КРЕПОСТНОЕ ПРАВО, КРЕПОСТНОЕ СОСТОЯНИЕ ИЛИ ТОЛЬКО ФЕОДАЛЬНАЯ ЗАВИСИМОСТЬ?1

Квопросу о личных отношениях между крестьянами и боярами в Дунайских княжествах в первой трети XIX века

Историки-исследователи неоднократно останавливались на вопросе о крепостном праве в Молдавии и Валахии, многие десятилетия поро­ждающем оживленные дискуссии.

Неоднократно в центре различных исследований находился тот или иной переломный момент молдаво-валашского феодализма, будь-то оформление крепостного права в конце XVI - середине XVII века, ре­формы К. Маврокордата, Органический регламент и т. п. Каждый из этих периодов характерен особыми, специфическими условиями, по­влекшими за собой изменение или фактического или юридического положения крестьян или то и другое, вместе взятое. В последнее время, ^[17]

например, внимание советских историков вновь привлекли реформы К. Маврокордата в Молдавии, при оценке характера некоторых были высказаны различные точки зрения. Ф. А. Грекул в своей монографии, посвященной истории аграрных отношений в Молдавии XVI-XV1I вв., неоднократно подчеркивает, что после 1749 года, когда в Молдавии принимается основной закон К. Маврокордата о крестьянах, крепост­ное право продолжало существовать и юридически и фактически¹. Д. М. Драгнев в двух своих крупных статьях доказывает, что молдавские крестьяне - после реформы К. Маврокордата получили право перехода^[18][19]. Интересно отметить, что в советской литературе уже неоднократно высказывалось мнение о том, что крепостное право в Молдавии и Вала­хии, а затем Румынии существовало вплоть до крестьянской реформы 1864 года.

В предлагаемой статье основное внимание обращается на положе­ние крестьян Дунайских княжеств первой трети XIX века - период чрезвычайно важный для понимания не только тех тенденций, которые наблюдались, впоследствии, но и для уяснения ряда спорных вопро­сов, касавшихся XVIII века. Для того чтобы разобраться в существе проблемы, необходимо выяснить положение крестьян, как до принятия Органического регламента, так и после того, как он начал регулировать

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?2 1 отношения между крестьянами и боярами. В случае, если нам удастся определить суть этих отношений и их характер накануне и после рег­ламента, мы сможем с достаточной достоверностью характеризовать те процессы, которые имели место вплоть до крестьянской реформы 1864 года в Румынии, ибо последующие юридические постановления мало изменили начертания Органического регламента.

В самом начале XIX века положение крестьян Дунайских княжеств почти не изменилось со времени второй половины XVIII века. Основные законоположения, определявшие личные отношения между крестьянами и боярами, оставались прежними, а если и появлялись новые законы, то они весьма незначительно меняли существо дела.

15 апреля 1803 года господарь Ал. Морузи отмечает пожелание бояр воспрепятствовать крестьянам Молдавии переходить из одного имения в другое и поддерживает бояр в этом отношении². Проходит более двух десятилетий, и это стремление бояр оформляется со всей откро­венностью. В апреле 1827 года издается закон, в котором отмечается, что: «Жители, находящиеся на боярских, монастырских и других по­местьях, не могут уходить без разрешения хозяина (ну пот авя вое а се ридика фэрэ воя стэпынулуй)»³. Естественно, что первый вывод, который напрашивается при ознакомлении с этими положениями, не вызывает никакого сомнения. Крестьянин в Молдавии не имел права перехода и, видимо, являлся лично зависимым от боярина, ибо без его разрешения он не мог переходить на другое место. Более того, рассуждая дальше, можно утверждать, что в Молдавии существовала личная зависимость крестьянина от боярина, свидетельствовавшая, при наличии закона, о господстве крепостного права. Однако и первое и второе заключения являются более чем преждевременными. Ознакомление со множеством

других материалов приводит нас к противоположному выводу. При этом возникает серия самых непонятных на первый взгляд парадоксов, причину которых, естественно, необходимо будет исследовать.

Для того, чтобы читатель сам мог убедиться во всей сложности и противоречивости данной проблемы, мы довольно подробно разберем ряд неофициальных документов, а также привлечем материалы, вы­шедшие из государственных учреждений.

В конце XVIII века, особенно после 1791 года (Ясского мира), мол­давские крестьяне массами переселялись на земли, между Бугом и Днестром, вошедшие в состав России. Российские помещики, которые испытывали острую нужду в рабочих руках, предприняли попытки за­крепостить их, попытки, нередко завершавшиеся успехом. Крестьяне подают многочисленные жалобы, по-видимому, дошедшие до импера­тора Александра I, который в 1803 году поручает их расследовать, причем поясняет, что если отпустить крестьян, то помещики останутся без рабочих рук, и это особенно нежелательно, ибо помещики-иностран­цы, призванные при Екатерине II. Александр I советует быть снисхо­дительным, чтобы выгадали и помещики и крестьяне"'.

Для выяснения такого важного вопроса обратились к переселенцу из Молдавии С. Стурдзе, принадлежавшему к боярскому роду и нахо­дившемуся на русской службе. Он составил обширную записку о кре­стьянах Молдавии, которая начинается следующими словами:

«Крестьянин в Молдавии - свободен, так же как в Германии» (Allemagne)^[24][25]. Германия в то время не была единой. Во многочислен­ных ее государствах были различные категории крестьян. В Помера­нии (Прусское государство) Фридрих II еще в 1763 году провозгласил освобождение крестьян от крепостной зависимости, однако, фактиче­ски акт ничего не изменил. В Западной Германии были и свободные крестьяне, и крепостные, и различные средние категории между ними. По-видимому, Стурдза подразумевает под свободой формальную сво­боду, юридическую.

«Собственник не может воспрепятствовать крестьянину, живущему на его земле, переселиться в другое место (se transporter ailleurs), но село, жителем которого он является, ему может помешать и потребовать его отовсюду, где его найдет»³.

Это чрезвычайно интересное и важное замечание. Далее Стурдза пишет, что все это происходит потому, что село отвечает за уплату госу­дарственных налогов. Селу полагалось уплатить определенную сумму, раскладывавшуюся по семьям, в зависимости от их благосостояния,

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?2 3 таким образом, если кто-то уходил, то общая сумма не уменьшалась и на каждую семью падал еще больший налог.

«...Ясно, что от подобного образа действия (от раскладки налогов по семьям. - В. Г.) не может быть ни притеснения, ни несправедливо­сти и что молдаванин широко (amplement) пользуется своей граждан­ской свободой (liberte civile)». Стурдза также указывает, что крестья­нин не является прикрепленным к земле (attache a glebe)¹, но должен давать или оплачивать боярину десятину.

«Господин (seigneur) не имеет права ни наказывать крестьянина своего села, ни судить его, это право, которое принадлежит только правительству и исправникам, назначенным правительством, если, коне­чно, крестьяне не пожелают сами, чтобы он был судьей между ними»^[26][27].

На основании записки Стурдзы можно сделать следующие выводы: во-первых, по закону боярин не имел права запретить крестьянам, проживавшим на его землях, переселяться, во-вторых, боярин не имел личной власти над крестьянином, в-третьих, государство через общину препятствовало переходу крестьян, в-четвертых, крестьянин не считался прикрепленным к земле, но, находясь на боярской земле, уплачивал десятину и отрабатывал барщину, являясь феодально зависимым.

Важно отметить, что сразу после составления этой записки было окончательно запрещено закрепощать крестьян на вновь присоединен­ных к России землях, что, впрочем, было также следствием решения (в июле 1801 года) Александра I отменить раздачу крестьян помещикам в собственность^[28].

Обратимся к другим замечаниям очевидцев. «Молдавский крестья­нин - свободен. Он может торговать внутри страны, может владеть землей на свое имя или быть ее собственником. Только цыгане явля­ются рабами (esclaves)»^[29]- писал неизвестный русский автор.

Того же мнения придерживается и декабрист В. Ф. Раевский, рас­сказывая о населении только недавно присоединенной Бессарабии. «Природные жители - молдаване, все без изъятия свободны и пользу­ются почти теми же правами, какими пользовались некогда крестьяне русские (до утверждения крепостей), но цыгане составляют класс рабов на том основании, на каком находятся ныне наши господские крестьяне, с тем различием, - что цыгане продаются гораздо дешевле»^[30].

