лиц». «Николай имел возможность взглянуть на существующее снизу, оттуда, откуда смотрят на сложный механизм рабочие, не руководст­вуясь идеями, не строя планов» (В.О.Ключевский).

Он вступил на престол, вдохновленный идеей службы государству, и мятеж 14 декабря преломил реализацию ее по двум направлениям. С одной стороны Николай увидел опасность для собственных прав и прерогатив, а следовательно, с его точки зрения, и для государства в целом со стороны общественных сил, желавших преобразований. Это предопределило отчетливо охранительный характер правления. С дру­гой стороны, «друзья-декабристы» материалами их допросов, записками и письмами на имя Николая сформировали у него представление о необходимости реформ — реформ умеренных, осторожных, проводи­мых исключительно самодержавной властью для обеспечения стабиль­ности и процветания государства.

В первую половину царствования Николай определенно был про­никнут верой во всесилие государственной власти, в возможность для самодержца с ее помощью решить все проблемы, стоявшие перед страной. Истоки этой веры для него заключались в русской государст­венной традиции, основные устои которой, по его мнению, воплоща­лись как в самодержавной доктрине «официальной народности», так и в принципе патерналистской опеки над обществом со стороны отца- императора

С учетом этого вполне логичным выглядит комплекс мер по усиле­нию государственной власти как таковой путем создания оперативно действующих репрессивно-карательных органов (III отделение Его Им­ператорского Величества канцелярии, корпус жандармов). Они при­званы были охранять суверенитет самодержавной власти от поползно­вений общества на его ограничение. Позже идея суверенности само­державия обрела юридическую санкцию в «Основных законах Россий­ской империи» (1832) и правовые гарантии в «Уложении о наказаниях» 1845 г., статьи которого квалифицировали разные формы обществен­ной деятельности и даже инакомыслие как государственные преступ­ления Впрочем, религиозное инакомыслие было возведено в ранг уго­ловного преступления много раньше николаевским указом 1827 г. о раскольниках.

Что же касается отеческой заботы императора о благополучии под­данных, примечательно, например, что номинальной задачей печально известного III отделения считалось «призрение вдов и сирот», а его официальной эмблемой являлся платок, данный в руки служащих для осушения слез вышеозначенных страдальцев. Действительно, среди многочисленных функций III отделения и корпуса жандармов были и выявление злоупотреблений чиновничества, и защита обывателей от них, и поощрение благонравных служащих. Император всерьез считал себя «опекуном порядка и попечителем доброй обывательской нравст­венности» (А.П.Пресняков)

С другой стороны, Николай I пытался подчинить разветвленный и всесильный бюрократический аппарат своему личному отеческому кон­тролю, сделать его послушным орудием собственной политики. Этому призвана была служить целая система отделений Его Императорского Величества канцелярии. Каждое из них являлось весьма полномочным органом «чрезвычайного» управления, действовавшим помимо нор­мальной системы государственных учреждений. Кроме того сложилась практика командирования генерал- и флигель-адъютантов государевой свиты с поручениями самого разнообразного характера: для расследо­вания злоупотреблений чиновников, для борьбы с эпидемиями или для ликвидации последствий неурожаев. Эти командировки — акты прямо­го вмешательства государя в решение конкретных дел и вопросов — способ «явить жителям новый знак непрестанной заботливости и лич­ного внимания его величества к постигающим их бедствиям».

Чрезвычайные порученцы Николая I тщательно подбирались по принципу преданности царю и безусловной служебной исполнитель­ности. Император не сомневался в их способности должным образом разрешить дело, как и в собственной компетентности в различных сфе­рах государственного управления. Она предполагалась как обязатель­ное качество всякого дисциплинированного исполнителя. Николай, по­добно А.Суворову, не допускал «немогузнайства» в делах службы. Од­нако весьма сомнительно, что отсутствие сего качества у порученцев всегда означало компетентность последних.

