Александр I

Александр Павлович, восшедший на престол в ре­зультате последнего в истории России дворцового переворота, возможно, более чем кто-либо из со­временников был личностью, вобравшей в себя и преломившей особенности эпохи, ее парадоксаль­но сочетавшиеся противоречия.

Историческое время, в которое старший внук Екатерины Великой, родившийся 12 декабря

1777 г., рос, формировался и готовился унаследовать власть, сложно охарактеризовать лаконично

Рубеж XVIII —XIX вв. — период, когда Российская империя достигла естественных географических границ на Европейском континенте, включая в себя не только значительную часть Азии, но и территории в Северной Америке — русскую Аляску. Но еще не определилось стремление преодолеть хребты Кавказа, а также утвердиться в Средней Азии. Более чем когда-либо ранее она оказалась вовлеченной в евро­пейские дела, существенно влияя на решение проблем большой поли­тики, на поддержание баланса сил на континенте.

Это время, когда шло к закату «осьмнадцатое столетие» — век Про­свещения. Идеи его зримо отразились в истории европейских монархий и, преобразившись в принципы политики «просвещенного абсолютиз­ма» в Центральной и Восточной Европе, способствовали крушению мо­нархии во Франции. Последнее событие нарушило столь ревностно ох­ранявшееся весь век европейское равновесие.

Это эпоха, когда постепенно складывалось понимание того, что ле­гитимная власть обязана основываться на законе, что именно в этом состоит ее главный видовой признак, а не только и не столько в ос­вященном помазании на царство Но одновременно происходила ми­литаризация власти, практически повсеместно, особенно же в Пруссии и России (со времени Павла I).

Наивная вера философов-просветителей во всемогущество разума, в изначальное равенство людей и естественные права личности реали­зовалась в политической практике конца XVIII в. казнью легитимного короля Людовика XVI и жуткими реалиями якобинского террора.

Но удивляться этому не приходится. Весь XVIII в. Россия неуклонно перенимала и усваивала западные технологии, формы организации про­мышленности и государственной власти, систему образования и вое-И питания, культурно-бытовой уклад и европейские языки, новинки моды и модные идеи. Правда, разные поколения русского дворянства раз­лично воспринимали чужую культуру. И отношение к Европе демон­стрировали всякий раз иное.

Во время царствования Петра I русский дворянин ездил на запад (чаще всего не по своей воле) учиться навигации и кораблестроению, артиллерийскому делу и точным наукам — вещам, необходимым для государственной службы. При Елизавете Петровне Европу посещали уже по собственному желанию и в основном затем, чтобы привезти домой новинки парижской моды и обретенный там же галантный поли­тес. В царствование Екатерины освобожденное от обязательной служ­бы дворянство, находясь под обаянием французского вольномыслия, — благо все литературные новинки беспрепятственно попадали в Рос­сию, — поехало в Европу на поклон к философам.

Одновременно с Александром I в активную политическую жизнь вступали два-три поколения свободного от обязательной службы «не- поротого» дворянства. Эта молодежь была воспитана и «французиками из Бордо», и образованными носителями идей Просвещения. А уже подрастали те из них, чьими наставниками стали отцы-иезуиты, появив­шиеся в России при Павле I после официального роспуска ордена и сумевшие убедить романтического русского императора в том, что они лучше, чем кто-то другой, способны воспитывать подрастающее поко­ление в консервативном, верноподданническом духе.

лицизма. Среди будущих декабристов, кстати, многие прошли школу отцов-иезуитов.

Великий князь Александр был отнят бабкой у родителей с момента своего рождения Через два года эта участь постигла и второго сына Павла Петровича и Марии Федоровны — Константина. Екатерина II за­думала воспитать старших внуков, следуя модным и гуманным педаго­гическим принципам эпохи Просвещения, уточняя последние в своей подробной переписке с Гриммом. «Философ на троне», считая собст­венного сына неспособным к роли русского императора и беспокоясь о судьбе престола, желала вырастить в лице Александра просвещен­ного самодержца. И задачу эту, с присущей ей энергией, пыталась раз­решить, поселив внуков при своем блестящем, вольнодумном и фри­вольном дворе. Здесь она могла объяснять подраставшему Александру Павловичу идеи своего «Наказа» или Декларацию прав человека, и здесь же подростки могли стать невольными свидетелями скандальных си­туаций с участием стареющей бабки.

Впрочем в младенческие годы оба внука были устроены в обста­новке, вполне отвечавшей требованиям бытовой и личной гигиены, ко­торые возникли в европейской педагогике эпохи Просвещения и по­степенно начали внедряться в обйход привилегированных сословий^ А нежной бабушке хватало и энергии, и любви, и времени, чтобы не­уклонно, а порой даже мелочно, следить за их воспитанием В 1784 г она составила специальные правила, предписывавшие штату воспита­телей и учителей и принципы умственного и нравственного развития мальчиков, и то, как они должны питаться, и то, как следует их одевать А кроме того, были сочинены специальная «Азбука бабушки» и ряд сказок для внуков, тщательно подобраны книги для «библиотеки Алек сандра и Константина».

Главным воспитателем, надзиравшим за поведением и здоровьем ве­ликих князей, стал граф Н.Салтыков, достаточно ловкий придворный, который в прежней своей должности гофмейстера гатчинского двора наследника Павла успешно посредничал между последним и Екатери ной, умея улаживать периодически возникавшие конфликты. Возмож­но, императрица учитывала, что он окажется полезным в аналогичной роли во взаимоотношениях уже Александра Павловича со своими ро дителями. Непосредственным же воспитателем и дядькой великого князя был генерал Протасов человек старых правил, консерватор, от рицательно относившийся к воззрениям главного учителя Александ­ра — Ф.Лагарпа и к принятой последним системе обучения. Сам Про­

тасов добросовестно и зорко следил за повседневным поведением вос­питанника, отмечая даже мелкие его промахи. В записках своих он не раз жалуется на «праздность» и «лень» великого князя, на его нелюбовь к серьезным занятиям и к «прочному умствованию».

