МОЙ ОТВЕТ ОППОНЕНТУ

Недавно в интернете я случайно наткнулся на очень странное на­звание одного материала. Название гласило следующим образом - «Восемнадцатое брюмера Владислава Гросула» и не могло не при­влечь моего внимания, поскольку Владислав Гросул это - я и, понача­лу, пока я видел только название, мне казалось, что речь идет о каком- то розыгрыше или шутке.

Автор рецензии - В. А. Мильчина начинает с того, что ей не понра­вилось применение мною давно известного со времен Карла Маркса приема, когда переворот будущего Наполеона III называется переворо­том 18 брюмера, по примеру того, что было сотворено еще в 1799 г. его дядюшкой Наполеоном I. Я еще продолжал считать, что рецензент шутит, но оказалось, что это далеко не так. Рецензент решила запре­тить мне использование этого словосочетания, хотя не может не знать, что о втором 18 брюмера известно любому историку нашей страны. Она всерьез начала поучать автора, который не одно десятилетие чита­ет курсы зарубежной истории и истории мировой культуры и ежегодно рассказывает своим студентам о французском республиканском кален­даре, который существовал до 1805 г. Рецензенту явно не нравится то, что «налицо плоды очень прочного усвоения наследия Маркса и она заподозрила в человеке, который написал эту книгу скрытого марксиста. Это очень не нравится автору рецензии, и именно с данного эпизода она решила начать свой погром. Я должен разочаровать госпожу Мильчину и прямо ей говорю, что я не являюсь скрытым марксистом, я марксист явный и применял и буду применять слова «второе 18 брюмера в своем курсе, когда я читаю специальную лекцию о революции 1848 г.

Крымская война 3 97

Чтобы дать госпоже Мильчиной дополнительный материал для обви­нений сообщаю, что когда в известные годы в России многие так назы­ваемые обществоведы бросились врассыпную подальше от марксизма, я, наоборот, написал несколько работ в защиту формационного подхо­да и материалистического монизма. Кстати, я достаточно хорошо зна­ком и с другими методологическими подходами, начав изучать их в семинаре Б. Ф. Поршнева еще в начале 60-х гг. Поршнев, как известно, был крупнейшим специалистом по истории Франции, даже более крупным чем госпожа Мильчина, которая специализируется в области русско-французских культурных связей. Кстати, не могу не заметить, что французский язык я начал осваивать еще до рождения моего гроз­ного оппонента, а к русскому зарубежью проявил интерес еще в своей статье 1962 г., посвященной одному из деятелей лондонской колонии А. И.Герцена - М. С. Бейдеману. Госпожа Мильчина тогда, насколько мне известно, только училась читать и писать и, видимо, увлекалась исполнением пионерских песен.

Итак, автор рецензии называет конфузом использование мною бле­стящей работы К. Маркса об известных событиях во Франции. Но это только начало. Госпожа Мильчина видит крамолу и в том, что я назвал Видока префектом парижской полиции, тогда как я должен был его именовать беглым каторжником. Да, когда-то Видок был осужден, но в историю он вошел не как каторжник, а как чуть ли не самый знамени­тый французский сыщик, сыщик реальный, а не надуманный как Шер­лок Холмс или Пуаро. Он, действительно, работал затем в парижской полиции, дослужился до начальника сыскной бригады полиции и по­этому нечего удивляться тому, что русские офицеры с ним контактиро­вавшие во Франции, рассматривали его как префекта полиции и никакой дистанции огромного размера, как пишет рецензент, они не замечали.

Далее госпожа Мильчина перескакивает почти на 500 страниц, ви­димо найдя еще один убийственный для автора книги материал.

кой отсебятины автор книги сюда не привнес, это уже давняя литературная традиция. Например, Я. М. Неверов в воспоминаниях о Т. Н. Грановском, описывая встречи на дому у Фроловых, заметил : «Тут мы познакоми­лись с знаменитою Беттиною, Вернгагеном, Мендельсоном Бартольди, профессорами: Ганцом, Вердером и другими знаменитостями» (Рус­ское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи. Мемуары современни- ков.М., 1989, с. 348). Неверов пишет о Беттине, а не о Е. Арним, потому что так было принято называть писательницу в их кругу. И поскольку Беттина упоминается в книге много раз, именно потому находит отра­жение и в именном указателе, где в скобках указано также - Арним. Ничего смертельного здесь нет. Ведь в книге говорится и о ее муже А. Арниме, и о ее брате К. Брентано. Никакой путаницы здесь быть не может.