Наконец, средством подчинения бюрократии контролю со стороны государя были его личные попытки борьбы со злоупотреблениями чи­новников. «Он сам лично ревизовал ближайшие столичные учрежде­ния: бывало налетит в какую-нибудь казенную палату, напугает чинов­ников и уедет, дав всем почувствовать, что он знает не только их дела, но и проделки» (В.О. Ключевский). Впрочем, подобные налеты оказы­вались средством малоэффективным. И взяточничество, и казнокрад­ство продолжали процветать даже в кругу весьма приближенных к Ни­колаю лиц. Приведем лишь один пример, связанный с деятельностью императорского любимца графа П.Клейнмихеля. Будучи главноуправ­ляющим путями сообщения, он руководил строительством Николаев­ской железной дороги. Сооружение ее обошлось в астрономическую сумму 74 млн руб. (Заметим, что постройка в эти же годы альпийских горных магистралей с их сложнейшей системой туннелей стоила много дешевле). Впрочем современники, знавшие качества главного строите­ля дороги, сомневались, что обнародованная цифра реальна. Сам им­ператор говорил любопытствующим о цене сооружения: «Это известно одному Богу и Клейнмихелю». Придворный историограф М.Корф ядо­вито заметил, что денег, истраченных на строительство Клейнмихелем,

зп

хватило бы на то, чтобы довести рельсы не только от Петербурга до Москвы но и до Одессы.

В 1840-х гг. Николай I стал осознавать, что не в состоянии контро­лировать бюрократический аппарат, противостоять взяточничеству и хищениям, добиваться строгого соблюдения издаваемых законов и ука­зов. К этому времени относится грустная констатация им того, что им­перией правит столоначальник. Одним из последних успехов, одержан­ных императором в позиционной борьбе с чиновниками столичных ве­домств, было, по оценке современного американского историка Э.Брукса «Положение о Кавказском наместничестве» (1845) Оно вы­водило наместника из подчинения ведомственным структурам и стави­ло под непосредственный контроль императора. Наместнику придава­лись довольно широкие полномочия в решении региональных вопросов с учетом особенностей политической ситуации, экономического и об­щественного быта территории. Зарубежные исследователи имперской политики России XIX в. оценивают принятие этого положения как по­беду регионалистского подхода к управлению Кавказом и отмечают за­слугу в этом самого императора

Николай Павлович изначально понимал необходимость преобразо­ваний, приспособления к меняющимся условиям экономического и со­циального развития. В реформах, проводившихся в годы его царство­вания, он принимал непосредственное и живейшее участие уже просто в силу того, что считал обязательным личный контроль за всеми более или менее значительными событиями. Среди его министров наряду с послушными исполнителями, главным достоинством которых считалось отсутствие «всезнайства и противоречия», имелись и мыслящие деяте­ли-реформаторы- П Киселев, М.Сперанский, Е.Канкрин. Последний, бу дучи министром финансов и стоя на страже интересов казны не раз противоречил императору по вопросам государственных расходов. И Николай мирился с этим.

Наиболее успешными представляются реформаторские усилия им­ператора и его сотрудников в области экономики. В николаевскую эпоху начался промышленный переворот, охвативший отрасли с раз­витым применением вольнонаемного труда. Последовали правительст­венные меры по развитию инженерно-технического и агрономического образования, положено начало всероссийским промышленным выстав кам и железнодорожному строительству, изданы указы, направленные на постепенную ликвидацию принудительного труда на посессионных мануфактурах В 1837 -1841 гг была проведена реформа, укрепившая финансы России введением в обращение серебряного рубля и умень­шением примерно на треть государственного внутреннего долга. Тем самым оказались приостановлены вплоть до Крымской войны инфля­ционные процессы. Примерно с середины 40-х гг началась либерали­

зм

зация в сфере внешней торговли. Новые таможенные тарифы знаме­новали переход от жесткого протекционизма к умеренному. Это по­зволило заключить новые торговые договоры с основными торговыми партнерами России на европейском рынке экспорта. Показательна ак­тивная роль самого Николая I, оказавшего давление на чиновников ми­нистерства финансов при решении вопросов о смягчении тарифной политики и о строительстве железных дорог.

Менее успешными оказались попытки решения наиболее актуаль­ного и болезненного вопроса о крепостном состоянии, ибо он затра­гивал экономические интересы широких слоев российского дворянст­ва. О последовательности и настойчивости усилии царя в этой сфере свидетельствовали образование в структуре Императорской канцеля­рии V отделения, ведавшего крестьянскими делами, и существование последовательно сменявших друг друга девяти секретных комитетов по крестьянскому вопросу. В них шел поиск вариантов «переходного со­стояния» в отношениях крестьян и помещиков.