Для обучения внуков Екатерина II пригласила авторитетных и зна­ющих учителей. Математику им преподавал Массон, географию — Пал- лас, знаменитый путешественник и натуралист, физику — профессор Крафт, русский язык и историю — известный писатель конца XVIII в. М.Муравьев, закон Божий и английский язык — протоиерей Самбор- ский, долгое время проживший в Англии.

Отец Самборский весьма шокировал окружающих своим внешним обликом и привычками. Ему, столь привыкшему к условиям европей­ской жизни императрица разрешила носить светское платье и брить усы и бороду, что никак не соответствовало традиционному облику православного иерея. Впрочем, на свои обязанности он смотрел как на священный долг, его влияние на воспитанника (он пробыл при Алек- сандрс не менее 9 лет) безусловно.

Центральное место и ведущая роль среди наставников Александра Павловича принадлежала Лагарпу, появившемуся при дворе Екатери­ны II по рекомендации Гримма Уроженец Швейцарии, демократ и рес­публиканец по убеждениям, с 1782 г. он состоял при великом князе «кавалером» и учителем французского языка Через два года он пред­ставил записку о задачах воспитания наследника престола. Императ­рица ее одобрила. Тем самым Лагарпу была предоставлена полная сво­бода в течение 11 лет вкладывать в голову будущего императора те идеи, которые воодушевляли передовых людей Европы. Сам Александр неоднократно заявлял, что всем что в нем есть хорошего, он обязан Лагарпу

Человек высокообразованный и вдохновленный гуманистическими принципами, Лагарп и в повседневной жизни проявлял честность, пря­модушие, искренность и неподкупность. Это действовало на воспитан­ников не менее сильно, чем содержательная сторона проповедуемых им учений. Лагарп весьма скептически относился к интригам, столь многочисленным при дворе Екатерины. За отказ участвовать в одной из них он и был в конце концов удален от своего питомца раньше, чем это следовало по программе обучения

Республиканец в роли главного учителя и воспитателя будущего властелина самодержавной империи — своего рода педагогический па­

радокс. Впрочем, только с точки зрения потомков, а не современников. Воспитателем графа П.Строганова, одного из друзей и доверенных лиц императора Александра в первые годы царствования, являлся француз Ромм, впоследствии активный участник революции, член Конвента Дети Н.Салтыкова обучались под руководством брата Марата, не одоб­рявшего, разумеется, ярого радикализма одного из лидеров якобинцев.

Будущий император таковыми не отличался. По своим интеллекту­альным возможностям он был человеком «не выше и не ниже среднего уровня» (В.О.Ключевский), склонный, скорее, к восприятию готового знания, чем к действительному «образовыванию» самого себя. Не слу­чайно близкий друг его в юности князь А.Чарторыйский в мемуарах ядовито заметил, что после удаления Лагарпа великий князь не про­читал до конца ни одной книги из списка, составленного его учителем для дальнейшего самообразования.

Система обучения, принятая Лагарпом, носила довольно отвлечен­ный характер, отражая типичные недостатки европейской рационали­стической педагогики эпохи Просвещения, нацеленной на быстрое ус­воение большого числа готовых истин. Он объяснял своим воспитан­никам латинских и греческих классиков, английских и французских ис­ториков и философов; вел речь о могуществе разума о благе челове чества и природном равенстве людей, о справедливости; о договорном происхождении государства и преимуществах республиканского уст­ройства; о нелепости и вреде деспотизма; о гнусности рабства, и т.п. Лагарп любил полемизировать с исторической действительностью, под­бирая подходящие для таких случае примеры, но не учил понимать реалии жизни, не объяснял ее строй и ход. Заметим, что это все го­ворилось и читалось будущему самодержцу в 10—14 лет, т. е. раньше, чем следовало бы. Обсуждаемые наставником политические и нравст­венные коллизии воспринимались как отвлеченные, а может быть, и сказочные сюжеты. Они наполняли воображение мальчика чувствами и образами, не соответствовавшими возрасту.

Подрастая, великие князья искренне привязалась к учителю-идеа­листу. Занятия, которые учили, как чувствовать, как вести себя, кото­рые на все давали готовые ответы, насыщали сознание благими и гу­манными идеями, стали для них своего рода «эстетическим удовольст­

вием» (В.О.Ключевский), развлечением. Но не более чем развлечением. Ученикам не задавались ни научные, ни житейские вопросы, не стави­лись задания, которые надо было бы разрешать самостоятельно Их не учили и не научили думать и действовать. В лагарповой методе обуче­ния, видимо, отсутствовало то, что не столь образованный, но добро­совестный Протасов и называл «прочным умствованием».

Но и такое, весьма несовершенное обучение рано закончилось. Ека­терина II рассматривая Александра как своего прямого наследника, поспешила внука женить, хотя тому не было и 16 лет Впрочем, и не­весте, баденской принцессе Елизавете, только минуло 14 Возможно, императрица стремилась удержать взрослевшего и красивого (в вюр­тембергскую родню матери) Александра от чувственных соблазнов, многочисленных при ее дворе. К тому же бракосочетание великого князя давало пристойный повод удалить Лагарпа, в отношениях с ко­торым возникла трещина после того, как он отказался участвовать в реализации идеи объявления Александра наследником вместо отца.

Обучение будущего императора не получило, таким образом, логи­ческого завершения. Усвоенные им политические и философские идеа­лы, нормы общечеловеческой морали способствовали развитию созер­цательной мечтательности и склонности к умозрительным занятиям. Уже в 1796 г. Александр чувствовал себя усталым, доверительно вы­сказывая ряду близких людей, что мечтает о жизни частного лица где- нибудь поблизости от Рейна

Россия ее прошлое и настоящее, как это ни странно, оказались на периферии содержательной стороны его образования. Даже учитель русского языка и истории Муравьев знакомил ученика в основном с собственными рассуждениями о гуманизме, свободе мысли, законнос­ти, заставлял переводить на русский тех же Руссо, Мабли и пр. Если обращалось внимание на русскую действительность, то чаще всего как на неразумное явление низшего порядка. Но более ее предпочитали игнорировать В результате и русского языка будущий самодержец тол­ком не усвоил. Превосходно владея французским, зная английский с младенчества (его нянюшка была англичанкой), по-русски Александр до конца жизни не мог вести обстоятельного разговора, особенно если предмет обсуждения был сложным.

