у истоков российской ОБЩЕСТВЕННОСТИ

В 1903 г. в Петербурге вышли воспоминания видного общественно­го деятеля и издателя Лонгина Пантелеева, которые носили название «Из ранних лет». Написание и издание мемуаров в то время было де­лом обычным, но воспоминания Л.

По-существу в этой рецензии ставилась задача написания истории русской общественности и, казалось, что эта задача может быть в бли­жайшее время реализована если и не самим В. О. Ключевским - пер­вейшим отечественным историком того времени, то его учениками - М. М. Богословским, А. А. Кизеветтером или Н. Д. Чечулиным, прояв­лявшими особый интерес к истории русского общества и уже известных рядом публикаций в этой области. Однако специальная монография по истории русского общества появилась лишь через сто лет^[1146][1147] и причины такого запоздания до сих пор не выяснены. С изданием этой моногра­фии интерес к истории русской общественности, отнюдь, не ослабел и появилась необходимость тщательного исследования многих сторон жизнедеятельности русского общества, к которым, например, относится

и общественная самоорганизованность. При этом общественные орга­низации не могут быть поняты без обращения к истории самой обще­ственности.

Видный отечественный этнолог и философ Ю. И. Семенов подчер­кивает, что понятие «общество» «является самым важным не только для исторической науки, но для всех вообще общественных наук». Он же подчеркивает существование не одного понятия общества, а нескольких и отмечает использование термина «общество» в философской, социо­логической и исторической литературе по меньшей мере, в пяти, хотя и связанных между собой, но все же разных смыслах¹. Далее Ю. И. Семе­нов подробно рассматривает эти пять понятий, начиная с общества как простой совокупности людей^[1148][1149]. Но и этими пятью понятиями не огра­ничивается применение слова общество. Оно используется значительно шире, и относительно России необходимо специальное рассмотрение его использования в прошлые времена, прежде всего как оно начало применяться и по какому поводу.

А. А. Алексеев, специально изучавший происхождение слова «об­щество», отмечает, что до XVIII в. оно применялось крайне редко и в русском языке испытало влияние греческих и латинских текстов. В XVIII в. оно поначалу означало общность, всеобщность, а затем, как ни удивительно, соответствовало понятию государство. А. А. Алексеев также впервые выявил и применение в России термина «гражданское общество», причем не где-нибудь, а в «Арифметике» Л. Магницкого, отпечатанной в 1703 г.^[1150] В XVIII в. под обществом разумелись и народ, и государство, и человечество в целом, но постепенно под обществом стало разуметься светское общество. Уже в письмах литераторов этого столетия прослеживается точка зрения на общество как на промежу­точное звено между правительством и народом. Общество прежде всего явно отделяется от двора и правительства^[1151]. Общество это не служба, это другое начало.

Значительно позднее, чем слово общество, в самом конце XVIII в.

слово «общественность» в 1789 г. применил А. Н. Радищев, разумея под ним прежде всего общественное мнение¹. Примерно в это же самое время, в письме от 31 июля 1789 г., о «духе общественности» писал из Германии Н. М. Карамзин, разумея под ним сотрудничество и взаимо­помощь между евреями Франкфурта, по его мнению развитом более, «нежели в другом народе». Через несколько дней, 6 августа Карамзин пишет уже о «мудрой связи общественности»^[1152][1153], понимая под ней связи между народами, то есть общественные связи. Пройдет, однако, опре­деленное время прежде чем между одним из понятий «общества» и одним из понятий «общественности» будут ставить знак равенства.

Особое внимание к истории русского общества, создание специаль­ной концепции или теории русского общества может быть отнесено лишь к началу 60-х гг. XIX в., когда начала выходить славянофильская газета «День», издателем которой был И. С. Аксаков. 16 февраля 1862 г. в этой газете выходит статья видного московского юриста, профессора Московского университета В. Н. Лешкова под названием «Что такое общество и что значит земство?». Следующие две статьи Лешкова - горячего сторонника общины и самоуправления - по этой теме выхо­дят 24 февраля и 10 марта. В них Лешков представлял народ, общество и государство как единый организм, но общество рассматривал как сердце этого организма, сообщающего всем жизнь. Лешков выступил за ликвидацию сословий, подчеркивая при этом, - «сословия, имею­щие в виду свои частные интересы, должны уступить место обществу, с его земскими делами и его общественным правом». Лешков - откро­венный апологет общественного начала, выступил также противником вмешательства государства в земские дела, видя в этом гарантию раз­вития и охранения земского общества^[1154].