Самому Николаю I привлекательной казалась идея официально при­знать основой дворянского состояния факт владения землей, а не ду­шами. При случае он любил поговорить об освобождении крестьян как о своей заветной мечте. Известная мемуаристка эпохи А.О Смирнова- Россет вспоминает как в 1837 г. император на одной из великосветских вечеринок говорил ей о намерении ликвидировать крепостное право, «чтобы оставить своему сыну империю спокойной». Принципиальный подход Николая к проблеме не отличался от того, что лежал в основе всей крестьянской политики времен Александра I: строгая секретность в разработке проектов реформ и отказ от принуждения дворянства к освобождению крестьян.

Все это отчетливо проявилось в связи с разработкой П.Киселевым проекта указа «Об обязанных крестьянах» и его обсуждением и при нятием в 1842 г Автор проекта, с именем которого была связана ре­форма управления государственными крестьянами 1836—1841 гг., рас­сматривал перевод помещичьих крестьян в обязанное состояние как общегосударственную меру безусловного характера При этом крестья­не получали личную свободу а земля оставалась в собственности по мещиков. Предполагалось, что они станут пользоваться земельными наделами за выполнение повинностей, фиксируемых для каждого име­ния особыми документами — инвентарями. Обязанное состояние и представлялось искомой переходной вехой на пути от крепостного права к полному освобождению.

Основные положения проекта вполне соответствовали личным представлениям императора о способах решения крестьянского вопро­са. Но они встретили резкую и раздраженную оппозицию в кругах чи новной бюрократии В этот критический для себя момент сторонники

сохранения крепостного права сумели внушить Николаю сознание связи крепостничества и самодержавной власти В этом убеждал творец государственной доктрины николаевского режима граф С.Уваров. Стар­ший брат цесаревич Константин настаивал на недопустимости «корен­ных реформ» в отношениях между сословиями.

В итоге проект подвергся значительным изменениям к моменту рас­смотрения в Государственном совете. Сама же процедура обсуждения одним из иностранных наблюдателей была названа «печальной сценой комедии» Выступая на заседании государь, определив крепостное со­стояние как ощутимое для всех зло, заявил: «Положение таково, что оно не может продолжаться, но вместе с тем и решительные к пре­кращению его способы также невозможны без общего потрясения».

Закон об обязанных крестьянах утратил свою значимость в деле по­степенной ликвидации крепостничества из-за оговорки, по которой проведение его в жизнь ставилось в зависимость от воли помещика. А абсолютное большинство помещиков освобождения крестьян вооб­ще не желало. Николай отчетливо представлял это и опасался откры­того противостояния дворянства.

При обсуждении указа в Государственном совете один из его членов выразил сожаление о необязательности принимаемого закона и пред­ложил хотя бы ограничить повинности крестьян обязательными инвен­тарями, подтвердив в них указ Павла I о трехдневной барщине. На это последовала незамедлительная и весьма характерная реплика импера­тора «Я конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь как не решусь и приказывать помещикам заключать договоры». За таким откровением стоит не только желание успокоить помещиков, всполошившихся из-за слухов об освобождении крестьян, но и вполне ясное и, видимо, для самого Николая весьма тягостное понимание ограниченности возможностей самодержавной власти.

Впрочем, чиновничья бюрократия крепостнической империи умела нейтрализовать законодательную волю самодержца и иными способа­ми. Так, вышеупомянутый закон об обязанных крестьянах оказалось весьма трудно реализовать. Князь Воронцов едва смог устроить по но­вому закону лишь одно свое село, и то только при влиятельном со­действии министра государственных имуществ П.Киселева, а хотел перевести в обязательное состояние всех своих многочисленных кре­постных. Однако препятствия со стороны центральных ведомств и мест­ных административных структур оказались столь многочисленными и труднопреодолимыми, что он, как и другие желавшие того помещики, от намерения своего отказался.