Это не просто обстоятельство личной жизни но отличительная черта элитной культуры России рубежа XVIII—XIX вв. Образованное русское дворянство в массе своей родным языком владело весьма скверно, предпочитая в обиходе и устный, и литературный француз ский. Франкоязычие образованного русского общества порождало си­туации парадоксальные Будущий декабрист Н Муравьев подростком бежит из дома в 1812 г в действующую армию и, не умея двух слов сказать по-русски, арестовывается крестьянами как вражеский шпион.

Генерал граф Кутайсов, смертельно раненный на Бородинском поле последнюю свою волю выражает на французском. И подобные примерь можно продолжить. Заметим, кстати, что и рост национального само сознания в 1820—1830 гг., и окончательное оформление русского ли тературного языка мало изменили лингвистическую ситуацию в дворян ской среде. Вспомним, что идеальная героиня Пушкина, Татьяна Ла рина, писала письмо Онегину по-французски. А лицо вполне реальное один из ярких лидеров раннего славянофильства Ю.Самарин до семи летнего возраста по-русски даже не говорил. Он и его единомышлен ники, по образованию просвещенные европейцы, впоследствии бралг дорогостоящие уроки у русских профессоров, чтобы в совершенстве овладеть родным языком.

Таким образом, своими затруднениями с русским Александр I не выделялся на фоне современной ему политической и культурной элиты России. И все же ни один из его преемников в этом не был на неге похож. Уже Николай I, его младший брат, говорил по-русски весьма свободно и правильно, что с одобрением отмечал в своих дневниках А.С.Пушкин.

Итак, образование Александра I следует признать не вполне аде кватным задачам управления огромной самодержавной империей. Но для государя не менее значимы и черты характера. Н.М. Карамзин, часто общавшийся с императором в качестве придворного историо­графа, очень любил его как частного человека, но весьма низко ставил как государственного деятеля. Павел Строганов, один из «молодых дру­зей» Александра Павловича, характеризовал его как натуру ленивую и вялую, испытывавшую большое недоверие не только к окружающим, но и к самому себе.

Во времена занятий с Лагарпом будущий самодержец усвоил к тому же систему завышенных критериев оценки людей, чему немало спо­собствовали «покаянные приемы» педагогики его главного наставника. Александру приходилось письменно каяться в дурных и мелких побуж­дениях своих и поступках, объясняя, против каких мудрых добрых истин он погрешил. Оставим в стороне вопрос о том, насколько нелицемер­ными могли быть такие формы раскаяния у мальчика 12—13 лет. Но нормы самооценки и оценки окружающих прочно вошли в его созна­ние. Возможно, заслуживает внимания позднейшее суждение А.Чарто- рыйского относительно того, что Лагарп как наставник был, в сущно­сти, ниже своей репутации.

И все же лицемерию и лицедейству, столь часто и согласно отме­чаемым современниками и историками, Александр I выучился не у Ла- гарпа Развитию этих качеств у гибкого, податливого, не склонного к резким формам протеста подростка способствовала необходимость по­стоянно приспосабливаться к нормам жизни двух разительно отличав­

шихся друг от друга дворов — екатерининского и павловского. А это — два особых мира, каждый со своей системой ценностей и нравственных координат, со своими особыми требованиями. Если в Зимнем главным воспитателем Александра был просвещенный гуманист Лагарп, то в Гатчине его с 1792 г. стал опекать Аракчеев — надежный и преданный дядька-слуга, который пояснял питомцу премудрости армейской тех­ники и выучки, облегчая трудности выполнения жестких норм отцов ского порядка. Доверие к безупречно исполнительному служаке, при­вязанность к нему вполне определились.

Здесь же, в Гатчине, появился и вкус к военному делу, преимуще­ственно к муштровке войск, к почти балетному строю отрепетирован­ных парадов, к совершенным маршам колонн на маневрах. Будучи им­ператором, Александр Павлович немало способствовал распростране­нию прусско-гатчинских системы обучения и дисциплины на всю рос­сийскую армию.

Гатчинский «малый» двор в некоторых отношениях оказался весьма притягателен для Александра: отсутствие пышности, строгая дисцип­лина и отчетливый порядок, выраженная религиозность — все это более соответствовало принципам, внушаемым Лагарпом, нежели ат­мосфера екатерининского двора. Последний в Гатчине критиковали, что также оказывалось созвучным мыслям подростка. Много позже Александр I весьма резко отмечал: «Двор моей бабки испортил воспи­тание во всей империи, ограничив его изучением французского языка, французского ветрогонства и пороков и в особенности, азартных игр».

Влияние гатчинского двора как такового на формирование харак­тера Александра I было сравнительно невелико из-за весьма непростых отношений его с родителями. Они еще более осложнись в связи с планом Екатерины II передать престол непосредственно внуку Тот от открытого соперничества с отцом уклонился, не поддержав намерения бабки. Но недоверие Павла к сыну усилилось и стало доминантой их взаимоотношений.

Наличие двух центров двух школ воспитания сформировало особые черты характера Александра и стиль поведения. Вынужденный приспо­сабливаться к двум жизненным укладам одновременно, он рано при­обрел привычку «жить на два ума», вести всему — манерам, чувствам, мыслям, — двойной счет. Впрочем, возможно, был и третий, для соб­ственного употребления. Курсируя между Зимним и Гатчиной, он на­учился быстро менять обличья и амплуа. Привычка играючи лицемерить превратилась, видимо, в потребность лицедейства. Обозначилось и стремление не показываться тем, кем он был на самом деле. Опреде­лился стиль общения, за который проницательный Наполеон назвал российского императора «северным Тальма». Но наиболее образна ха­рактеристика Ю.Лотмана: «В каждом перевоплощении императора

просвечивал тонкий расчет, но невозможно отрешиться от чувства, что сама способность менять маски доставляла ему, помимо всего, и глу­бокое, «незаинтересованное» удовлетворение».