Вслед за Пешковым публикует ряд своих статей по проблемам об­щества И. С. Аксаков. По его мнению, общество вышло из самого на­рода, но является народом самознающим, поскольку в нем совершается сознательная, умственная деятельность этого народа. При этом силу общества Аксаков видит не только в его уме и образовании, но и в его нравственных качествах. Он считал, что общество играет особую роль в формировании общественного мнения и, вообще, Аксаков ратует за полную свободу слова и доказывает, что стеснение ее опасно для само­го государства, если оно эти стеснения допускает. Именно И. Аксаков сконструировал известную социальную триаду «власть, общество, на­род», впоследствии взятую на вооружение В. О. Ключевским и други­ми историкам, триаду заметно изменившую понимание расстановки не

В. Я. Гросул только социальных, но и политических сил. Аксаков при этом призна­вал инициативу общества, его авангардную роль в стране и неизбеж­ность последующего возрастания его роли.

Развивая свою концепцию общества, И. Аксаков, естественно, об­ратился к вопросу о времени его зарождения и дает на этот счет четкий ответ. Русское общество, по его мнению, зародилось при Петре I. До этого общества в России он не видит. Естественно, что и Пешков, и Аксаков вкладывали в понятие общества особый смысл, видя в нем соответствующий социальный организм. Вместе с тем, Аксаков прямо отмечает ведущую роль государства в зарождении общества. Он пи­шет: «Государство не щадило расходов на воспитание общества в на­правлении и в духе, соответствовавшим государственным целям. Ко­нечно, ни одно общество в мире не стоило таких издержек казне, как Русское общество! Нигде, впрочем, и не давалось ему свыше, от казны, воспитания! От кабаков и увеселительных домов до Академий наук и разных храмов музам - все это содержалось на казенные деньги, на ка­зенный счет, казною, ради государственной надобности. Так началось и шло развитие русского общества»¹.

Важно отметить, что теория общества И. С.

Аксаков, таким образом, начинает историю русского общества с петровских времен и более того подчеркивает: «В представлении на­шем о допетровской Руси нет и места обществу, да и вообще нет места всем этим вопросам»^[1157]. Таким образом, Аксаков усматривает в общест­ве результат петровских преобразований. Он не развивает свою мысль, не приводит соответствующих доказательств, он декларирует, но эта декларация подтверждается конкретным изучением тех процессов, ко­торые имели место в эпоху Петра I. Конечно, мы не можем не видеть определенных проявлений зарождения общества еще в допетровское время, но эти процессы становятся заметно более четкими именно при

нем. Они прежде всего нашли отражение в усилении светского начала бытия¹, которое определялось не только насаждением зарубежных норм и порядков, но имели глубокую социально-экономическую подо­плеку. Русское поместное дворянство в условиях повышения спроса на сельскохозяйственную продукцию все более стремится к самостоя­тельному занятию хозяйством. Это стремление входит в противоречие с проводимой политикой на обязательную военную или гражданскую службу и проходит через все восемнадцатое столетие. Собственно, еще реалии XVII века показывают как приказной люд стремился к обога­щению и прежде всего к концентрации в своих руках земельной собст­венности, преимущественно крупной^[1158][1159].