Поскольку в первое время после присоединения Бессарабии к Рос­сии в 1812 году положение бессарабских крестьян мало отличалось от

положения крестьян Молдовы, то интересно отметить, что среди зако­нодательных актов, посвященных в той или иной степени царанам Бес­сарабии после 1812 года, нет ни одного, где бы отрицалось их право на переход. И «Устав образования Бессарабской области 1818 г.», и «Поло­жение о царанах 1834 г.», и «Нормальный контракт 1846 г.», и многие другие юридические постановления признают личную свободу царан и предоставляют им право перехода. «Царане, где бы они ни были посе­лены, принадлежат к свободным сельским обывателям и пользуются личными правами оных по силе законов о состоянии статей 661 - 669-й («Св. зак.» т. IX)...¹ », - отмечается в «Выписке из журналов Государ­ственного Совета за 1847 г.».

О положении крестьян Молдавии и Валахии имеется множество других замечаний современников. Например, Бестужев-Рюмин писал, имея в виду оба княжества: «Хотя цыгане и суть подвластны, но не есть совершенна крепостные. И потому властны переменять господ своих и владельцев. Переходя или лучше сказать перебегая к тому по­мещику, у которого предпочтительно тому еще наиболее захвачено та­ковых. И потому цыгану, яко даннику, удобнее тогда платить поло­женный на него податок»^[31][32].

У нас есть определенные основания считать, что под цыганами ав­тор подразумевает крестьян вообще (может быть, здесь сыграла свою роль близость названий цыган и царан). Дело в том, что господские цыгане были полностью крепостными, причем они не имели обычно земли, а были слугами. Если здесь термин цыгане указан в полном смысле этого слова и они не являются, по словам автора, «совершенно крепостными», то остальные крестьяне тем более не являются крепост­ными. Если же под цыганами нужно понимать всех крестьян, то значит последние не были крепостными полностью.

Оставил свои свидетельства о положении молдаво-валашских кре­стьян и английский консул в княжествах Вилкинсон. «После их осво­бождения (имеются в виду реформы Маврокордата. - В. Г.), - писал он, - крестьяне не имеют постоянного и обязательного места жительства, они обладают полной свободой менять место после выполнения их обязательств (engagements) перед хозяевами»’.

Серию подобных частных замечаний можно было бы продолжить, но думается, что будет достаточно, если мы их завершим документом официального характера. В 1832 году в одном из таких документов отмечалось: «По древним постановлениям и обычаям страны жители

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?2 5 княжеств всегда имели возможность (au avut sloboda voie) перехода с одного места на другое; подобное право перехода никогда и ни по од­ному постановлению не было нарушено...»¹.

Таким образом, противоречивость различных свидетельств сейчас стала особенно рельефной. Через каких-нибудь пять лет после опубли­кования закона 1827 года, который, по мнению румынского историка Раду Россети, только подтвердил законы 1741 — 1742 гг., запрещавшие переход крестьян^[33][34], в других материалах официального характера не только говорится о том, что крестьяне всегда имели возможность пе­рехода, но и без всяких оговорок отмечается, что не было ни одного постановления, которое препятствовало бы этому переходу. Следова­тельно, перед нами один из довольно нередких исторических парадок­сов, понять причины которого очень трудно. Если в Валахии право пе­рехода было незыблемым и долговечным, то в Молдавии мы уже от­метили несколько (1741 - 1742, 1803, 1827 гг.) актов, которые это пра­во не просто ограничивали, а целиком отменяли, если (отвлекаясь от тех свидетельств, которые мы приводили) оно вообще существовало, по крайней мере, в XIX веке.

Естественно, что сразу появляется необходимость выяснить причину столь странной и прямо бросающейся в глаза противоречивости, которая многие годы будоражит умы историков и тем самым предопределяет многочисленные дискуссии. Одни исследователи, беря во главу угла документы, воспрещающие переход крестьян, утверждали о наличии в Молдавии крепостного права, другие, оперируя материалами противо­положного характера, доказывали обратное. Однако, как бы мы ни старались, при помощи одних только юридических документов вряд ли возможно разобраться в существе вопроса. Тот факт, что, с одной стороны, существуют документы, воспрещающие переход, а с другой - свидетельствующие о его наличии, может отразить некоторые проце­дурные вопросы, характерные для Молдавии и Валахии того времени. Дело в том, что законы, принятые одним господарем, не всегда были действенными при другом господаре. Вместе с тем, господарей на гра­ни XV111-X1X веков было значительно больше, чем актов, запрещаю­щих переход крестьян (господари, как известно, менялись очень часто в то время). Возможно, что в период правления некоторых господарей, если не принимался закон, воспрещающий переход крестьян, последние обладали правом перехода. К этому вопросу мы можем подойти и с другой стороны, а именно, со стороны фактического положения крестьян. Наличие нескольких актов, запрещающих переход крестьян, может свидетельствовать о том, что фактически закон не выполняется и кре-

стьяне, если не свободно, то с определенными препятствиями могли уйти со своего насиженного места. Если бы крестьяне были прикреп­лены к земле или к личности боярина, то навряд ли нужно было бы не­сколько раз юридически оформлять это прикрепление.

Таким образом, если учитывать обычаи того времени, то, возмож­но, в период правления некоторых господарей крестьяне имели право перехода. Если же считать что законы, принятые в период правления одних господарей, распространялись и на следующий период, когда правили новые господари, то сразу же появляется необходимость оп­ределить фактическое положение крестьян.

Прежде чем перейти к рассмотрению фактического положения кре­стьян, мы несколько подробнее остановимся на некоторых аспектах их положения юридического. Дело в том, что хотя до сих пор юридичес­кому положению крестьян уделяли большое внимание, даже более того, это внимание можно назвать чрезмерным, но концентрировалось оно главным образом на праве перехода крестьян, остальные права крестьян как-то оставались в тени. Право перехода - фактор весьма важный для определения положения крестьян, но он не является достаточным, ибо не может характеризовать всю сложность и многообразие этого поло­жения.

Ф. Энгельс в своей работе «Положение рабочего класса в Англии», работе, которую очень высоко ценил В. И. Ленин, сравнивает положе­ние английского рабочего с положением крепостного сакса 1145 года. Естественно, что при этом сопоставлении Энгельс видимо старался использовать наиболее характерные сравнительные факторы, способ­ные показать существо того или иного состояния. Ф. Энгельс пишет, что «Крепостной был glebae adscriptus прикреплен к земле... Крепостной обязан был предоставлять господину jus primae. noctis, право первой брачной ночи... Крепостной не имел права обзаводиться собственностью, и все, что он имел, могло быть отнято у него помещиком... Отношение крепостного к помещику регулировалось законами, которые соблюда­лись потому, что соответствовали обычаям, регулировались и самими обычаями... Помещик не мог оторвать крепостного от земли, не мог его продать без земли, а так как почти вся земля была неотчуждаемой и капитала не было, то помещик вообще не мог продать крепостного... Крепостной был рабом участка земли, на которой он родился... Суще­ствование крепостного обеспечивалось феодальным общественным строем, в котором каждый имел свое определенное место... Крепост­ной отдает свою жизнь господину во время войны...»^[XXXV].

Примерно в таком же положении находились в начале XVI века и крепостные крестьяне Германии, о которых Ф. Энгельс писал уже в

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?2 7 другой своей работе - «Крестьянская война в Германии». «И не только собственность крестьянина, но и его личность и личность его жены и дочерей были подчинены произволу господина. Господин пользовался правом первой ночи. Он мог в любой момент, когда ему вздумается, бросить крестьянина в темницу, где того в те времена ждали пытки с той же неизбежностью, как теперь ждет арестованного судебный следо­ватель. Он забивал крестьянина насмерть и, если хотел, мог приказать обезглавить его»¹.

Таким образом, Ф. Энгельс показывает в своих работах основные права феодалов и крестьян в средневековой Англии и Германии. По­пытаемся их сравнить с соответствующими правами молдаво- валашского крестьянства.