Годы царствования Павла I оказались самым тяжким периодом жизни Александра Павловича и болезненно отразились на его даль­нейшей судьбе. Вскоре после воцарения отец назначил его военным губернатором Петербурга — главной полицейской властью в столице. По должности он обязан был участвовать во множестве карательных мероприятий, которые одно за другим следовали в отношении верно­подданных. Энергией грубой, жестокой и сильной, необходимой для выполнения такой роли, Александр не обладал и чувствовал себя со­вершенно несчастным. Ни с идеологией екатерининского «Наказа», ни с сентиментальными настроениями мечтательного питомца Лагарпа система павловского деспотизма не имела ничего общего.

В этих условиях и стали еще более прочными и доверительными отношения великого князя с Аракчеевым. Последний умел быть необ­ходимым наследнику престола. «Аракчеев подучивал войска, вверенные командованию Александра; рассматривал за него наиболее трудные дела, по которым Александр должен был постановлять решения; вста­вал до света, чтобы избавить Александра от раннего вставания и т. п.» (А.Кизеветтер). Таким образом, будущий император привык видеть в этом человеке, охотно игравшем около него роль заботливого дядьки, надежное прикрытие, сначала от грозного и неуравновешенного отца, затем от недовольных подданных.

Аракчеевское прикрытие давало Александру возможность преда­ваться идеальным политическим мечтаниям. В 1797 г. в письме Лагарпу изложено желание «даровать стране свободу и тем не допустить стать игрушкой в руках каких-либо безумцев». Себя самого в итоге осущест­вления этой идиллии он видит частным лицом, живущим уединенно вне пределов России.

Однако политическая реальность весьма грубо скорректировала идеальные конструкции. Александр Павлович, гуманист, либерал, «со­зерцательный эстетик в политике» (А.Кизеветтер), на пути к престолу перешагнул через труп отца, к убийству которого оказался, пусть кос­венно, причастен. Он знал о готовившемся перевороте за несколько месяцев. Подозрения Павла в отношении сына, таким образом, имели под собой реальные основания. Руководители заговора, А.Пален и Н.И.Панин, желая обеспечить свою безопасность, долго уговаривали великого князя дать согласие на устранение Павла и установление ре­гентства. Александр колебался, но в конце концов уступил, указав и срок выполнения задуманного — ночь с 11 на 12 марта 1801 г. Правда, с Палена Александр взял клятву, что Павлу Петровичу будет сохранена жизнь. Что это? Проявление политической наивности 23-летнего на­

следника? Привычное лицедейство человека, живущего подвойной сис­теме морали? Сказать определенно невозможно.

События в Михайловском замке в ночь на 12 марта 1801 г. вылились не в отречение Павла, а в безобразную расправу над ним. Этот двор­цовый переворот, завершивший целую эпоху во взаимоотношениях рус­ского дворянства и государственной власти, еще раз обозначил основ­ной их принцип, остроумно сформулированный язвительной современ­ницей: «Власть в России есть самодержавие, ограниченное удавкой».

Насильственная смерть отца произвела на Александра неизгладимое впечатление, отразившись и на политических действиях его как пра­вителя России, и на его личности. Реформы, работа над которыми шла по его почину, оценивались императором и отвергались с оглядкой на «дворянскую удавку», некогда оборвавшую жизнь Павла. Вспомним, что Карамзин открыто намекнул на это обстоятельство в известной записке 1811 г. «О древней и новой России»: «Заговоры да устрашат народы для спокойствия государей! Да устрашают и Государей для спокойствия народов!» Кажется, он был единственным, для кого подобная дерзость осталась без последствий. А.С.Пушкина за картину смерти императора Павла в юношеской оде «Вольность» Александр I преследовал многие годы.

Причастность, пусть и косвенная, к убийству отца, видимо, тяжким грузом легла на его совесть. Для человека религиозного, воспитанного на благородных принципах, привыкшего оценивать свои поступки по лагарповым завышенным критериям, это стало основой бесконечных терзаний. Угрызения совести могли бы, в известной мере, компенсиро­ваться реализацией возвышенных идей, с которыми Александр вступил на престол. Но в силу утопичности своей они не были осуществимы. К концу жизни сознание вины, как отмечают некоторые биографы Александра I, вылилось в болезненное настроение, отмеченное глубо­ким мистицизмом.

В 1801 г. на российском престоле оказался человек, знакомый с передовыми идеями Европы, гуманный, либеральный, но имевший весь­ма смутное представление о стране, которой ему предстояло править и которую желал он освободить. Это был человек противоречивый и вечно колеблющийся. Александр вступил на престол с благими наме­рениями и с отягощенной совестью. И присущая ему двойственность, и уже обозначившийся внутренний разлад усугублялись в первые же годы пребывания у власти, так как в действиях его в качестве импера­тора сразу определился еще один существенный разрыв — «между конституционными идеалами и абсолютистскими правами» (В.О.Клю­чевский).

Предваряя краткое изложение основных политических деяний Алек­сандра I, имеет смысл отметить, что и личностные его характеристики,

и условия времени, и политические обстоятельства, при которых уна­следовал он власть, без особой натяжки можно считать неблагоприят­ными для осуществления системных преобразований, в которых уже нуждалась Россия И четверть века его царствования — череда вех, отметивших постепенное осознание императором названной выше си­туации, поэтапное крушение личных иллюзий, растущее разочарование в собственных возможностях. На ступенях трона акт за актом разво­рачивалась трагедия несостоятельного реформатора, слабого и вечно колеблющегося правителя, талантливого, но неудачливого лицедея. И обстоятельства личной жизни самодержца оказались сопряжены с обстоятельствами жизни российской элиты, где параллельно зрел тра­гический слом — мятеж декабристов, с трагическим поворотом судеб многих тысяч крестьян — насильственным обращением их в военных поселян.