Аналогичная судьба постигла и ряд других законов Николая I по крестьянскому вопросу: указ 1827 г. об установлении казенного управ­ления над имениями, где душевой надел крестьян был менее 4,5 деся­

тин, и предоставлении таким крестьянам права перечисляться в сво­бодные городские сословия; указ 1847 г. о праве крестьян выкупаться на волю с наделами при продаже имений с торгов за долги. Судьба этих указов чрезвычайно показательна. Оба вызвали негодование гос­под помещиков. Оба встретили множество бюрократических препон на пути действия. Наконец, оба исчезли из законодательства империи, хотя верховной властью отменены не были. Просто во втором издании Свода законов (1848—1849) столь неприятных чиновному дворянству указов не оказалось. В.О.Ключевский по этому поводу заметил: «Бю­рократия, устроенная для установления строгого порядка во всем, пред­ставляла единственное в мире правительство, которое крадет у народа законы, изданные высшей властью; этого никогда не было ни в одну эпоху, кроме царствования Николая...»

Итак, к началу 1840-х гг. от первоначальной уверенности Николая I в неограниченных возможностях самодержца всероссийского в деле управления и преобразования империи, видимо, мало что осталось. По­нимание невозможности справиться со злоупотреблениями и казно­крадством, провести преобразования, которых властно требовала сама жизнь, противостоять неуклонному распространению инакомыслия в разных слоях русского общества, о котором сообщали ежегодные от­четы III отделения, — все это отравляло сознание императора. Подав­ленность настроения Николая, склонность к хандре и ипохондрии, бро­сались в глаза и наблюдательным придворным. Сам царь иной раз жа­ловался на непосильный груз принятых на себя обязанностей. Так, свое­му постоянному корреспонденту Фридриху-Вильгельму он писал; «Я ра­ботаю, чтобы оглушить себя, но сердце будет надрываться, пока я жив».

Разумеется, как человек волевой и прекрасно организованный, он уверенно разыгрывал роль полновластного правителя огромной страны. Декорум благополучия, порядка и силы сохранялся вплоть до крымской катастрофы. Но, видимо, все чаще принятая на себя роль Николаю становилась тяжкой, и, похоже, чем дальше, тем меньше он верил в прочность того порядка, который всеми силами желал поддержать.

В сороковые годы осложнилась и внешнеполитическая ситуация. Постепенно складывалась дипломатическая изоляция России, вызван­ная успехами ее восточной политики в первые годы царствования Ни­колая I. В результате победы над Ираном в 1828 г. России отошла тер­ритория Армении и северная часть Азербайджана. Итогом успешной войны с Турцией стало обретение автономии Грецией и Сербией, были расширены права дунайских княжеств. Собственно российские терри­ториальные приобретения по Адриапольскому миру 1829 г. незначи­тельны. Российская дипломатия и сам Николай исходили из того, что сохранение Османской империи выгоднее, нежели ее разрушение. Такая дальновидность и осторожность вызвали раздражение европей­

ских держав, имевших собственные корыстные интересы в европейских провинциях Турции. Австрийский канцлер К.Меттерних заявлял по этому поводу: «Император посредством денежной сделки, без сущест­венных жертв, окружив себя ореолом великодушия, доказал, что умеет простирать далеко искусство пользоваться ложными положениями».

Гибкость при подведении итогов войны способствовала быстрому восстановлению дружественных отношений с Турцией. Конец 20-х — начало 30-х гг. — время наибольшего влияния России в Османской им­перии. Зримое проявление его — оказание Россией военной помощи султану в 1833 г в связи с кризисом, вызванным восстанием Мухамме­да-Али в Египте, и заключение затем союзного русско-турецкого дого­вора, редакция которого была подготовлена в Петербурге и одобрена Николаем. Договор предусматривал политические консультации сто­рон и военную помощь друг другу в случае угрозы извне или изнутри. Османская империя обязывалась закрывать проливы для военных судов третьих стран в случае вооруженных конфликтов.

Если ближайший сосед Турции в Европе, Австрия, отнеслась к оформлению русско-турецкого союза спокойно, то у Англии и Фран­ции — главных соперников России в «восточном вопросе» — Ункяр- Искелессийский договор вызвал остро негативную реакцию. В после­дующие годы дипломатия этих стран сделала все возможное, чтобы срок русско-турецкого союза не был продлен по истечении восьми лет, предусмотренных при его подписании.