Ф. Энгельс начинает свое сравнение с прикрепления к земле. Это действительно был важнейший фактор крепостной зависимости, но, как видно, не единственный. То есть нельзя приравнивать прикреп­ленного к земле (особенно, если это прикрепление зависило не от фео­дала, а от государства) к прикрепленному к личности помещика. Это не одно и то же. Вопрос о прикреплении молдаво- валашских крестьян к земле мы рассмотрим впоследствии, он не является для нас самым важным, ибо нас интересует проблема крепостного права и крепостного состояния. Если даже молдавский и валашский крестьянин и был при­креплен к земле, а в остальном не был подвержен специфически кре­постническим институтом, то он не был крепостным.

Далее Энгельс пишет о праве первой ночи. Этого права ни в Мол­давии, ни в Валахии не было. Не имел права помещик и забирать соб­ственность крестьянина, если, конечно, тот выполнял свои обязанно­сти и не был должником боярина. По своей же прихоти боярин не мог по закону ничего забирать у крестьянина. Вместе с тем молдаво-валаш- ский крестьянин имел право обзаводиться собственностью, мог, на­пример, покупать землю¹. Ни в Молдавии, ни в Валахии в XIX веке боярин не имел права продавать крестьян ни с землей, ни без нее, не имел права разделять крестьян, отделять детей от родителей, мужа от жены, как это было при особенно уродливом развитии крепостничест­ва, например в России. В Молдавии и Валахии в начале XIX века не было армии (существовали только небольшие отряды охранников раз­личного рода). Поэтому крестьянин не мог определяться в рекруты и быть обязанным проливать кровь или отдавать свою жизнь в процессе многочисленных войн. В то время молдавские и валашские крестьяне могли стать солдатами только добровольно (например, пандуры в Ва­лахии или добровольцы периода русско-турецких или австро-турецких

войн). Так что из всех характерных для крепостного права атрибутов, о которых говорит Ф. Энгельс, мы оставили под вопросом только при­крепление к земле, но, как уже отмечалось, если даже крестьяне Молда­вии и Валахии и были прикреплены к земле, они не были крепостными, не были прикреплены к личности боярина.

Мы можем продолжить дальше сравнение молдаво- валашских кре­стьян с крепостными. И в Молдавии, и в Валахии, и в Бессарабии кре­стьяне для того, чтобы вступать в брак, не должны были получать раз­решения боярина. Хотя по своему имущественному положению мол- даво-валашские крестьяне были на одном из последних мест в Европе, вместе с тем выполнять обязанности перед боярами, отбывать барщи­ну, платить оброк и различные другие феодальные повинности должны были только совершеннолетние мужчины; женщины и дети по закону к ним не должны были привлекаться¹. Что же касается перечисленных повинностей, то они были ограничены законом. В Молдавии можно отметить, например, законодательство А. Морузи 1805 года или зако­нодательство И. Стурдзы 1828 года относительно земельных наделов, в Валахии уложение К. Караджа 1818 года, установившее 14 дней рабо­ты в год, и другие, тогда как норма работы крепостного определялась государством далеко не всегда^[36][37].

Если коротко остановиться на всех трех видах зависимости крестьян: личной, судебно-административной и поземельной, то можно заметить, что по крайней мере по закону, или, точнее, при изучении многих за­конов, мы не можем говорить о личной зависимости крестьянина от боярина. Мы не можем говорить и о судебно-административной зави­симости крестьян от бояр, ибо судили крестьян специальные суды, эти суды разбирали и тяжбы между крестьянами и феодалами, админист­ративной же властью обладали государственные органы. Что касается поземельной зависимости, то хотя она и имела место, ибо громадное большинство земельных массивов находилось во владении феодалов, но была очень своеобразной.

Во-первых, крестьяне, как уже отмечалось, имели право покупать землю и хотя и редко, пользовались этим правом.

Во-вторых, поскольку земля вначале еще не представляла той цен­ности, которую она получает впоследствии, то, например, в Валахии в начале XIX века земельные участки крестьян были формально неогра­ниченными, ибо законов, ограничивавших пользование крестьян землей, в Валахии в то время не было. Барская запашка в Валахии была чрез­вычайно незначительной, и обычно все земли, подвергавшиеся обра-

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?2 9 ботке, были в крестьянском пользовании. В Молдавии в начале XIX века уже начинается ограничение прав пользования землей, но земель­ные участки крестьян были еще обширными, и далеко не все земли, которые полагались им, использовались.

В-третьих, необходимо отметить особую роль государства в Мол­давии и Валахии. В Валахии доходы, которые получали бояре от госу­дарственных должностей, значительно превосходили доходы от их имений. В Молдавии, где бояре больше занимались своим хозяйством, доходы от государственных должностей также были большими, чем их поступления от имений¹. Таким образом, доходы от земли в большей степени поступали государству, то есть боярскому классу в целом. Но так или иначе, крестьяне находились в поземельной зависимости от бояр.

Поземельная зависимость влекла за собой обязанности крестьян перед боярами: барщину, оброк, различные другие повинности, что в конечном итоге делало крестьян феодально зависимыми. Учитывая тот факт, что государственные налоги значительно превосходили обязан­ности перед боярами в их имениях (по данным румынского историка С. Колумбяну, в три-четыре раза)^[38][39], то, вероятно, и зависимость от го­сударства была большей, чем от боярина. Как можно было заметить по записке Стурдзы, община могла препятствовать переходу крестьян. Так что при учете всех взаимопереплетающихся обязанностей перед боярином-собственником земли - и перед государством и фактическим его орудием - общиной, мы можем прийти к выводу, что таким образом крестьянин мог быть прикреплен к земле, причем главным образом за счет его зависимости от государства. О личной зависимости от бояри­на мы опять-таки говорить не можем.

До сих пор основное внимание мы обращали на юридическое по­ложение крестьян. Действительность, конечно, была значительно сложнее. Несоблюдение юридических норм было в то время явлением широко распространенным. Однако, если одни постановления не вы­полнялись совсем или почти не выполнялись, то другие получили по­всеместное признание. У нас есть немало данных о покупке крестья­нами земли, о переходе их в города, о записи в другие сословия и т. д., то есть существуют множество подтверждений пользования крестья­нами предоставленными им правами. Вместе с тем, имеется огромное число различных документов, свидетельствующих о злоупотреблениях властей, бывших явлением вполне обычным и повсеместным, извест-

ны также многочисленные злоупотребления бояр по отношению к за­висимым от них крестьянам, о внеэкономическом принуждении¹. Вся трудность определения действительного положения крестьян заключа­ется в том, что обычно привлечение отдельных фактов злоупотребле­ний не может отобразить истинную картину, дать правильное освеще­ние событий. Вместе с тем, изучить всю сумму фактов, естественно, невозможно и потому, что не все явления получили свое отображение в документах, и потому, что далеко не все из них сохранились, и потому, что не всегда можно обнаружить и те материалы, которые еще сохра­нились. В связи с этим в выводах нужно быть чрезвычайно осторож­ными, находить наиболее типичные факты, на основании которых можно было бы сделать хотя бы приблизительные выводы о существо­вавшем положении.

По закону боярин не имел права чинить суд и расправу над крестья­нами. Однако в действительности это было далеко не так. Свидетельства о насилиях над крестьянами не являются единичными. Но на основании различных, и вместе с тем ограниченных примеров, мы, естественно, не можем делать вывод о том, что все бояре и по отношению ко всем крестьянам допускали нарушение закона. Вполне понятно, что нет ни­какой возможности точно узнать, какие бояре и по отношению к какому числу крестьян допускали злоупотребления. Здесь весьма важно опре­делить, как относились к нарушению законов те органы страны, которые должны были следить за их точным выполнением. Законы периода феодализма издаются в первую очередь в интересах класса феодалов, но вместе с тем они публикуются, конечно, не для того, чтобы их по­всеместно обходили. Многократное нарушение феодальных законов со стороны господствующего класса может привести только к расшаты­ванию устоев феодализма, привести к тому, что, видя настоящее нару­шение, закона со стороны господствующего класса, эксплуатируемый класс также перестанет соблюдать законы и еще больше усилит борьбу против него. В интересах господствующего класса в целом всегда было соблюдение законов своего строя, хотя наличие в его руках государст­венной власти предоставляет возможность для злоупотреблений, не­редко превращающуюся в действительность.