Вступая на престол, Александр I заявил, что станет царствовать в традициях своей великой бабки В этом заключалась известная доля лицемерия, ибо к правлению Екатерины 11, к итогам его он с юности относился весьма критически, хотя идеи «просвещенного абсолютизма» были ему близки. К идейному наследству бабки Александр добавил обо­снование принципов правительственного конституционализма.

Конституционные идеи имели достаточное распространение в дво­рянской среде начала XIX в Выявились и разновидности их. Сущест­вовал конституционализм аристократический представленный проек тами Н.Панина и его единомышленников, предполагавший ограничение самодержавия сановной олигархией. К концу 1810-х годов сформиро­вался конституционализм декабристов — либералов и революционных мятежников. Он предусматривал как минимум образование в России конституционной монархии в результате переворота. Конституциона­лизм правительственный определился в первые годы царствования Александра в результате обсуждения принципов реформ в кружке «мо­лодых друзей» императора. Исходной теоретической посылкой его стало признание монарха носителем государственного суверенитета. Сам конституционный строй понимался как система правовых и поли­тических гарантий существовавшего порядка от потрясений как сверху, так и снизу. Инициатором, активной силой и гарантом введения кон­ституции должна при этом являться исключительно власть государя. Привлечение общественных сил, их политическая самодеятельность не предусматривались. В последнем прослеживается родство царского конституционализма начала XIX в. с политикой «просвещенного абсо­лютизма», главная мысль которого, по образной характеристике В.О.Ключевского, «все для народа, ничего посредством народа».

Для Александра 1 все эти теоретические выводы явились похоже, своеобразной формой преодоления личностного противоречия между

идеалами, с одной стороны, и правами и прерогативами — с другой. В справедливости такого предположения убеждают его настойчивые попытки подготовить и даровать России конституцию. Трижды присту­пали к решению этой задачи- впервые в 1801—1804 гг.; затем после Тильзитского мира с Наполеоном, в 1808—1811 гг.; наконец, в 1815— 1821 гг, когда полная и окончательная победа над Наполеоном в Ев­ропе уже состоялась. Возможно говорить о вполне сложившемся по­литическом курсе, который потерпел неудачу.

В годы первого приступа к реформам основную роль в разработке содержания и очередности преобразований играл «интимный» круг дру­зей Александра, приверженных тем же политическим идеалам, что и император П.Строганов, П.Новосильцов, А.Чарторыйский, В.Кочубей. В своих обоснованиях они исходили не из сложившейся в России со­циальной и политической ситуации, а из теоретических представлений о должном ходе дел в стране. Шел поиск форм, выражавших новые идеи, но приемлемых для российской политической элиты, «невежест­ва» которой друзья имели основания опасаться. Лишь строгая тайна, по их мнению, могла гарантировать свободу творчества. Порядок пре­образований предполагали следующий. Сначала реформировать цент­ральную администрацию, которая рассматривалась как инструмент в руках монарха-реформатора. Затем составить свод законов, который установил бы всю систему правоотношений в обществе. И лишь венцом этих усилий должно стать дарование конституции, подготовленной сравнительным изучением всех уже существовавших «Основных зако­нов». Очертания преобразований определились как грандиозная уто­пия, что вскоре осознали и сами ее творцы.

Из всего запланированного была проведена лишь реформа цент­рального ведомственного управления. Она заключалась в замене кол­легий министерствами и способствовала дальнейшей централизации бюрократического аппарата и усилению контроля за ним со стороны монарха. Что же касалось конституционных планов, то уже к 1804 г. «молодые друзья» Александра пришли к неутешительному выводу о перспективах конституции в России Отметим, кстати, появление в 1803 г. Аракчеева при дворе. Случайным это возвращение не было.

Впрочем, в первые годы царствования Александра I произошла за­метная либерализация общества. Был принят новый цензурный устав, ослабели преследования сектантов (духоборов и молокан), расшири­лась черта еврейской оседлости; право собственности на землю даро­вано всем свободным сословиям Одной из значимых стала реформа школьного дела; в ходе которой сложилась довольно стройная система образовательных учреждений разного уровня. Указом о вольных хле­бопашцах (1803) дворяне получили право отпускать своих крепостных на волю за выкуп.

Однако главная задача — дарование России конституции — не была реализована. Это, видимо, удручало императора, попытавшегося пере­ключиться на проблемы большой европейской политики и успехами в этой сфере компенсировать разочарования первых лет реформ. Впро­чем, виновниками неудач он полагал своих ближайших сподвижников, на которых была возложена основная тяжесть работы над проектами. Так уже в первые годы выявился способ его политических действий, отвечавший созерцательной и ленивой натуре, желанию нравиться раз­ным силам и лицам, стремлению лавировать между ними и уходить от личной ответственности в случае неудач.

В годы второго приступа к реформам (1808—1811) общественная ситуация значительно отличалась от первых лет царствования Алек­сандра I. В политической элите, в широких кругах дворянства уже скла­дывалась оппозиция и действиям, и намерениям императора. Она от­четливо проявилась после заключения в Тильзите не только мира но и союза с Наполеоном. Последнее t/ногими в окружении Александра считалось более позорным, чем все проигранные в 1805—1807 гг. сра­жения. Во главе этой оппозиции стояла сама вдовствующая императ рица. Более широкие слои дворянства выражали недовольство в связи с материальными потерями в результате присоединения России к кон тинентальной блокаде Англии Народ, помнивший церковные анафемы в адрес Наполеона, не мог уразуметь, почему царь стал союзником «врага рода человеческого». В связи с этим отчетливым недовольством и недоумением в разных слоях общества у Александра, по свидетель­ству современников, стал портиться характер появились приступы раз­дражительности, свойственное ему упрямство начало проявляться в не­приятных формах (А.Корнилов).