Не подлежит сомнению желание дворянства как сословия и класса превратить условное землевладение в частное, а посему значительная его часть стремилась уйти от обязательной государственной службы. Служилое сословие постепенно превращалось в организатора произ­водства, производства пока еще феодального, но от которого шла, мо­жет быть не совсем прямая, но все-таки дорога к новому экономиче­скому укладу - укладу капиталистическому. При всех былых дискус­сиях о генезисе капитализма в России, появление буржуазного уклада именно в XVIII в. не подлежит сомнению. И этот уклад порождали не только купцы и другие предприниматели, но и хозяйствующие поме­щики, хотя и в меньшей степени, чем в Англии, но все-таки в опреде­ленной степени. Помещик дает установку на проведение сельскохо­зяйственных работ, выбор сельскохозяйственных культур, он все больше руководит реализацией произведенной крестьянами продук­ции. Но крестьяне в России в значительной степени были крепостными и усиление крепостничества - характерная особенность этого столетия. С одной стороны, усиливаются товарно-денежные отношения, с дру­гой - эксплуатация крестьянства как барщинного, так и оброчного.

Укрепление помещичьего хозяйства, рост его продуктивности за счет использования крестьянского труда стало экономической основой создания русского общества. В провинции как бы микрокосмосом об­щества становится помещичья усадьба, в городе - дворянский двор. И те, и другие жили преимущественно за счет доходов от сельского хо­зяйства. Отсутствие экономической основы не позволило бы создать общества XVIII в. Но на зарождение его повлиял и ряд других факто­ров, прежде всего фактор социального плана. Идет процесс консоли­дации дворянства, все более чувствовавшего свою силу, что находило, среди прочего, отражение в той первостепенной роли, которое дворянство играло в государственных переворотах этого столетия. Традиционная

аристократия княжеского или боярского происхождения постепенно сливается со служилым, а затем и землевладельческим дворянством. Это объединенное дворянство получает особую организацию, став четко выраженным сословием со своими корпоративными интересами. Дворянские собрания, при всей их зависимости от администрации, все- таки были определенной формой общественной самодеятельности, и, вообще, общественной жизни. При этом, ни в коем случае нельзя пре­увеличивать общественное начало в дворянских собраниях и, вообще, дворянства.

Государство все-таки играло ведущую роль в развитии сословий, а дворянство превратилось «из социальной группы служилых людей в правящий класс, костяк бюрократического аппарата и армии»¹. Но одно­временно, дворянство стало также и основой для общества или общест­венности. Значительную роль в этом сыграла петровская вестерниза­ция, и в этом отношении, конечно, И. С. Аксаков был абсолютно прав. Вестернизация повлияла на усиление светского характера общества. Она нашло свое отражение в расширении образования, расширении его светского начала, появлении светской науки и литературы, литературы гражданской, которая поначалу еще уступает литературе церковной, но затем все более и более ее заменяя, пока гражданская литература не станет господствующей в среде дворянства, а затем и всего народа. В России появляются собственные газеты и журналы, ставшие в значи­тельной степени проводниками общественного мнения.

Происходит заметное изменение самого образа жизни господствующего сословия, менявшего одежду, свой облик, а затем и язык. Поначалу ши­рокое распространение получает немецкий язык, а затем и французский, господствовавший в высших слоях дворянства примерно полтора столе­тия. Усиление французского языка хорошо заметно уже в годы правления Елизаветы Петровны, стремившейся переделать свой двор на манер французского. Не случайно ее особое внимание к реляциям посла России в Париже - А. Д. Кантемира, признанного основателя русской граждан­ской литературы. Биограф Кантемира - В. Стоюнин даже подчеркивал: «Таким образом, он является первым посредником в перенесении к русскому двору французского этикета, который имел влияние на при­дворные нравы русских вельмож»^{[1160][1161][1162]}. Примечательно, что много позднее Н. В. Гоголь писал: «Уже в то время, когда Ломоносов настраивал свою лиру на высокий лирический лад, князь Кантемир находил пищу для сатиры и хлестал ею глупости едва начинавшегося общества»².

Гоголь, таким образом, тоже относил зарождение общества к первой половине XVIII в.