И, действительно, при наличии злоупотреблений карательные меры применяются (конечно, далеко не всегда, когда это требуется) и по от­ношению к отдельным представителям господствующего класса. Вот один из интересных на наш взгляд фактов.

В начале русско-турецкой войны, в июле 1828 года, генеральный консул России в княжествах М. Я. Минчаки направил руководителю

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?3 1 русской администрации в княжетвах Падену донесение, в котором писа­лось, что «один из таможних (молдавских - В. Г.) малозначащих бояр, наказывая двух своих крестьян, бил сих несчастных почти до смерти¹. М. Я. Минчаки, как отмечается в этом документе, обратил на это особое внимание и предложил молдавской вистиерии через исправника на месте расследовать дело. Вместе с тем он имел беседу с молдавским митрополитом, который его поддержал в этом вопросе (что очень важ­но, ибо митрополит находился на особом положении) и от лица обоих предложил принять меры, которые прекратили бы столь «насильст­венные поступки бояр со своими крестьянами»^[40][41]. Ф. П. Пален в свою очередь поддержал их обоих, считая, что «таковые действия бояр нис­колько не соответствуют кротким видам нашего правительства и что во все продолжение нашего управления; княжествами поступки сии не должны быть терпимы...». По мнению Палена, имение боярина, так бесчеловечно поступившего со своими крестьянами, должно быть взя­то под опеку на срок, определяемый величиной его проступка. Чистые доходы от имения, за исключением издержек на опеку, должны были поступать этому боярину. Пален считал, что подобная мера может пре­сечь жестокое обращение помещиков с крестьянами. При наличии ука­занных злоупотреблений в будущем их следует немедленно пресекать, «пока войска наши будут находиться в здешнем крае»^[42].

Данный пример интересен не только тем, что по отношению к представителю господствующего класса, правда «малозначащему», принимаются административные меры, но и общей направленностью самого мероприятия. Если бы дело касалось наказания одного незна­чительного боярина, то оно не было бы столь примечательным, дело здесь направлено против всех нарушителей закона, против всех тех, кто допускал чрезмерные злоупотребления против крестьян. Конечно, данный документ относится к периоду функционирования русской ад­министрации в княжествах и мало касается самих русских чиновников, нередко имевших собственные имения и крепостных крестьян. Но нужно также учесть, что русская администрация нуждалась не только в поддержке населения княжеств, но в первую очередь ей нужно было опереться на господствующий класс, вместе с которым она управляла Молдавией и Валахией. Если бы не было обычая, запрещающего боя­рам самоличное наказание крестьян, то навряд ли русская администра­ция приняла бы такое решение и была бы поддержана митрополитом.

Этот пример наглядно свидетельствует о том, что, несмотря на мно­гочисленные нарушения закона со стороны господствующего класса

(ибо если бы вопрос касался только одного боярина, то он естественно не принял бы такой оборот), власти все-таки стремились их соблюдать. Причем, имея в виду это соблюдение, мы не подразумеваем его повсеме­стное выполнение во всех тонкостях, чего, конечно, никогда не бывало. Очень характерно в этом отношении уложение И. Караджа 1818 года, которое предусматривало дополнение к двенадцами дням барщины еще двух дней работы в пользу бояр. Однако в действительности, по данным румынского историка И. Корфуса, уложение Караджа распространя­лось всего на 60 процентов сел Валахии¹. Если иметь в виду выполне­ние барщины в Валахии, то она редко достигала 12 дней, положенных законом, а была, как правило, меньше, о чем наглядно свидетельству­ют работы румынских историков С. Колумбяну и И. Корфуса^[43][44].

Следовательно, закон нередко не соблюдался не только в сторону ухудшения положения крестьян, но, как свидетельствует вышеуказан­ный пример, фактическое положение могло быть легче, чем преду­сматривал закон.

Говоря о соблюдении или несоблюдении законов, мы должны, ра­зумеется, учитывать не только случаи его нарушения со сторону пред­ставителей господствующего класса, но принять во внимание его от­рицание крестьянами. Далеко не всегда крестьяне выполняли те пред­писания, которые им навязывали бояре. Выступления крестьян против закона в целом или стихийное его несоблюдение - явление довольно частое и свидетельствовало об определенной степени классовой борьбы в феодальном обществе. В данном случае мы опять возвращаемся к закону 1827 года, запрещавшему переход крестьян в Молдавии. Крестьянские массы, по-видимому, не принимали его всерьез, ибо бегство крестьян продолжалось по-прежнему, причем масштабы этого бегства были очень высоки, что характерно для длительного периода молдаво-валаш- ской истории. Русский офицер И. П. Липранди, хорошо знакомый с положением дел в княжествах и подготавливавший справочные мате­риалы для русской армии, отмечал, что из 971 705 тысяч жителей Молдавии, по данным на начало 1828 года, 224 800 человек не имели постоянного места жительства и вследствие этого не были приписаны по цинутам, переходя с места на место^[45].

Таким образом, почти четвертая часть жителей Молдавии, среди которых были кочующие цыгане, и представители других категорий населения, но значительное число их, если не большинство, являлись барщинными крестьянами (представители привилегированных сосло-

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?3 3 вий, их слуги, горожане, как правило, приписывались к месту житель­ства), довольно свободно передвигались по стране и после принятия закона И. Стурдзы. В одной из записок о положении крестьян в Мол­давии первой трети XIX века отмечалось: «Беспрепятственные перехо­ды целых селений с одних мест на другие были в Молдавии всегда яв­лениями обыкновенными»¹. Эти факты, естественно, ставят под со­мнение и наличие в Молдавии прикрепления крестьян к земле.

До сих пор мы разбирали вопрос о крепостном состоянии под углом зрения, было оно или не было. Однако при существующей противоре­чивости фактов и трудности проблемы это недостаточно. Думается, что очень важно определить, могло ли существовать крепостное со­стояние в княжествах, имел ли господствующий класс достаточно сил и средств для того, чтобы его утвердить. В. И. Ленин отмечал: «Для удержания своего господства, для сохранения своей власти помещик должен был иметь аппарат, который бы объединил в подчинении ему громадное количество людей, подчинил их известным законам, прави­лам, - и все эти законы сводились в основном к одному - удержать власть помещика над крепостным крестьянином»^[46][47]. Действительно, об­ладал ли господствующий класс Молдавии и Валахии возможностью для того, чтобы навязать крестьянству свою волю и закрепостить его?

Ответ на этот вопрос может дать как численность господствующего класса, так и его организованность, наличие в его руках сильного ору­дия принуждения. В XVIII веке в Молдавии отмечено более 300 бояр­ских семейств, что равнялось 0,3 процента населения княжества, в России в это время дворянство составляло 2,2 процента всего населе­ния страны, в Австрии - 6,7 процента^[48]. Следовательно боярство Мол­давии было во много раз малочисленное и, по-видимому, слабее, чем дворянство России и Австрии. В XIX веке положение несколько изме­нилось. В 1810-1812 гг. в Молдавии отмечено около 500 боярских се­мейств^[49], что составляло 0,3 процента населения (всего православного населения в Молдавии и Бессарабии в это время - 814 605 человек^[50], семейства бояр мы принимали по 5 человек каждое), а в 1828 году боярс­ких семейств, по данным И. Липранди, было уже 888^[51], или 0,4 процента (всего населения в Молдавии по этим же данным - 219 108 семейств)^[52].

Возрастание численности населения объяснилось не только естественным его приростом, но и увеличением числа пожалований (по существу - продажи) боярских титулов. В Молдавии с 1821 по 1828 год 781 семей­ство получило или повышение или пожалование чинов, в Валахии за это время было произведено 477 повышений или пожалований¹. Уве­личение процента бояр также объясняется тем, что после присоедине­ния Бессарабии к России многие бояре, имевшие имения в Бессарабии, переехали в Молдову, а также тем, что на 1810—-1812 гг. дано не все, а только православное население.