Нарастание взаимного недоверия и открытой оппозиции создавало атмосферу, малоблагоприятную для преобразований. Задача разработ­ки нового проекта конституции, тем не менее, была поручена импера­тором М.Сперанскому. Александр сформулировал и основную идею плана. Проект «Введения к Уложению государственных законов» (1809) предусматривал разделение власти на три ветви в центральном и в местном управлении; введение европейских норм судопроизводства; расширение политических прав среднего сословия, ликвидацию кре­постного состояния путем постепенного уравнения крестьян в правах с прочими сословиями. По образной оценке В.О.Ключевского, это — «кабинетный опыт русского правительства сделать для своего народа то, что на Западе народы пытались сделать для себя вопреки своим правительствам». Предложенный М.Сперанским комплекс реформ был и вполне последователен, и достаточно умозрителен. Он ориентиро­вался на введение устоев политической и социальной жизни современ­ной ему Европы для которых в России начала XIX в. вряд ли созрели

условия. Именно эту мысль пытался обосновать Н.М.Карамзин в 1811 г., обращая внимание на разрыв реформистских опытов с российской го­сударственной и исторической традицией.

Отличительная черта политики Александра I во время второго тура реформ — отчетливо определившееся стремление сочетать несочетае­мое. Одновременно с возвышением Сперанского в том же 1808 г. в политической элите империи вновь появилась уже достаточно одиозная фигура Аракчеева. «Без лести преданный» граф был назначен военным министром, и Александр не скрывал, что возвышает его, будучи недо­волен генералитетом русских армий в кампаниях 1805—1807 гг. Но это был и ответ императора оппозиционному обществу. Если раньше Арак­чеев спасал его от гнева непредсказуемого отца, то теперь, очевидно, хотелось заслониться им от недовольства двора, бюрократии, более широких слоев дворянства. А.С.Пушкину принадлежит выразительная характеристика этого противостояния двух взаимоисключающих фигур в ближайшем окружении Александра. Встречаясь со Сперанским в 1830-х гг., он говорил последнему: «Вы и Аракчеев : стоите в дверях противоположных этого царствования, как гении Зла и Блага». Спра­ведливым представляется суждение А.Кизеветтера о том, что в 1808— 1810 гг. имела место попытка одновременного осуществления и ре­форм, и успокоения общества. Однако ни одной из этих целей достичь не удалось. Оба царских любимца, хотя и по разным причинам, спо­собствовали дальнейшему росту раздражения и при дворе, и среди бю­рократии.

Либеральные проекты Сперанского вызывали растущую оппозицию в правящей элите. К тому же с его именем связывали императорские указы 1809 г. Согласно одному из них придворное звание стало рас­сматриваться как почетное отличие, а не должность с соответствую­щим жалованьем. Другим устанавливалось, что чины коллежского асес­сора и статского советника и выше могли получать либо обладатели университетских дипломов, либо лица, сдавшие особый квалификаци­онный экзамен

Рост влияния Аракчеева также вызывал озлобление сановных вель­мож. Показательно поразительное равнодушие дворянского общества к тем войнам, которые вела Россия в бытность царского любимца воен­ным министром. Несмотря на присоединение к России в 1809 г. Фин­ляндии, общество отнеслось к Фридрихсгамскому миру неодобритель­но. Возможно, немалую роль в этом настроении сыграла и подчеркнуто высокая оценка императором личных усилии Аракчеева в успехах рус­ских армий в войне со Швецией. Но, может быть ему не в меньшей степени способствовал факт созыва (еще до подписания мира) фин­ского сейма. Александр подтвердил сейму сохранение традиционных прав и привилегий и даровал новым подданным достаточно либераль­

ную конституцию. Разрабатывая ее, М.Сперанский исходил из мысли, что Финляндия — государственное образование в составе империи, а не российская губерния. Княжество объединялось с остальной Россией лишь в лице самого императора, принявшего титул великого князя Фин­ляндского. Впрочем, в эти годы обозначилась и критика дальнейших территориальных приобретений в принципе. В 1810 г. Н.Мордвинов в поданной императору записке обосновывал их ненужность, так как гра­ницы России и без того растянуты, и настаивал на скорейшем окон­чании турецкой войны.

Из всех предложенных Сперанским преобразований государствен­ного управления реализовалось только одно. В 1810 г. был учрежден Государственный совет — законосовещательный орган из лиц, назна­чаемых царем пожизненно. Это придало законотворчеству черты еди­нения монарха и представителей дворян. От идеи даровать стране кон­ституцию Александр вновь отказался. Скорее всего, в связи с обостре­нием отношений с Францией, с ожиданием неизбежной войны с На­полеоном возникла необходимость сгладить некоторые противоречия политического курса, пойти навстречу оппозиции, заключить с нею компромисс. Пожертвовать ради этого Сперанским для Александра было довольно легко в силу прагматичного, холодного, недоверчивого отношения к окружающим людям вообще, а к тем, на кого возлагал он груз задач преобразований, особенно. Сперанский был удален в 1811 г., Аракчеев остался. Более того, в 1810 г. из книги французского генерала Сервана император почерпнул идею создания военных посе­лений как формы расквартирования и содержания армии. Создание их, ставшее впоследствии любимым делом государя, уже тогда было поручено этому близкому и доверенному лицу. Однако война 1812 г. и заграничные походы отодвинули реализацию задуманного на более поздний срок.

Новое возвращение к планам преобразования России относится ко времени, когда эпоха войн с Наполеоном оказалась позади. Этот третий приступ отчетливо свидетельствует о том, что желание освободить Рос­сию, как это понималось самим царем, было не сиюминутным капри­зом, не формой демагогии, а вполне определенным политическим кур­сом, который возобновлялся всякий раз, когда вызов империи извне несколько ослабевал.