Кстати, в своем курсе по истории мировой культуры я читаю спе­циальную лекцию по немецкой литературе первой половины XIX в., где уделяю значительное место немецким романтикам. Это можно прочесть и в изданной мною программе по данному курсу, где есть раздел под названием «Немецкий романтизм» Так что с немецкой ли­тературой я все-таки знаком, думаю, не меньше, чем специалистка по эстетике французских романтиков госпожа Мильчина, внесшая в свою рецензию дух менторства и беспардонности.

Далее в той же рецензии идет такая мелкота, по поводу которой можно разве что пожать плечами. По правде говоря, мне стало стыдно за рецензента. Неужели у госпожи Мильчиной так много лишнего времени и так мало здравого смысла, что она позволяет себе такое не­уемное блохоискательство? Зачем это нужно? Естественно, чтобы по­казать как в книге много ошибок, в действительности, нередко мни­мых и надуманных самим рецензентом. Рецензент явно спешит, чтобы упредить других и сформировать негативное общественное мнение во­круг новой книги. Опять-таки, зачем? Это что, уязвленное самолюбие, социальный заказ или и то, и другое вместе взятое? Но и здесь она просчиталась. На монографию уже появилось много откликов, а на книжном рынке цена на нее всего лишь за несколько месяцев возросла в три раза.

На каком-то этапе оппонентша все-таки спохватилась, почувство­вала, что излишне придирается, но потом все-таки эти придирки стала оправдывать тем, что том пухлый, набит разными сведениями, беско­нечным перечислением людей и т. п. Неужели человек, который счи­тает себя исследователем не понимает как трудно, порой, было собрать эти сведения, ведь речь идет о людях живших, нередко, далеко от России и на сбор материалов о них уходили годы. Действительно, иногда све­дений не очень много, но уже сам факт упоминания о заграничном проживании того или иного героя имеет значение. Я мог не найти не-

Крымская война 399

обходимых подробностей, а следующий исследователь их может об­наружить, отталкиваясь от той или иной фамилии. Пример Иринарха (Я. Д. Попова), который рецензент решила использовать как свиде­тельство того, что Гросулу нечего о нем сказать, крайне неудачный. Как раз об архиепископе Иринархе, прожившем большую жизнь, ска­зать можно многое. Он был видным церковным деятелем и автором примечательного сочинения «О положении православной церкви в Греции». Но в своем разделе о русском церковном зарубежье, первом в светской литературе исследовании такого рода, на что обратили вни­мание другие читатели, но, конечно, не госпожа Мильчина, я, естест­венно, не мог сказать все.

Не нравится ей и то, что я упомянул о встрече С. Д. Полторацкого с известным русским дипломатом А. И. Рибопьером, причем следует за­тем целый каскад вопросов выдвинутых рецензентом, как говорится, ни к селу, ни к городу. Главное выразить недовольство. Недовольство выражается и тем, что Гросул не сказал о Жозефе де Местре как о по­сланнике Сардинского королевства в России. А зачем он должен был об этом говорить? Мильчина даже не знает, что именно Гросул в книге «Русский консерватизм XIX столетия» - первой сводной работе о рус­ском политическом консерватизме, подробно пишет о де Местре и о его дипломатической миссии, миссии человека представлявшего ли­шенного владений сардинского короля. По Мильчиной Гросул вообще сам не знает толком зачем он приводит те или иные сведения. Ну, по­нятно, забыл посоветоваться с таким великим мастером книготворче- ства как госпожа Мильчина. В качестве примера недопонимания мате­риалов им же самим собранных и приведенных в книге берется князь П. Б. Козловский. Но Мильчина и здесь идет по пути натяжек и иска­жений. Если бы автор плохо относился к этому герою, он бы не воз­вращался к нему несколько раз и не писал о том, что он был «признан одним из умнейших людей эпохи, в которой ум не особенная редкость» (с.

поэта Мятлева, восклицая при этом : «Гросул даже поэта Мятлева за­писывает в дальние родственники Пушкина». Но не Гросул изобрел это родство. О нем пишется в вышедшем в 1999 г. четвертом томе био­графического словаря «Русские писатели 1800-1917», с. 196.