Французский язык перекинулся и в общество, первоначально в высшее, а затем и в другие его слои до такой степени, что не знать этот язык стало неприличным. Употреблением французского языка, дворянство явно отделилось не только от простого народа, но и от духовенства и купечества. Французская мода и французский язык все более влияют на высший свет. Если еще в 1733 г. из 245 русских кадетов сухопутно­го шляхетского корпуса немецкому языку обучалось 237, а француз­скому только 51 (некоторые изучали два языка), то во второй половине столетия ситуация решительно изменилась в пользу французского языка¹. Писатель Д. И. Фонвизин в своем «Бригадире» сатирически изобразил дворянские нравы, с их пристрастием ко всему французскому. У него были для этого немалые основания, но французская школа имела и не­мало позитивного. Французский литературный язык, благодаря клас­сикам XVII в. и деятельности Французской академии, достиг уже не­малого совершенства. Он позволял не только знакомиться с богатой французской литературой, но и тоньше выражать сложные понятия, лучше разбираться в мировой философии и науке. Он также способст­вовал «подтягиванию» русского языка, его усовершенствованию, все большему созданию богатого литературного языка.

Вместе с тем, шел процесс размежевания двух культур, и уже в XVIII в. можно говорить о существовании в России двух культур - культуры низов и культуры верхов. С последней и было тесно связано формирующееся новое русское общество. В значительной степени ме­няется и сама культура общения, вообще культура повседневности. Переход на другой язык завершил становление культуры, резко отли­чавшейся от культуры основной массы русского населения. Дворян­ское общество стало четко отличаться от других сословных организа­ций и по своей внешности, и по внутреннему содержанию, то есть по мироощущению и мировоззрению. Различия в социальной структуре общества в XVIII в. не только не сглаживаются, но, наоборот, усили­ваются, что было чревато будущими социальными конфликтами.

Вместе с тем, нельзя не учитывать и того, что европеизация заметно коснулась и сферы производства. Если в XVII в. в России имелось всего лишь несколько мануфактур, то только в первой четверти следующего столетия их было построено 178, в том числе 89 государственных и 89 частных. На мануфактурах постоянно рос процент вольнонаемных ра­ботников. В 1767 г. их было 39,2%, в 1804 - 47,9%, в 1825 - 54,4%. Значительное развитие получило судостроение. Только на Петербургской верфи в 1715 г. работало более 10 тыс. человек^[1163][1164]. Мануфактуры строились,

прежде всего, по примеру голландских и английских, то есть мануфак­тур тех стран, где уже победили капиталистические отношения. Они возводились нередко под руководством иностранных специалистов, присутствие которых в России тоже накладывало свой отпечаток на образ жизни окружающего населения, прежде всего дворян, купцов, промышленников.

Зарождаются новые формы общения, повлиявшие на складывание нового общества, которое стало жить по новым законам, новому ка­лендарю и по новым обычаям¹. Введение всех этих порядков, нередко, проходило под давлением сверху, приобретая, порой, дикие формы, но Петр I был в своих установках весьма последовательным, и долговре­менное его царствование, действительно, стало целой эпохой, нало­жившей неизгладимый отпечаток на последующую русскую историю. Как подчеркивал В. О. Ключевский, все эти изменения во внешности, в одежде, обучении, новой службе «входили составными частями в один общий и широкий план - образить, облицевать русских людей внутри и снаружи по подобию просвещенных народов, дать их наружности, управлению, мышлению и самому общежитию склад, не отчуждаю­щий, а сближающий с европейским миром, с которым историческая судьба связала русский народ»^{[1165][1166][1167]}.

Парики, бритые бороды, европейская одежда, то есть индивидуальные изменения, которые последовали после царского указа 1700 г., сочетались с изменениями широкого плана, которые приводили к внедрению в России европейских светских обычаев и приличий. Изменения прежде всего начались в Москве. Именно здесь, в то время когда она еще была столицей, 19 февраля 1699 г. в Лефортовском дворце был устроен первый в России бал с участием женщин. На этом балу пир сочетался с европей­скими танцами, к которым настороженно относились не только право­славная церковь, но и значительные круги консервативного дворянства. Если учесть, что до этого бала на общественные собрания женщины не допускались и даже на свадьбах женщины и мужчины сидели в разных комнатах, то февральский бал еще конца XVII в. может рассматриваться как знаменательное событие русской повседневной жизни. Женщина становится непременной составной частью зарождавшегося нового общества, опять-таки общества светского. Балы без них были немыс­лимы, более того, женщины становятся их украшением^[1168].