Примерно такой же процент боярства был и в Валахии. В 1812 году здесь отмечено 600 семейств бояр^[53][54], что составляло 0,5 процента насе­ления страны (в 1812 году в Валахии было 609 881 человек)^[55]. Также 0,5 процента бояр отмечено и по данным начала тридцатых годов. Всего бояр там указано 1621 семейство, все население страны состояло из 335 014 семейств^[56]. При этом мы учитываем так называемых полных бояр, нямуров (совершеннолетних детей и внуков бояр первых разрядов, которых по закону, если они не занимали соответствующих постов, отно­сили к отдельной категории населения) мы во внимание не принимали.

Таким образом, и в первой трети XIX века процент бояр в княжест­вах был значительно меньше, чем в России и в Австрии в XVIII веке, странах, где крепостничество было особенно сильно. Можно также отметить, что и перед самым падением крепостного права в России, в 1858 году, когда дворянство России уже в немалой степени потеряло свой прежний вес, дворяне составляли 1,5 процента населения страны (их было 887 тысяч человек, из которых 610 тысяч потомственных дворян и 227 тысяч дворян личных и чиновников, все же население Европейской России равнялось 59330 тысячам жителей)^[57]. Так что и в девятнадцатом веке дворянство России было многочисленнее в про­центном отношении, чем боярство княжеств.

Однако сила господствующего класса определяется не только его общей численностью, но и тем аппаратом принуждения, который на­ходится в его руках. Первостепенную роль в этом играет, конечно, ар­мия. И Россия, и Австрия обладали огромной по тому времени армией. Например, в России в 1858 году только регулярные войска имели 620 тысяч человек, кроме этого было 1119 военных поселенцев, 291 тысяча отставных солдат, 542 тысячи составляли войска иррегулярные и т. п^[58].

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?3 5

В Молдавии и Валахии совершенно отсутствовала регулярная армия, уничтоженная по приказу султана еще в XV111 веке, а различные отря­ды стражников, которые здесь были, не могли состязаться по своей си­ле и организованности не только с регулярными, но и с иррегулярными войсками России. Этим, например, объясняется то, что в период вос­стания Тудора Владимиреску господствующий класс был бессильным оказать мало-мальски серьезное сопротивление восставшим. Следова­тельно, если учесть общую численность дворянства и стоящей на его страже армии, то станет понятна возможность длительного сохранения крепостничества в России, которая, конечно, объяснялась и другими причинами. Такой возможности, как можно понять, ни в Молдавии, ни в Валахии не было: помощь феодальной Турции в этом отношении не была значительной и приходила лишь в моменты особой опасности, например, в период восстания 1821 года и революции 1848 года; этим объясняется и тот факт, что некоторые законы могли издаваться, а гос­подствующий класс не имел сил заставить их выполнять. Нам думается, что, учитывая все эти факторы, мы не можем говорить ни о крепостном праве, ни о крепостном состоянии в Дунайских княжествах в начале XIX века.

Говоря о молдаво-валашских крестьянах в целом, мы не можем не видеть в их среде различные категории и группы, которые по своему положению, а вместе с тем и по внеэкономическому принуждению, к ним применяемому, могли сильно отличаться друг от друга. В. И. Ле­нин в своей работе «Развитие капитализма в России» специально оста­навливается на проблеме внеэкономического принуждения, отмечая, что «Формы и степени этого принуждения могут быть самые различ­ные, начиная от крепостного состояния и кончая сословной неполно­правностью крестьянства»¹. Все это хорошо прослеживается на примере крестьянства Дунайских княжеств. С одной стороны, находятся группы населения, стоящие между свободными крестьянами и боярами, с дру­гой - крепостные цыгане, крепостные в полном смысле этого слова.

Между боярами и свободными крестьянами находились мазылы и рупташи, потомки обедневших бояр и духовенства. В Бессарабии в се­редине XIX века они были приравнены к однодворцам. К концу 20-х годов их было в Молдавии около 3 процентов всего населения (6098 семейств)^[59][60], или примерно 4 процента крестьянского населения страны. В Валахии, по данным 1812 года, было- 9355 мазыл (мужчин и жен­щин)^[61] - 1,5 процента населения княжества. Что касается рупташей, то они там не отмечены, так как могли фигурировать вместе с мазылами.

Если же это так, то их процент был в два раза больше (например, в 1827 году мазылов было в Валахии 2842, а рупташей 3422 семейства)¹, то есть было такое же положение, как в Молдавии. В начале 30-х годов мазылы и рупташи составляли в Валахии 1,2 процента населения страны (4155 семейств)^[62][63], или примерно 2 процента всего крестьянства. Думает­ся, что имея в виду оба княжества, вместе взятые, можно считать, что мазылы и рупташи составляли 4 процента крестьянского населения.

Далее шли свободные крестьяне - резеши в Молдавии и мошнены в Валахии. Их было в Молдавии 28 процентов всего крестьянства, в Ва­лахии - 25 процентов^[64], то есть вместе с мазылами и рупташами они со­ставляли одну треть всего крестьянства Дунайских княжеств^[65].

Наиболее многочисленной категорией крестьянского населения княжеств были барщинные крестьяне или, как их называли, клэкаши в Валахии или царане в Бессарабии и Молдавии, они составляли более половины всего крестьянства и о них мы преимущественно писали до сих пор. Необходимо только остановиться на одной очень важной раз­новидности барщинных крестьян - скутельниках, послушниках, брес- лашах и слугах - временных, переходных категориях (если вообще их можно считать категориями), составлявших до половины барщинного крестьянства.

Полковник русского генерального штаба Дитмарс, например, писал в 1830 году, что «бреслаши платят небольшую подать, освобождаются от всех казенных повинностей и обязываются не переменять своих жилищ, в чем довольно сходствуют со скутельниками»^[66] (подчеркнуто автором). Известный русский историк В. И. Семевский пошел в этом отношении дальше, считая, что скутельники и послушники находились в крепостной зависимости от бояр^[67]. Относили скутельников к крепост­ным и немецкий историк Нейгебауэр^[68] и некоторые другие исследова­тели. Однако эта точка зрения несомненно ошибочна, ибо состояние скутельничества (все остальные перечисленные группы крестьян чрез­вычайно походили на скутельников) было договорным и временным и «не переменять своих жилищ» они обязаны были только во время вы­полнения соответствующего договора с боярином, что продолжалось, как правило, не более года. После его истечения бывшие скутельники

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?3 7 обычно возвращались в прежнее состояние. Вместе с тем следует от­метить, что, выполняя обязанности скутельников или послушников, бреслашей и слуг, а также совмещенные с ними обязанности барщинных крестьян, такие крестьяне, конечно, реже покидали свои дома и были по своему личному положению ближе к крепостным крестьянам¹.

Собственно крепостными в полном смысле этого слова были в княжествах цыгане (не говоря уже о том, что и среди них были различ­ные разновидности от кочующих и фактически свободных крестьян до боярских цыган, находившихся в личной зависимости от бояр).

В конце 20-х годов все цыгане составляли около 5 процентов населе­ния Молдавии (10 000 семейств)^[69][70], или примерно 6 процентов крестьян. В Валахии в 1812 году всех цыган было 7 процентов населения (41 205 человек)^[71], собственно же боярские цыгане составляли 6 процентов на­селения княжества (36 01 1 человек)^[72]. В начале 30-х годов цыгане со­ставляли всего 4 процента населения Валахии (13 741 семейство).

Таким образом, по отношению ко всему крестьянскому населению княжеств цыгане составляли всего 5- 7 процентов. Причем, мы еще раз подчеркиваем, что не все из них были крепостными. Были также и другие категории и группы крестьян, например колонисты, по своему положению также не бывшие крепостными, но мы остановились по преимуществу на наиболее характерных слоях крестьянского населения, подчеркивая тем самым отсутствие однородности в их положении и сохранение довольно высокого процента свободного крестьянства.

Таково было положение до принятия в Молдавии и Валахии Орга­нических регламентов. Прежде чем перейти непосредственно к разбору этих основных законов княжеств и того положения, которое сложилось сразу же после их принятия, остановимся коротко на тех тенденциях развития феодализма в Молдавии и Валахии, которые им были свойст­венны на грани XVIII - XIX веков.