Реформаторский импульс очевиден в даровании конституции цар­ству Польскому, в последовавшем в 1816—1818 гт. безземельном осво­бождении крепостных в прибалтийских губерниях. В 1818 г. Алек­сандр I почти одновременно поручает разработать проект конституции П.Новосильцову и проект освобождения крестьян — Аракчееву. О том, что император продолжал лелеять давние свои планы, косвенно сви­детельствует объявленное им в 1819 г. великому князю Николаю Пав­

ловичу решение передать тому престол еще при жизни, самому же удалиться от государственных дел через несколько лет, очевидно, после дарования свободы стране.

Годы последнего приступа Александра I к реформированию были одновременно и периодом небывалого влияния Аракчеева, теперь един­ственного любимца и доверенного лица императора, временем быстро­го увеличения военных поселений, в которых (к 1826 г.) оказалась по­мещена треть армии. Они ознаменовались отступлением от прежних принципов в развитии образования, прекращением поисков самим царем универсального христианства и тяготением его к мистицизму преимущественно православного толка.

Внутренняя противоречивость курса стимулировала дальнейший рост оппозиционности в обществе. У одних вызывала страх информа­ция о готовящихся проектах освобождения крестьян и о введении кон­ституции, у других — усиление охранительства в действиях правитель­ства, всевластие «единственного вельможи» Аракчеева. На рубеже 1820-х гг. наиболее активные элементы реформаторски настроенного дворянства, утратив надежды на царя, склонились к революционным способам преобразования страны.

Между тем современный исследователь проблемы С.Мироненко вполне аргументированно считает, что в 1820 г. Александр I был весь­ма близок к реальному введению в России очень ограниченной кон­ституции. П.Новосильцов подготовил к этому времени проект «Устав­ной грамоты», предполагавший введение представительного строя, фе­деративных принципов административно-территориального устройства, разделение властей в пределах суверенитета императорской власти. Им же был написан и текст царского манифеста о превращении цар­ства Польского в одно из наместничеств России, который должен быть обнародован вместе с утвержденной императором конституцией. Алек­сандр I колебался. Революционные потрясения в Европе, раздраженная критика его действий в русской дворянской среде усиливали типичную для него нерешительность. Дошедшая до него информация о тайных обществах, преследующих цели освобождения крепостных и введения конституции, отнюдь не стимулировала его решимость реализовать уже готовые проекты реформ. Впрочем, донос был оставлен им без по­следствий, если не считать указа о ликвидации Библейского общества и о запрещении масонских лож (1822) Еще более напугал императора бунт Семеновского полка в столице в 1821 г. Известие об этом он по­лучил, находясь в Троппау на конгрессе Священного союза, и заинте­ресованные в известном настроении Александра лица (сначала ав­стрийский канцлер Меттерних, а затем Аракчеев) сумели внушить, что семеновская история — симптом действий сил, готовящих заговор про­тив самодержавной власти.

Все это, вместе взятое, очевидно, и заставило Александра Павловича воздержаться от последнего шага в деле преобразования государствен ного строя. Император не устранился в последние годы жизни от по­вседневных проблем управления, ревизовал многочисленные военные поселения, проводил смотры войск, много ездил по российской про­винции и т. п. Но отказ от реформаторства определился окончательно. Видимо, Александр 1 осознавал что курс который он стремился, хоть и непоследовательно, проводить в течение двух десятилетий, оказался несостоятельным. Политические иллюзии развеялись, а реалии не вну­шали ни радости, ни оптимизма. Благородные цели, во имя реализации которых он некогда дал согласие на устранение от власти Павла I, ока­зались утопичными Разочарование усиливали никогда не исчезавшие нравственные терзания по поводу насильственной смерти отца. И Алек­сандр, давно смирившийся с неудачной личной жизнью, с отсутствием у него прямых наследников, тяжело переживал вполне очевидную не­состоятельность свою как царя-реформатора.

Была и третья сфера усилий, в которой к началу 1820 х гг также обнаружилась несбыточность его надежд, — большая европейская по­литика. Правда, здесь, в отличие от дела внутренних преобразований, Александр знал не только поражения, но и значительные успехи.

Не чуждый актерства любивший лавировать между различными людьми и мнениями, умевший скрывать свои истинные мысли и наме­рения, Александр уверенно чувствовал себя в обстановке дипломати­ческих интриг и переговоров Ему удавалось добиваться успехов в деле создания антинаполеоновских коалиций как в 1805—1806, так и в 1813—1814 гг Блестяще вел он свою партию на переговорах с На полеоном в Тильзите, подписав мир (после серии весьма тяжелых по­ражений) со значительными уступками, но не столь унизительный для России, каким был, к примеру, хотя бы Парижский мир 1856 г. На Эр­фуртском свидании, вновь разыгрывая с не менее блистательным парт нером сцены согласия и дружбы царь сумел уклониться от участия в военных действиях против Австрии. Благодаря письменным и личным контактам с наследником шведского престола, французским маршалом Бернадоттом, Александр добился благожелательного нейтралитета се­верного соседа в 1812 г., хотя в шведском обществе еще сильно было негодование по поводу утраты Финляндии И подобные примеры можно было бы продолжать.

Следует отметить, что император, особенно в первые годы своих занятий проблемами европейской политики, вполне реалистично оце­нивал международную ситуацию. Он к примеру, отчетливо осознавал, что целью борьбы с Наполеоном не может быть реставрация старого режима, а соединенные усилия европейских государств необходимы для возвращения Франции в границы 1792 г. и восстановления нару-

шейного ею континентального баланса сил. Инструктируя своих со­трудников накануне тильзитских переговоров, Александр I определил принципиальную позицию в отношении Османской империи, заключав шуюся в том, чтобы в интересах России не допускать ее полного раз вала, но способствовать дальнейшему ослаблению, поддерживая хри­стианские народы европейских провинций Турции.