Петр I ввел новые праздники, праздники светские, он стал устраи­вать маскарады, народные гулянья, широко праздновал победы рус­ского оружия в Северной войне. Победы под Лесной, Полтавой, Ка- лишем стали первыми светскими праздниками, отмечавшимися по по­велению Петра I, соответственно, 27 июня, 28 сентября, 18 октября. Европеизация России началась с Москвы. Кстати, именно в Москве пастор И. Г. Грегори устраивает при кирхе в Немецкой слободе учи­лище, где обучались дети как лютеранского, так и православного ве­роисповедания. Грегори принадлежит и заслуга создания в Москве первого театра, где первое представление устраивается еще в 1672 г. Немецкая слобода культивировала иной образ жизни, не характерный для остальной Москвы. Хорошо известно ее воздействие на самого Петра I, и начало вестернизации, в значительной степени, можно при­писать именно ей. Вообще, следует иметь ввиду все иноземные слободы Москвы, первая из которых возникла еще в начале XVI в. Всего из­вестно семь таких слобод. Что касается Немецкой слободы, то до XVII. в. она располагалась между будущей Маросейкой и Чистыми Прудами, но после Смуты, при Михаиле Федоровиче, когда неприязнь к инозем­цам усилилась, ее расположили между Яузой и Земляным валом¹.

Но хотя европеизация Москвы прослеживается раньше и именно там было положено начало созданию нового русского общества, этот процесс шел значительно быстрее в другой столице, в Петербурге. При этом нельзя забывать о том, что сам Петр I был по рождению москвичом, и, вообще, москвичи сыграли важнейшую роль в основании и строительстве Петербурга. Туда переехала часть московского населения, которое нередко переводили в Петербург насильно. На пути создания нового общества он опередил Москву. Москва становится как бы оппозиционной, недоволь­ной, традиционалистской, поскольку ее жители далеко не всегда воспри­нимали петербургские новшества. В Петербурге процесс создания нового общества был не только более быстрым, но и глубоким. Он в большей степени, чем Москва и вся другая Россия, ощутил на себе петровскую политику открытости. Новый город, вскоре ставший столицей, выполнял важнейшую функцию вестернизации страны в целом, испытывая при этом и ряд серьезных трудностей. Русский народ, как писал С. М. Соловь­ев, «должен был иметь дело с учителями из чужих живых и сильных народностей, которые не останавливались, но шли быстро в своем раз­витии, почему юный народ, долженствовавший заимствовать у них плоды цивилизации, осужден был гнаться за ними без отдыха, с страшным напряжением сил»^[1169][1170].

Петербург сыграл особую роль во введении новых праздников, пе­реходе на новый календарь, в организации общественных развлечений. Он был призван и в значительной степени сыграл эту роль в повсе­дневном просвещении прежде всего верхних слоев, а затем и в опреде­ленной степени всего народа. Светская культурная жизнь Петербурга оказала значительное воздействие на становление общества как тако­вого, повлияв на страну в целом.

Петровские ассамблеи, введенные после его очередного возвраще­ния из-за границы по указу 1718 г., стали проводиться три раза в неде­лю с четко определенным временем начала и отъезда гостей. Время приезда было установлено от 4 до 5 часов, время отъезда до 10 часов вечера. Были четко определены и порядок собраний в частных домах, и круг лиц, которые в них участвовать не могут. Таким образом, с са­мого начала были предусмотрены и соответствующие запреты для от­дельных категорий населения. По указу определялось, что «в ассамб­леи могут приходить: чиновные особы, все дворяне, известнейшие купцы, корабельные мастера и канцелярские служители с женами и детьми»^[1171]. Для участия в этих ассамблеях допускались не только жены, но и дети соответствующих прослоек населения.