Не нравится госпоже Мильчиной и гражданская позиция автора книги, и патриотизм декабристов, и подвижничество Герцена и Огаре­ва. Вообще, она против большого внимания к ним, допуская, как и в других случаях, натяжки и преувеличения. Она считает, что Герцену и Огареву посвящена третья часть книги, тогда как, в действительности, не более десяти процентов. И вот такие преувеличения или преумень­шения в разы характерная особенность этой псевдорецензии. Да, Гер­цену и Огареву уделяется большое внимание и не случайно. Именно им принадлежит заслуга создания российской политической эмигра­ции как организованного течения и они стали центром притяжения для многих русских людей оказавшихся за границей. К тому же, в послед­ние годы внимание к ним заметно поубавилось и автор книги решил рассказать о них с учетом современного состояния источников. Но госпоже Мильчиной душевно ближе прожигатель жизни князь Тюфя- кин. Она явно обиделась за него, отметив, что он в книге лишь упоми­нается.

Пытаясь уличить автора книги в многочисленных ошибках, В. Миль- чина сама их плодит одну за другой. Вот ее слова о Д. Ливен: «... кня­гиня Ливен переехала в Париж не в 1839-м, а в 1835 г., и в салоне ее никоим образом не проповедовались» идеи легитимизма» (с. 332-333), поскольку главным человеком там был Гизо, не имевший никакого от­ношения к легитимизму, но зато имевший к самой княгине Ливен от­ношение гораздо более близкое, чем получается по Гросулу: Гизо был не «завсегдатаем» салона Ливен, а «возлюбленным хозяйки». В одной этой фразе оппонент допускает сразу несколько ошибок и натяжек. Достаточно обратиться к самой книге, где на стр. 118, пишется, что «интересна не только ее жизнь в Лондоне, но и в Париже, куда она пе­реселится в 1835 г.». Гизо, действительно, становится завсегдатаем са­лона Ливен, что нисколько не противоречило их известному сближе­нию. Описывая зарубежное пребывание Ливен, я привлекаю ряд ис­точников и литературных изданий, в том числе и специальную статью Н. П. Таньшиной «Княгиня Ливен и Франсуа Гизо», на которую ссы­лаюсь несколько раз. Все мои источники приведены в книге, оппонент же впротивовес не противопоставляет ничего. Она даже не обратила внимание на то, что о близости Ливен и Гизо я специально пишу на стр. 497 и привожу там сравнение Ливен с Лолой Монтес. Не я также сочинил сведения о связи Ливен и Гизо с легитимистами. Об этом го­ворится в литературе, которая цитируется в книге. Литература вполне репрезентативная. Но если этого мало, могу привести выдержку из

Крымская война 4 О 1

справочного издания. Там в статье о Гизо дословно пишется следую­щее: «В 1838 г. он примкнул к коалиции, составившейся против Моле из легитимистов, части доктринеров, левого центра и династической левой» (Новый энциклопедический словарь. Т. 13, с. 481 (.Человек, ко­торый считает себя специалистом по Франции должен был об этом знать и не бросать необоснованных обвинений в адрес автора, кото­рый, прежде чем писать, мобилизовал многочисленные источники и литературу. Рецензент, как можно понять, не всегда сильна и по своей Франции, а я должен держать в поле зрения все континенты, поскольку мои герои действуют в самых различных странах. Но Мильчина это сознательно замалчивает.