Несмотря на огромные препятствия, которые чинила княжествам зависимость от Турции, здесь наблюдается дальнейший рост произво­дительных сил. Растут обрабатываемые земли и урожаи, расширяется объем внешней и внутренней торговли, обмен между городом и дерев­ней, увеличивается население городов и их производство. В конце XVIII века можно отметить и зарождение капиталистических элемен­тов, которые, впрочем, были еще чрезвычайно слабы и весьма мало влияли на феодальные отношения, которые продолжали почти полнос-

тью господствовать. Среди ряда тенденций того периода одной из наи­более явственных и доминирующих было стремление феодального класса усилить эксплуатацию крестьян. Причем, если в XVIII веке это делалось в основном за счет увеличения налогов и повинностей в пользу государства, то в конце XVIII и особенно в XIX веке центр тя­жести постепенно переносится на имения бояр. Рост барщины - рас­пространенное явление того периода, он, что само собой разумеется, сопровождался и увеличением барской запашки. Это особенно харак­терно для Молдавии, где и барская запашка и барщина в начале XIX века были значительно больше, чем в соседнем княжестве. Однако и в Валахии отмечается наступление бояр. Кроме обычного сопротивления крестьян, препятствием для увеличения доходов господствующего класса была зависимость от Турции, дань, различные другие платежи и особенно турецкая торговая монополия, согласно которой княжества должны были продавать Турции по значительно сниженным ценам свои про­дукты и вместе с тем получали ограниченную возможность торговать с другими странами. В уничтожении зависимости от Турции было заин­тересовано громадное большинство населения княжеств, как крестьяне, так и бояре, за исключением тех, кто теснейшим образом связал себя с системой турецкого господства и существовал за этот счет. Большинство бояр не желало делить прибавочный продукт с господствующим клас­сом Турции, оно желало получать его целиком.

Ослабление Турецкой империи, ее поражения в процессе многочис­ленных войн способствуют постепенному освобождению Молдавии и Валахии, которые также получают все новые и новые привилегии. Причем, здесь необходимо отметить Кючук-Кайнарджийский и особенно Адрианопольский мирные договоры, заключенные после русско-турец­ких войн.

Адрианопольский мир наряду со многими другими решениями уни­чтожил турецкую торговую монополию и предоставил княжествам свободу торговли со всеми странами. Этот мир повлек за собой прове­дение целой серии реформ, во многом похожих на реформы Петра I в России. Он также повлек за собой принятие Органических регламен­тов - первых конституций Молдавии и Валахии. Кроме модернизации системы управления и построения ее по европейскому образцу, кроме множества других вопросов, Органические регламенты занимались и взаимоотношениями между боярами и крестьянами. Эта проблема бы­ла важнейшей в регламентах, ее разрешение и привело к изменению формы, характера феодальных отношений в княжествах. Мы остано­вимся на части данной проблемы, а именно, на личных отношениях между двумя основными классами феодального общества.

64-я статья валашского и 435-я статья молдавского регламентов подтвердили законы Маврокордата, провозгласившие уничтожение

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?3 9 крепостничества в княжествах (упразднение института румынов и ве- чинов). Вместе с тем в оба регламента вводятся специальные статьи, посвященные праву перехода крестьян с одного места на другое. В первоначальном тексте регламента такую возможность получают только те крестьяне, которым не хватило земли в данном месте жительства. Но и в таком случае переход не был совершенно свободным и оговаривался различными условиями^[LXXIII]. Однако эти положения Органического регла­мента, вступившего в силу в Валахии 1 июля 1831 года и в Молдавии 1 января 1832 года, так же, как и ряд других пунктов, касавшихся взаимоотношений крестьян и бояр, остались только на бумаге. Вокруг них развернулась ожесточенная борьба, причем во главе противников этих постановлений был руководитель русской администрации в кня­жествах Киселев. Он выполнял, конечно, волю правительства России. Однако тот факт, что именно он был поставлен во главе российской администрации, довольно симптоматичен.

С конца XVIII века в среде господствующего класса России все от­четливее выделяются два направления, которые по-разному подходили к проблеме крепостного права в России. Одно из них выступало, ко­нечно, под влиянием объективных условий, за его упразднение, дру­гое, значительно более крупное, пыталось его сохранить. Поэтому и в то время происходит лишь некоторое ограничение сферы крепостни­ческой эксплуатации. Об этом говорит и указ о трехдневной барщине, и положение об обязанных крестьянах, и запрещение закрепощать кре­стьян, проживающих на вновь присоединенных к России землях (на­пример, Бессарабии), и создание секретного комитета 1826 года и дру­гие. Назначение Киселева, сторонника запрещения, или по крайней мере, ограничения крепостного права, главой русской администрации, призванной участвовать и руководить реформами в княжествах, гово­рит, конечно, о многом. Это свидетельствует о том, что русское прави­тельство выступало не только против закрепощения крестьян недавно присоединенных к России областей, но и против закрепощения кресть­ян княжеств, тем более, что иначе это сильно ударило бы по престижу России не только на Балканах, но и во всем мире. Этим и определялась основная причина упорной борьбы Киселева против чрезмерных при­тязаний боярства. Только весной 1833 года удалось внести поправки в Органические регламенты. Эти поправки были несколько более лег­кими для крестьян, чем предыдущие наметки регламента.

В новом тексте Органического регламента право перехода получа­ли все крестьяне, даже те, которым предоставлялись предусмотренные законом участки земель, но после выполнения определенных условий. Крестьянин, желавший перейти в другое место, был обязан (для тех,

кто имел земли в других имениях, кто не получал положенного зако­ном участка земли и кто женился за пределами своего села, эти усло­вия были более легкими):

а) за шесть месяцев до дня Св. Георгия сообщить об этом в ис- правничество и землевладельцу;

б) уплатить собственнику сумму за год работы и за все годовые обязанности;

в) уплатить в сельскую кассу своего села годовой взнос;

г) оставить свой дом, все посадки собственнику без всякого воз­мещения;

д) уплатить капитацию за все годы до переписи населения (пере­пись проводилась раз в семь лет), причем в зависимости от решения вистиерии, этоможно было сделать как на старом месте, так и в селе­нии, куда крестьянин перешел;

е) в Валахии одновременно могут переселиться не больше одного - двух семейств¹.

Таким образом, измененные статьи регламента предоставили большую возможность перехода, особенно в период переписей населения, но, естественно, далеко не каждый крестьянин мог ею воспользоваться.

В Молдавии по сравнению с законом 1827 года было предоставлено право перехода. Выдающийся молдаво- румынский историк прошлого века М. Когэлничану в связи с этим писал: «Органический регламент впервые дал крестьянам обусловленную свободу (Регуламентул орга­ник центру ынтыя датэ а дат цэранилор о кондиционатэ либертате) »^[74][75].

Другой румынский историк В. Николау пошел в этом отношении еще дальше, отмечая: «в том, что касается отношений крестьян и соб­ственников, то устанавливается (регламентом. - В. Г.) полная свобода крестьян переходить из одного имения в другое и даже в города»^[76]. Однако о полной свободе говорить, естественно, не приходится, ибо право пе­рехода было, как можно заметить, связано с выполнением ряда усло­вий, причем условий довольно трудных. Главное - наличие такого права и то, что ни в тридцатые, ни в сороковые годы, ни по законам 1851 года, в определенной степени изменившим положения регламента, касавшиеся взаимоотношений крестьян и бояр, это право не отменяет­ся. В 1864 году, когда в Румынии проводится крестьянская реформа, крестьяне не должны были выкупать свою личную свободу, как это было в России, что свидетельствует также об отсутствии по закону личной зависимости крестьян от бояр.