Во внешней политике у Александра I были и неудачи. Впервые они обозначились в военных поражениях 1805—1807 гг. При этом выяви лись и весьма болезненное лично для императора отсутствие у него полководческих качеств, и отрицательные последствия его вмешатель­ства в руководство военными операциями. Впрочем, по свойственной ему привычке Александр I обвинил в поражениях командный состав русской армии, полвека не знавшей поражений, и стал считать военные усилия, даже столь напряженные и решающие, как операции Отече­ственной войны 1812 г., не самыми значимыми событиями внешней по­литики. В личной его жизни 1812 г. в итоге оказался лишь тягостным эпизодом, о котором он не любил вспоминать. (А. Пресняков)

Однако результаты военных успехов русского оружия Александр I сумел учесть в свою пользу. В 1813—1814 гг для него открылось ши­рокое поле действий в связи с формированием новых антинаполеонов ских коалиций и определением принципов послевоенного устройства Европы. Это годы безусловных личных успехов Александра у передовых, либеральных, патриотических кругов европейских стран. Русский им­ператор желал нравиться всем, даже обществу побежденной Франции, и действительно стал наиболее популярной личностью в оккупирован­ном союзниками Париже 1814 г.

Однако, строя планы и проекты европейского сотрудничества, об­ращаясь с воззваниями к европейцам, Александр, очевидно не сумел адекватно оценить изменение международной ситуации не в пользу России. Внешнеполитические успехи империи стали слишком очевид­ны. В войнах с Турцией и Ираном Россия приобрела территории на Кавказе. Была завоевана автономия Сербии и дунайских княжеств. В Ев ропе Александр начал распоряжаться наподобие Наполеона. Партнеры по коалициям видели в этом нарушение желанного континентального баланса сил уже со стороны России. Намерение не допускать подоб­ного и ограничить влияние самого Александра I на решение европей­ских дел отчетливо обнаружилось во время Венского конгресса, а затем и при создании Священного союза. Акт Союза был написан рукой Алек­сандра I. Он облек цели этого соглашения в религиозную оболочку, вызвавшую у современников недоумение и даже ложные трактовки. В документе выражалась решимость участников руководствоваться в государственной политике и в международных отношениях заповедями христианской веры. При этом подчеркивался космополитический, уни­

версальный характер последней. Весьма определенно формулирова­лось отрицание общественной самодеятельности и политической ак­тивности подданных христианских монархов. Утопизм заявленного на­мерения был очевиден, и он отчетливо проявился уже на первом кон­грессе Союза (1818), где представители России отстаивали идею при­дания ему общеевропейского характера и расширения компетенции в улаживании и предотвращении международных конфликтов, в согла­совании принципов внутренней политики участников, и т.д. Вполне ре­алистичный прагматик Меттерних сумел перехватить инициативу из рук российского императора и способствовал превращению Союза в ору­дие борьбы монархов с революциями. Впрочем, Союз изначально раз­дирался внутренними противоречиями и в 1822 г. по существу распался в связи с принципиальными разногласиями по поводу национально-ос­вободительного движения в Греции.

Общий итог усилий Александра I в международной политике как он обозначился в последние годы его царствования, вряд ли был для него утешителен. В реальной деятельности Священного союза разру­шилась еще одна его религиозно-политическая утопия, а противостоя­ние держав российской политике в «восточном вопросе» обнаружилось весьма отчетливо.

Итак, к началу 1820-х гг. завершилось противостояние отвлеченных теорий, вдохновлявших Александра Павловича с юности, и эмпиричес­ки усваивавшейся традиции государственного управления. Система ока­залась сильнее личных принципов и амбиций. В подходе императора к проблемам внутренней и внешней политики восторжествовали тра­диционные для российского самодержавия черты. Фоном этого возвра­та была не умолкавшая оппозиция политической элиты и дворянского общества, так или иначе разочарованных императором, обманувшихся в своих ожиданиях

Эти обстоятельства и обусловили уникальную роль Аракчеева при Александре I в последние годы его жизни. Будучи единственным до­кладчиком царю, он ограждал его от возможности услышать нелице­приятные оценки и мнения. Одновременно он был фигурой, на которую преимущественно обрушивались гнев и негодование недовольных по­литическим курсом. Император привычно прятался за Аракчеева, хо­рошо представляя себе, что это за человек, и используя его в своих целях.

Для Александра 1 это годы глубокой депрессии, мучительных реф­лексий, болезненного мистицизма. Видимо, он более или менее отчет либо сознавал, что главная роль на подмостках истории им уже сыг­рана. Отсюда вновь высказанное Николаю Павловичу в 1823 г. желание оставить престол. Неизвестно, задавался ли сам царь вопросом о том. насколько успешно исполнил он свою роль. А некоторых историков

это занимало. Так, А.Кизеветтер считал, что Александр «превосходно сыграл свою роль на жизненной сцене». И все же более справедливой представляется точка зрения Ю.Лотмана: «Один из самых талантливых актеров эпохи, он был наименее удачливым актером».

Возможно, Александр не подходил ни личными качествами, ни склонностями, ни воспитанием для назначенного ему судьбой государ ственного поприща Возможно, его импульсивное юношеское желание никогда не занимать престола несло в себе зерно истинной оценки собственных способностей и сил. Не случайно же проницательный Н.М.Карамзин, близко с ним общавшийся, отмечал: «Едва ли кто-нибудь столь мало ослеплялся блеском венца и умел быть человеком на троне».

И человек этот являл собою личность неординарную, характер «сложный и загадочный» (А.Корнилов). Можно согласиться с А.Кизе- веттером, который в очерке об Александре I писал, что исчерпываю­щую его характеристику способен дать лишь крупный художник. Алек сандр I скончался в Таганроге 19 ноября 1825 г. В стихотворении, по­священном очередной годовщине лицея и написанном за месяц до этого события, А.С.Пушкин, будто предчувствуя завершение жизненной роли Александра, после резких эпиграмм и нелицеприятных характе­ристик дал вдруг умиротворенно-сдержанную оценку императора:

Он человек' Им властвует мгновенье.

Он раб молвы сомнений и страстей

Простим ему неправое гоненье-

Он взял Париж, он основал лицей.