Рецензент не может отрицать гигантского (по ее словам) собранного материала книги и массу упомянутых людей. Но и здесь она находит основания для недовольства. Оказывается книга не может быть исполь­зована в качестве справочника. А разве автор составлял справочник, а не писал монографию? Мильчина упорно ухватилась за упомянутое в аннотации слово энциклопедия, сознательно закрыв глаза на то, что там пишется не об энциклопедии а о «своеобразной энциклопедии». Госпожу Мильчину не устраивает и структура монографии, мешающая ее использовать в качестве справочника. Должен ее разочаровать и в этом отношении. У меня сохранился рабочий план монографии, где при­сутствуют не только главы и параграфы, но и фонарики. Их около ста и поэтому, я не стал их включать в опубликованное содержание, но мысленно придерживался этой композиции при написании тех или иных разделов. Спокойный читатель, а не злопыхатель, способен их заметить без всякого напряжения. Например, в параграфе «Путешест­вия и путешественники» впервые в историографии эти путешествия рассматриваются с точки зрения соответствующих общественно-поли­тических течений. В начале параграфа подается небольшая вводная часть, а затем идет рассказ о тогдашних левых представителях русско­го общества, затем о русских либералах, прежде всего славянофилах и западниках, потом автор переходит к проводникам теории «официаль­ной народности» и консерваторам. Заключает этот параграф внутрен­ний раздел о тех путешественниках, которых автор не смог отнести к какому-либо общественно-политическому направлению. Всего пять фонариков, которые спокойно прослеживаются и без того, чтобы их специально обозначать. И подобный принцип деления характерен и для всех других параграфов. Нужно только спокойно читать, а не за­ниматься крохоборством. Но Мильчина, ухватившись за фразу о том, что ряд путешественников «трудно причислить к представителям какого- либо идейного направления», сразу же строит свою систему. Оказыва­ется, бедный Гросул явно не знает, что делать с такими персонажами. А у меня абсолютно другое мнение. Такие люди были и замалчивать эту категорию путешественников я не могу.

Под обстрел попадают и сразу три параграфа второй главы. Мильчи- на брезгливо пишет о них, категорически подчеркивая, - «далее следует уже одна политика». Не политика, госпожа Мильчина, а общественное движение и, в какой-то степени, политическая история. К Вашему све­дению политическая история такая же наука, как история экономики, культуры и социальных отношений. По-видимому на филологическом факультете Вас этому не учили. В этих параграфах сообщается ряд не­известных прежде архивных материалов, с интересом встреченных нашими латиноамериканистами, специалистами по истории США, а также Италии, Польши и Германии. Никакой политики они там не уз­рели, а увидели результаты многолетних поисков, в том числе и по разработке трофейных архивных дел из РГАСПИ, вывезенных из Гер­мании и до меня практически никем не изучавшихся. Обратили они внимание и наряд других архивных находок. Но В. Мильчиной они не интересны и не понятны. Не разумеет она различий между исследова­тельской работой историка и филолога. Это же все-таки разные науки. По одной из важнейших задач монографии, которая заключалась в вы­явлении конкретных деятелей русского зарубежья, на что ушли годы и годы, рецензент не смогла добавить ни одного имени. Ни одного. Представляю, какие последовали бы громы и молнии, если бы ей уда­лось обнаружить хотя бы двух-трех неведомых мне представителей русского зарубежья. Но она никого не нашла, проявив полное бесси­лие. И это при том, что в этой области имеются определенные резервы и, кстати, прежде всего по проживанию русских людей во Франции. Пренебрежение к этим параграфам, составляющим почти 150 стр., ви­димо, объясняется также и тем, что она там не нашла столь любимых ею опечаток и неточностей. Раз нечего предъявить автору, значит, не суть интересно.

У госпожи Мильчиной иная цель, хотя она признает: «Автор проде­лал большую работу, изучил огромную литературу, работал в архивах «. Вот так, работал в архивах. Могу при этом доверительно сообщить рецензенту, что в архивах я работаю с 1958 г. и не просто работаю, а основательно штудировал и штудирую горы источников. Далее рецен­зент даже позволила себе написать следующие слова: «Гросул выбрал действительно важную тему, и можно только сказать ему спасибо за то, что он продемонстрировал масштабы русского присутствия в Ев­ропе в первой половине XIX века ( кстати, он касается и жизни рус­ских на других континентах, но, разумеется, Европа занимает в книге самое большое место)».

Это все подлинные слова рецензента, но Мильчина не была бы Мильчиной, если бы за этим не последовали новые боксерские удары по корпусу книги. Автор, оказывается, компрометирует важную тему своим стилем изложения. И далее госпожа Мильчина вновь вовлекается

Крымская война 403

в привычную для нее сферу блохоискательства, фиксируя пример не так расставленных запятых или не так написанное слово. Гросул, по ее словам, путает послов с посланниками. Похоже оппонентша читала другую книгу. Разве можно было не заметить целого раздела о русских дипломатических представителях в разных странах (с.99-157) - целых 58 страниц, где подробнейшим образом говорится о послах, посланни­ках и поверенных в делах, также как и о генеральных консулах, консу­лах и вице-консулах. Кстати, в своих лекциях я много лет подряд рас­сказываю студентам о Конвенции 1815 г. по определению старшинства дипломатических представителей, и тут появляется госпожа Мильчина и начинает меня поучать.