Что касается других прав крестьян, то они мало изменились по сравнению с предшествующим периодам. С одной стороны, им сохранили ряд былых преимуществ, которых обычно не бывает у крепостных крестьян, с другой, оставили боярам их привилегии. Например, 129-я статья молдавского и 146-я валашского регламентов сохраняли преж­ние монополии землевладельцев. Только они получали право про­давать в пределах своего имения вино, водку и другие напитки, вла­деть мясными лавками или корчмами, пользоваться доходами от мель­ниц, водоемов, лесов и мостов^[77]. Вместе с тем регламент упразднил ин­ститут скутельников, послушников, бреслашей и слуг и способствовал тем самым упрощению социальной структуры крестьянства княжеств. Накануне принятия Органических регламентов в Молдавии и Валахии формируются национальные регулярные армии. Это влечет за собой, с одной стороны, новые обязанности крестьян, с другой - укрепление позиций господствующего класса. Вместе с тем не следует все это преувеличивать, ибо армии были немногочисленными (один солдат приходился на одно село), а срок службы солдата определялся в 6 лет (в России, как известно, в 25). К тому же нужен был длительный пери­од, чтобы создать из них настоящую опору боярства, и пример рево­люции 1848 года в Валахии свидетельствовал о том, что армия могла выступать и выступала против господствующего класса.

Возвращаясь к трем формам зависимости крестьян, следует отметить, что мы не можем говорить о каких- либо значительных изменениях в их личной и судебно-административной зависимости. Положение в этом отношении оставалось почти таким же, каким оно было до регла­мента. Налицо лишь некоторые элементы личной зависимости и некото­рое ее усиление (особенно в Валахии), но суд, был упорядочен, и он, и система управления по регламенту во многом были преобразованы и значительно европеизированы. Была введена система адвокатуры и прокуратуры и т. п. Однако администрация и суд оставались по-прежнему в руках господствующего класса, поэтому говорить о больших изме­нениях в этой области, конечно, не приходится. Что же касается позе­мельной зависимости, то она была усилена, и объяснялось это значи­тельным повышением цены на землю (следствие Адрианопольского мира), ограничением крестьянских участков и увеличением барской запашки и барщины.

Как уже говорилось, тенденция к росту барщины наблюдалась и раньше, но сейчас она стала особенно явственной. Наряду с ростом барщины, произошел другой процесс, процесс довольно резкого уменьшения доли государственных налогов. Если раньше налоги в не­сколько раз превосходили барщину, оброк и другие обязанности перед боярином, то после принятия регламента налоги стали меньшими, чем

обязанности перед боярами¹. Таким образам, зависимость от бояр - Земельных собственников - возрастает, а зависимость от государства ослабляется. Происходит изменение формы молдаво-валашского фео­дализма от преимущественно государственного к частному, вотчинному. Если в 1827 году по официальным российским данным одна средняя крестьянская семья в Валахии вносила государству 71 лей 30 пар, а в пользу собственников земли - 17 лей 20 пар, то после принятия регла­мента эти суммы соответственно равнялись 33 и 35 леям. В целом в 1827 году обязанности крестьян равнялись 89 леям 10 парам, а после регламента - 68 леям, то есть положение средней крестьянской семьи улучшилось на 21 лей 10 пар^[78][79].

Таковы официальные данные. При более детальном ознакомлении с ними становится ясным, что здесь не был учтен ряд налогов и повин­ностей, а также земельные потери крестьян после регламента. Особенно важно отметить ограничение по закону крестьянских земельных наделов. Правда, практически это ограничение было не внезапным, а растянулось во многих местах на долгие годы^[80].

Следовательно, материальное положение крестьян не подвергалось какой-то сильной модификации (о чем говорит и сопоставление данных 1830 и 1832 гг. в Валахии)^[81]. А если учесть, что уничтожение турецкой торговой монополии, которая сильно ухудшала положение крестьян^[82], и возрастание цен на продукты сельского хозяйства были выгодны и крестьянам, то было немало мест, где после принятия Органического регламента материальное положение населения улучшилось. Впрочем, здесь необходимо конкретно подходить к каждому селу, району. В одних местах положение крестьян могло улучшиться, в других ухудшиться, в третьих остаться без изменения^[83].

Отдельные авторы прямо отмечали улучшение положения крестьян после принятия регламента. Румынский экономист Чипэяну писал в 1929 году: «Вследствие постановлений Органического регламента, ко­торый чувствительным образом облегчил обязанности барщинных

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?4 3 крестьян (clδca⅞ilor) по сравнению с прошлым, избавления от насиль­ственных реквизиций продуктов со стороны турок и свободы экспорта по Дунаю, происходит настоящее возрождение агрикультуры страны»¹. В подобном же духе, то есть в плане улучшения положения крестьян после регламента, высказывались и некоторые другие авторы^[84][85], но число их было явно незначительно по сравнению с общей массой, писавшей о событиях того времени. Объяснялось это тем, что несмотря на большое внимание, уделявшееся изучению Адрианопольского мира и Органи­ческого регламента, не было подвергнуто изучению соотношение между государственными налогами и обязанностями перед феодалами, не вы­явлено, в какой мере изменение цен повлияло на положение крестьян, которые, кстати сказать, в Валахии имели решающие позиции во внут­ренней торговле^[86] и многое другое. Нужно также отличать социальное и имущественное положение крестьян. В социальном плане в этот пери­од происходит несомненное усиление зависимости крестьян от бояр и ослабление его от государства, что же касается имущественного поло­жения большинства населения, то оно во многих местах заметно улучшилось.

Следует также отметить следующее. Если раньше каждый боярин пытался всеми силами добиться государственной должности, то уже в регламентский период это стремление перестает быть самой главной целью боярства, начавшего все больше заниматься своим собственным хозяйством. С этого времени в среде местного боярства условно можно выделить бояр-чиновников и бояр-землевладельцев. До 1821 года по­добное (конечно, в других масштабах) противопоставление характерно для фанариотов, обычно не заинтересованных в приобретении земли, и местных бояр. Теперь это все отчетливее проявляется в среде местного боярства. После 1831 года землевладельческое боярство сохраняло господствующие позиции в государственном аппарате ( помогала тому и широкая система аренды), но выделение бюрократии становится все заметнее. Это влечет за собой и некоторую самостоятельность государс­тва, которое чем дальше, тем больше является как бы арбитром между борющимися группировками, между буржуазией и боярством. Государ­ство отнюдь не теряло своей классовой сущности, оно не было надкласс- совым, но по мере борьбы между этими классами было судьей между ними, принимая, разумеется, сторону того класса, который имел в своих руках власть. Чиновничество также следило и за отношениями бояр и кре­стьян, за соблюдением законов, защищая и здесь интересы сильного^[87].

Но поскольку между землевладельческим боярством и государственным аппаратом чем дальше, тем больше появляются противоречия (в аппа­рат проникают и буржуазные элементы), то мы склонны говорить об определенной самостоятельности государства, то есть в княжествах на­блюдается примерно такое же положение, как в России¹.

В первый период после принятия регламента, мы имеем в виду ЗО-е - самое начало 40-х годов XIX века, бояре в основной массе еще более или менее удовлетворялись той долей прибавочного продукта, которую им передали государство (кстати, общие поступления государству не уменьшились, ибо увеличилось число налогоплательщиков и большой доход начала приносить торговля с заграницей) и господствующий класс Турции (за счет уничтожения турецкой торговой монополии)^[88][89][90]. При­мерно к середине 40-х годов начинается новое наступление бояр против крестьян, гранью этого периода можно весьма приблизительно считать 1843 год (принятие новых законов, ограничивающих переход крестьян в начале господарства Г. Бибеску) - 1845 год (уничтожение хлебных запретов в Англии), что повлекло усиление экспорта хлеба, в том чис­ле и молдаво-валашского.

Органический регламент явился как бы программой действий бояр­ства на долгие годы. Нормы работ, в нем записанные, не сразу и не по­всеместно были навязаны крестьянам и потому, что это не так легко было сделать, и потому, что господствующий класс не сразу был для этого подготовлен. Для такого шага еще нужна была определённая дистанция.

Усиление феодальной зависимости крестьян от бояр после приня­тия регламента способствовало тому, что в исторической литературе появились многочисленные течения, по-разному оценивавшие этот процесс. Если М. Когыльничану и В. Николау писали о свободе пере­хода крестьян, а некоторые другие авторы, как уже отмечалось, - об

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость?4 5 улучшении их положения после принятия регламента¹, то большинство авторов, касавшихся этого вопроса, дало ему противоположную оценку. Вот, например, замечания ряда историков.