На смену ему пришла система коллективных гарантий безопасности Турции по Лондонским конвенциям 1840 и 1841 гг. Последними был определен иной, менее удобный для России режим проливов. Они ста­вились под международный контроль и в мирное время были открыты для торговых и военных судов всех стран. В военное время проход их определялся по усмотрению Турции. Николай I, санкционируя подпи­сание этих конвенций, по существу, признавал и вопрос о режиме сре­диземноморских проливов, и балканские дела в целом общим делом европейских держав, а не только России и Турции. Однако вряд ли он сам достаточно ясно осознавал международно-правовую значимость подобных соглашений.

Руководя русской дипломатией, император тяготел к архаичным, не соответствовавшим эпохе приемам внешней политики. Он придавал ре­шающую роль личным отношениям правящих лиц. смешивал значение международных обстоятельств и частных писем власть предержащих друг другу, переоценивал значимость династической дружбы, и т. п. Политические потрясения и международно-правовые изменения в Ев­ропе 1830—1840-х гг., связанные с эпохой буржуазно-демократических революций, вызывали у Николая как правило острую и неадекватную реакцию. Он. пытался противодействовать им различными способами,

однако под давлением обстоятельств приходилось идти на уступки: при­знавать законной смену власти во Франции и в 1830 г., и в 1848 г., смириться с крахом системы соглашений 1815 г., с невозможностью реакции на революционные потрясения в пухе конгрессов Священного союза, и т. д. В итоге оставалась лишь изоляция от Европы, охваченной «мятежом и безначалием». Это было подчеркнуто как императорским манифестом (март 1848 г.), опубликованным не только в России, но и в Пруссии, так и разъяснявшей его дипломатической нотой, написан­ной министром иностранных дел Нессельроде. Позиция, занятая рос­сийским самодержавием в отношении европейских событий 1848— 1849 гг., участие русского экспедиционного корпуса в разгроме вен­герской повстанческой армии отнюдь не способствовали преодолению нараставшей дипломатической изоляции страны.

Тем не менее в начале 1850-х гг. Николай I демонстративно проти­вопоставил восточную политику России европейскому политическому миру. Притязая на монопольное покровительство православному насе­лению Османской империи, он явно ошибался, считая, что ни Англия, ни Франция не пойдут на решительную борьбу против традиционного, в эпоху Екатерины II завоеванного, российского протектората над хри­стианскими диссидентами Порты; что австрийское правительство под­держит его притязания в благодарность за подавление венгерских по­встанцев; что династическая дружба с Пруссией является безусловно прочной, несмотря на имевшее место успешное противодействие рос­сийской дипломатии объединительным процессам в германских землях, и т. д. Расчеты эти оказались не более чем иллюзией императора, жив­шего, по словам его немецкого биографа, в мире «династической ми­фологии».

Трагизм положения Николай I вполне ощутил лишь в начале войны, когда стало ясно, что воевать придется в дипломатической изоляции и не со слабой Османской империей, а против коалиции ведущих ев­ропейских держав, и не на Дунае и Балканах, а на российской терри­тории, в Крыму, где почти миллионная русская армия оказалась не в состоянии одолеть 70-тысячный экспедиционный корпус англичан и французов. Суровая муштровка армии подорвала энергию и способ­ность самостоятельного действия отдельных ее тактических единиц в условиях боя, где навыки парадного строя были совершенно бесполез­ны. Выявились крайняя дезорганизация системы снабжения войск, са­нитарной и инженерной частей, архаичность парусного флота и огне­стрельного оружия.

Для Николая военная катастрофа стала личной трагедией. На его глазах рушился порядок, поддержание и охранение которого он считал делом своей жизни. Вспомним его предсмертные слова сыну: «Сдаю тебе команду не в лучшем виде». Вспомним и то, что сами обстоятель­

ства смерти породили сразу же весьма упорные слухи о самоубийстве императора. Они нашли отражение в мемуарах и в исторической ли­тературе как прошлого века, так и в современной.