После перевода в 1712 г. столицы в Петербург число светских праздников заметно увеличивается и складывается их новая система - светский праздничный календарь. К уже указанным трем праздникам добавляются новые ежегодные военные даты: 24 июля - Гангут- Гренгам; 9 августа - Нарва; 30 августа - Ништадтский мир; 11 октября - Шлиссельбург; 30 ноября - орден св. Андрея Первозванного. Кроме того, отмечались и так называемые царские дни: день коронации Петра 1-25 июня по старому стилю, день царского бракосочетания - 17 марта, тезоименитство и дни рождения царя и Екатерины I (30 мая, 29 июня; 5 апреля, 24 ноября ). Новая система светских праздников, специальный светский праздничный календарь являлся особенностью прежде всего петербургской общественной жизни.

Все это приводило к увеличению времени, которое затрачивалось на светскую культурную жизнь Петербурга, причем учитывались и церков­ные праздники, и то время, которое было занято непосредственной ра­ботой. Четко фиксировались не только дни, но и нередко часы работы, службы, а также развлечений. Ассамблеи в Петербурге нельзя было собирать в периоды постов, они, а также развлечения, порой перено­сились на воскресные дни и тем самым представление о них как о днях отдыха получает новый смысл. Новым явлением в жизни русского об­щества стало посещение музеев, например, первого из них - Кунсткамеры, затем общественной библиотеки, Летнего сада. В крупное мероприятие

было превращено катание невской флотилии - буерного флота, в кото­ром активное участие принимала петербургская знать¹.

На петровских ассамблеях устраивались не только танцы, в которых участвовали и женщины, но существовали комнаты для игры в шашки и шахматы, имелась комната для курения, еще не очень привычного на Руси. Карты поначалу не были распространены, хотя проникли в Россию еще в XVII в. из Польши, как полагают, в Смутное время. Вплоть до середины XVIII в. использовались только привозные карты, поэтому карточная игра еще не могла быть широко распространенной. Но затем увлечение карточной игрой становится в обществе чуть ли повальной^[1172][1173].

Порой танцы, игры и курение происходили в одном помещении, что порождало различные неудобства, создавая повышенный шум, ко­поть, даже смрад. На ассамблеях предлагались различного рода напит­ки, в том числе и крепкие, и прочие угощенья. Но на ассамблеях не только играли и пили. Они были не просто танцевальными вечерами. Здесь толковали о текущих делах, они выполняли роль биржи, клуба, приятельского журфикса^[1174]. Посещение ассамблей для дам и кавалеров из высших слоев было обязательным и буквально на глазах менялась не только одежда, но и повадки, манеры. Многие дамы научились тан­цевать и в числе их особым умением отличались дочь царя Елизавета Петровна, княжна Черкасская, Мария Кантемир, графиня Головкина и Долгорукая. За непосещение ассамблей следовало наказание и не- явившихся дам заставляли не где-нибудь, а в Сенате выпивать значи­тельные порции вина и водки.

Праздники устраивались и летом, и зимой и вскоре стали непре­менной характерной чертой высшего общества. Но эти праздники, балы, гулянья были лишь одним из элементов складывавшегося общества, общества поначалу столичного. По сравнению с провинцией, здесь на­блюдалась и лучшая внешняя обстановка, распространялась привычка к чтению, особое внимание стало обращаться на воспитание детей, ес­тественно, в европейском духе. Вообще, как писал Н. Чечулин, наблю­дается «большая общественность, большее разнообразие жизни; тут встречаем рядом, в пестром смешении, и крайнее уже увлечение но­вым, и упорную еще защиту старого; новое общество формируется тут в борьбе противоположных крайностей...»^[1175].

Все более усиливавшийся светский характер нового общества нашел свое отражение и в создании нового печатного шрифта, шрифта граж­данского, введенного в 1708 г. для печатания книг недуховного содер­жания. Не случайно первой книгой, набранной этим шрифтом, стало пособие по геометрии и землемерию, лично выверенное Петром I. Все более увеличивавшееся количество издаваемых книг, как оригинальных, так и переводных, набиралось новым шрифтом и получало широкое распространение прежде всего в высших слоях общества. За новым шрифтом вскоре последует и создание гражданской литературы, по­степенно вытеснявшей в обществе литературу церковную.