Румынский историк Помпилиу Элиад: «Органический регламент снова возвращается к унизительной мере Михаила Храброго и снова привязывает крестьян к земле»^[91][92].

Французский историк Марсель Эмери: «В то время как на Западе крестьяне приобретали мало-помалу личную свободу и землю, в Ду­найских княжествах, так же как в России и в Польше, крепостничество создается только в новую эпоху и усиливается к середине XIX века»^[93].

Авторы сборника «Балканские страны»: «Органический статут по­высил повинности крестьян до невероятных размеров и превратил боярина в личного собственника как поместья, так и закрепощенных крестьян»^[94]. Число подобных заявлений мы могли бы продолжить. Отме­тим только, что некоторое время назад румынский академик А. Оцетя выступил с теорией о втором закрепощении молдаво-валашских кре­стьян, доказывая, что это закрепощение произошло в период, рассмат­риваемый в нашей статье^[95].

Таким образом, перед нами опять две противоположные точки зре­ния. Однако можем ли мы говорить о закрепощении при наличии у крестьян целой суммы различных прав, отсутствовавших у крепостных? Можем ли мы писать, что молдаво-валашские крестьяне являются крепос­тными, если закон не только предоставляет право перехода, но этот пе­реход, хоть и не часто, имеет место? Обратимся к конкретным фактам.

После того, как регламент предоставил молдавским крестьянам право перехода, многие из них пожелали переселиться в другое место. Число желающих было таково, что даже после выполнения крестьянами всех обязанностей бояре всячески препятствовали их переходу. Отсю­да большое количество жалоб, поступавших в адрес административ­ных органов и, в частности, руководителю русской администрации в Молдавии заместителю Киселева Мирковичу. На эти жалобы Мирко- вич неизменно писал, что администрация должна действовать, «при­нимая в руководство существующие законы и постановления»^[96]. Таким образом, уже после принятая регламента имеются свидетельства о

В. Я. Гросул стремлении ряда бояр нарушать закон и о решении администрации строго его соблюдать. Отмечая нарушения закона боярами, мы долж­ны отметить и его несоблюдение крестьянами. В том случае, когда крестьяне не получают легальной возможности для переселения, они убегают в другие места без разрешения. Свидетельства о бегстве кре­стьян после регламента являются довольно частыми¹.

Наряду с отдельными примерами переселения крестьян, примерами, порой не очень ясными^[97][98], у нас имеется много свидетельств массового переселения крестьян на новые земли (земли, возвращенные Валахии после Адрианопольского мира) и особенно в города, расположенные на этих землях: Брэилу, Джурджу, Турну. Вместе с тем сохранилось много фактов переселения крестьян, в старые города. Румынский историк Л. Бойку отмечает, что с 1832 по 1838 год в Яссы переселилось 353 семьи крестьян, в Бакэу 90 и т. д., причем как зажиточных, так и бедняков^[99].

Можно еще раз обратиться к крестьянам Бессарабии, где в 1834 году принимается «Положение о царанах», испытавшее влияние Органичес­кого регламента. В Бессарабии наряду с отдельными случаями легально­го перехода крестьян на другие земли существовало довольно массовое переселение - бегство, которое часто не завершалось возвращением бежавших. Таким образом, 6322 семейства беглецов были известны правительству, но не были водворены на прежнее место жительства^[100]. В Бессарабии также отмечен высокий процент перехода государствен­ных крестьян в города^[101] и вообще всех крестьян в города. Например,в одном из документов сообщается, что с 1842 по 1843 (или 1847 год) более 100 семейств царан получило официальное разрешение перейти с владельческих семейств в город Кишинев^[102], причем интересно отме­тить, что часть из них, хотя и получила это разрешение, предпочла жить в деревне. Все это свидетельствует о довольно широкой возмож­ности перехода барщинных крестьян, ибо крестьяне переходили и в другие города Бессарабии.

Таким образом, несмотря на трудные условия перехода и препятствия, чинимые крестьянам, и в княжествах, и в Бессарабии переход сохранялся не только юридически, но и фактически^[103]. Так что только после под-

Крепостное право, крепостное состояние или только феодальая зависимость? 4 7 робного изучения этого вопроса и при наличии достаточно веских до­казательств мы могли бы уверенно говорить о прикреплении крестьян к земле¹. Пока мы можем только отметить, что с середины 40-х годов тенденция к прикреплению крестьян к земле усиливается, но чем она завершилась, нужно еще изучить. Впрочем, это выходит за рамки на­шей статьи.

Карл Маркс неоднократно останавливался на проблемах аграрной истории Молдавии в Валахии. Вот несколько замечаний основополож­ника научного коммунизма. 1854 год («Восстание в Мадриде». - Австро­турецкий договор. - Молдавия и Валахия): «Установленная вместо этого основного закона (Органического регламента Валахии - В. Г.) конституция (в 1848 году - В. Г.) отменила крепостное право...»^{[104][105][106]}. 1856 год (письмо к Ф. Энгельсу): «Этот ход развития (развитие аграрных отношений в Молдавии и Валахии - В. Г.) интересен тем, что тут мож­но показать возникновение крепостничества чисто экономическим пу­тем, без промежуточного звена в. виде завоевания и национального дуализма» . 1860 год («Господин Фогт»): «Николай даже осчастливил румын через Киселева действующим еще поныне «Органическим рег­ламентом», установившим отвратительнейшее крепостничество при ликовании всей Европы по поводу этого code свободы»^[107]. 1867 год («Капитал»): «Кодекс барщинных работ, обнародованный русским генера­лом Киселевым в 1831 г., был, конечно, продиктован самими боярами»^[108]. Следовательно, если в 1854 году К. Маркс писал о существовании в Валахии после принятия Органического регламента крепостного права, то впоследствии отмечается только крепостничество, а в «Капитале», основной работе К. Маркса, Органический регламент характеризуется лишь как «кодекс барщинных работ», то есть здесь прослеживается развитие взглядов К. Маркса на этот вопрос, под углом зрения которо­го необходимо оценивать то место в «Капитале», где говорится о том, что в Дунайских княжествах крепостные отношения сначала развива-

лись фактически, а затем были оформлены юридически¹. Под крепост­ными отношениями здесь, по-видимому, подразумеваются отношения феодальные, ибо и К. Маркс, и Ф. Энгельс, и В. И. Ленин неоднократно писали о крепостничестве, подразумевая феодализм, о чем, впрочем, уже отмечали давно^[109][110].

В третьем томе «Истории Румынии» (автор раздела академик А. Оце- тя), вышедшем в Социалистической Республике Румынии в 1964 году, указывается, что после принятия Органического регламента в княже­ствах господствует барщинное рабство, что крестьяне были превраще­ны «в настоящих крепостных, прикрепленных к земле»^[111]. Однако о ка­ком барщинном рабстве и крепостничестве мы можем говорить, на­пример, в Валахии, если даже в 1838 году барская запашка и сенокосы составляли там всего один процент всех используемых в сельскохозяй­ственных целях земель?^[112] А как отмечали совсем недавно М. А. Барг и С. Д. Сказкин, особенность «второго издания крепостничества» (именно оно может подразумеваться в Дунайских княжествах первой трети XIX века под положением «крепостные, прикрепленные к земле») «заклю­чается в том, что вотчинное хозяйство получило решительный перевес над хозяйством феодальнозависимых крестьян, превратив последнее в простой придаток к господской усадьбе»^[113].

Конечно, после принятия регламента происходит сильное возраста­ние барщины, но говорить, что она привела к установлению личной зависимости крестьянина от боярина мы не можем, тем более, что власть над крестьянином делилась между боярином и государством, сохранившим судебные, административные и, хотя уменьшенные, на­логовые рычаги воздействия на крестьян. Следовательно, и после при­нятия регламента мы не можем утверждать о наличии в Дунайских княжествах крепостного права и не имеем достаточных оснований пи­сать о существовании здесь крепостного состояния. Основная масса молдаво-валашского крестьянства оставалась феодальнозависимой.

Балканский исторический сборник. I. Кишинев, 1968, с. 38 - 75.