В конце своего творения Вера Аркадьевна Мильчина делает роковой вывод, книгу, оказывается, надо было писать иначе (курсив В. Миль- чиной). Интересненькое дело, нелюбезный ей Гросул, который намно­го старше ее по возрасту и которого она упрямо поминает без инициа­лов, называет просто научным сотрудником, хотя он является главным научным сотрудником, то-есть сознательно принижает (то же самое, что назвать полковника капитаном), является автором 11 индивиду­альных и 12 коллективных монографий. Сама же она, насколько мне известно, опубликовала только одну книгу, претендующую на назва­ние монографии, да и та, представляет собой сборник статей. Другими словами, у рецензента нет опыта издания монографических исследова­ний. И при этом по поводу уже вышедшей книги она позволяет себе давать назойливые советы и делать категорические заключения судеб­ного характера. Поистине лучше всех играет в футбол тот, кто сидит на трибунах.

В этой монографии, которая тесно связана с предыдущей книгой автора «Русское общество XVIII - XIX веков», поскольку в ней, собст­венно, идет речь о русском обществе за рубежом, имеется 703 страницы, фигурирует почти три тысячи героев, дается более двух с половиной тысяч сносок и в подготовке которой, говоря словами самой В. Миль- чиной, мобилизован «материал поистине гигантский», естественно, не могло не быть опечаток, неточностей и даже ошибок. Такие большие работы без этого не бывают. Даже Мильчина позволила себе записать следующие слова - «за это автору большое спасибо», когда речь идет о выявлении большого числа русских за границей (вообще, та ли это Мильчина произносит слова благодарности?). Естественно, автор не мог, да и не собирался учесть все издания выходящие на данную тему. Есть пределы физических возможностей. Например, для написания не­скольких страниц о пребывании за границей Ф. И. Тютчева автору вполне достаточно той литературы, которую он привлек, хотя в целом по этому пребыванию написано значительно больше. Такая же картина складывается и по ряду других видных деятелей культуры и науки.

У меня есть и ряд других серьезных замечаний в адрес этой рецен­зии. Но укажу еще одно. Рецензент бросает автору упрек в том, что об условиях выезда за границу и о количестве людей туда направлявших­ся автор пишет только в Заключении. И здесь она тоже серьезно оши­бается. Это один из важнейших вопросов книги и я к нему возвраща­юсь неоднократно. Уже в начале первой главы на протяжении трех страниц я впервые в литературе на основе архивных материалов при­вожу статистические данные о количестве выезжавших за рубеж по годам с указанием их сословной принадлежности (дворяне, мещане, купцы, крестьяне). Упоминаются здесь и те, кто выезжал за рубеж на­долго, и те, кто находился там короткое время (с. 23 - 25). И позднее говорится об изменении условий выезда и количестве выезжавших за рубеж и после революций 1830 и 1848 гг., и после 1856 г.(с. 172, 268, 651-652 и др.). Как можно было это не заметить? Или автор плохо чи­тала книгу, или сознательно искажает ее содержание.

Ставя вопрос о русском зарубежье XIX в., В. Мильчина так и не от­ветила, почему при наличии сотен книг по русскому зарубежью XX столетия, первая книга о зарубежье предшествовавшего века вышла только сейчас. Почему эта задача раньше даже не выдвигалась. Миль­чина сознательно мельчит, уводит читателя от главного, от важнейших проблем книги. Могу прямо сказать, что до меня русское зарубежье первой половины XIX века представлялось бесформенной массой и считалось в исследовательском плане неподъемным. Я предложил свою систему исследования, другие могут предложит иную. Первым всегда трудно, не только потому, что нужно искать неведомые пути и источники, но и потому, что идущие за ним вторые, третьи, десятые, сотые, нередко, заявляют о себе методом критики и даже критикантства. Видите ли, первый не заметил, а я узрел, первый пропустил, а я нашел, первый, вообще, плохо думал, а я соображаю как надо. Ну и сообра­жайте, на двоих, на троих, на сколько угодно. Желаю удачи. Только не превращайтесь в литературных киллеров. Это не очень эстетично. С подлинным верно

В. Я. Гросул Hw. Kommunar-press. ги.

2009г.