Развитие событий в Зимнем в последние недели жизни Николая I описано в источниках с интригующей неопределенностью, порождаю­щей различные интерпретации: нежелание царя лечить подхваченную в феврале 1855 г. простуду, не вызвавшую тревоги у придворных ме­диков; явная депрессия и резкое ухудшение его состояния после по­лучения 12 февраля телеграммы о поражении русских войск под Ев­паторией; свидетельства ряда мемуаристов о том, что император тре­бовал яда у своего личного врача; наконец, внезапное и быстрое раз­витие паралича, приведшее за несколько часов к смерти, последовав­шей 18 февраля. Н.Штакельберг в этюде, посвященном загадке смерти Николая I, считал самоубийство психологически допустимым, подчерк­нув, что источники его ни доказывают, ни опровергают. А.Смирнов, ссылаясь на воспоминания адъютанта цесаревича Александра И.Савиц- кого, в очерке «Разгадка смерти императора» безоговорочно утверж­дает, что Николай принял яд. Об этом вполне определенно говорил

А.Левандовский на недавнем тематическом обсуждении в журнале «Ро­дина».

Если принять эту версию, то следует признать, что осудил себя Ни­колай Павлович в конце своего царствования не менее сурово, чем мятежников-декабристов в его начале. А кару избрал более страшную, ибо для верующего христианина самоубийство есть обречение души на вечные муки. Что в сравнении с этим решением безжалостные суж­дения современников, в которых не было недостатка на исходе Крым­ской войны! Русское образованное общество привыкло считать воен­ную силу главным достоинством государства, а военные успехи — си­нонимом его благополучия. Неудачи русского оружия легко порождали возмущение власть предержащими. Даже тонкий, деликатный Ф.Тют- чев, которому принадлежит предостережение почти пророческое по своей сути: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется, и нам сочувствие дается, как нам дается благодать», — и тот отозвался на смерть Николая I эпитафией-эпиграммой:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

На фоне желчной оценки верноподданным, крупным чиновником, почти двадцать лет прослужившим Николаю на дипломатическом по­прище, не столь шокирующей выглядит реакция многолетнего добро­

вольного изгнанника, апостола революции и радикального аграрного передела А.И.Герцена. Получив в Англии весть о смерти Николая, он на радостях напоил пивом завсегдатаев ближайшей пивной и вместе с ними кричал «Ура!».

Заслуживает внимания суждение об умершем императоре В.С.Ак­саковой, представительницы дворянского рода, известного и своей культурой, и своей оппозицией режиму: «Он действовал добросовестно по своим убеждениям: за грехи России эти убеждения были ей тяжким бременем». Возможно, это одна из наиболее спокойных и взвешенных эпитафий государю, тридцать лет самодержавно правившему огромной империей.

Империя в годы его царствования находилась в состоянии неустой­чивого равновесия между старым и новым, и усилия самодержца были направлены на поддержание баланса, на взаимное приспособление ус­тоев старой системы и новаций. Это придавало его действиям проти воречивый и непоследовательный характер. Сознавая необходимость преобразований, он не рискнул осуществить ни одной принципиальной реформы, возможно, из за так до конца и не преодоленного страха перед дворянством, столь напугавшим его восстанием декабристов.

Однако, оценивая итоги царствования, надо отметить, что именно в условиях николаевского самодержавия вырос будущий царь-реформа­тор, уже не испытывавший страха ни перед «дворянской удавкой», ни перед гвардейским переворотом, который тяготел над сыновьями Павла I. Тогда же сложился и слой либеральной бюрократии, убежден­ной, подобно императору Николаю I, в необходимости реформ, в част­ности в ликвидации крепостного права. К концу его эпохи лица, слой этот составлявшие, обладали и необходимыми для преобразований зна­ниями, и определенным административным опытом Не следует забы­вать и того, что признанным их лидером в эпоху Великих реформ стал один из сыновей Николая I — великий князь Константин. Наконец, существует явная взаимосвязь крестьянского законодательства 30— 40-х гг. с принципами реформы 1861 г Административная система, со стояние которой столь критически было оценено самим Николаем в годы военных поражений, оказалась вполне пригодной для реформиро­вания. и поворот на путь радикальных преобразований произошел без серьезных потрясений политического и социального характера.