Новое, прежде всего петербургское общество требовало и новых правил общения, которые были изложены в переведенной в 1717г. книге под названием «Юности честное зерцало, или показание к жи­тейскому обхождению»¹. В книге проповедовались разного рода доб­родетели и добрые поступки, ставшие важнейшими правилами, как се­бя вести в обществе и при дворе. В соответствии с этими правилами молодой дворянин должен был быть обучен языкам, танцам, верховой езде, фехтованию, красноречию, знанию книг и т. д. Благородные мо­лодые дворянки должны были иметь 20 добродетелей.

Уже в последние годы правления Петра I, как свидетельствовали иностранные наблюдатели, петербургский двор не уступал по внешно­сти любому германскому. Если еще в начале века иностранцы могли застать Петра в каком-нибудь московском кабаке, где он устраивал буйные оргии, то в 1720-х гг. господствовал придворный званый стол с довольно строгим этикетом, появились официозные журфиксы у наиболее видных членов петербургского света. Те же иностранцы, побывавшие в Париже и Берлине и затем приехавшие в Петербург, отмечали, что уже в это время петербургские дамы не уступали ни немецким, ни французским ни в светских манерах, ни в умении одеваться, краситься и причесываться^[1176][1177]. Хотя во времена Петра I музыкальные занятия еще не были модными и из русских светских дам только княгиня Кантемир, Черкасская, а также графиня Головкина умели играть на фортепиано, все более распространяются концерты в Петербурге, а также в Москве^[1178]. Как писал П. Милюков, «светское житие» начинает складываться в та­кую же бессознательную традицию, какое было «духовное житие» до петровских реформ^[1179]. Усиливается интерес к человеческому «естеству», к пониманию человека как личности, начинает оформляться и новое отношение к поведению человека в обществе и государстве, происходит

осознание общественного долга, стоявшего перед каждым членом обще­ства. Главным в поведении члена общества становится жизнь по едостоин- ству человеческому»¹. Идет процесс, хотя и постепенный, углубления, ус­ложнения индивидуальности, формируется новый позитивный идеал^{[1180][1181][1182][1183]}.

Столицы не были единственной средой, где шел довольно стреми­тельный для XVIII в. процесс становления нового общества. Он также затронул и провинцию, где создается своеобразная общественная ячейка, а именно дворянская и купеческая усадьба’. Собственно, начали они зарождаться еще в XVII в. , но в следующем столетии они значи­тельно увеличиваются. Меняются формы хозяйственной деятельности помещиков, тип самих построек, культурная жизнь помещичьих се­мейств. Это связано с «обмирщением» и становлением «новой» куль­туры, вызванной, в свою очередь, заметным интересом к духовной культуре, к светской науке, литературе, искусству^[1184]. Подмечено стрем­ление богатых землевладельцев уже в последней трети XVII в. следо­вать за царским примером и летняя резиденция Алексея Михайловича в Измайлове привлекает их взоры и прямо влияет на их собственные загородные поместья. Владельцы поместий, а также крупных боярских вотчин, стремятся к возведению каменных хором и храмов^[1185].

Как отмечает Ю. А. Тихонов, «помещичье имение в России XVII— XVIII вв. являлось не столько обособленной территориальной едини­цей (чему мешали разбросанность, чересполосица земельных угодий внутри и вне вотчины), сколько самостоятельной и во многом самодос­таточной социальной организацией любого дворянского владения (и крупного, и среднего, и мелкого). Территориальная и административная общность имения, его хозяйственная целостность, бытовое устройство цементировались и обеспечивались разного рода отношениями между владельцами и крестьянами»^[1186]. Действительно, речь идет о социальной

В. Я. Гросул организации. Вместе с тем, вестернизация привносит на русскую почву сложившееся на Западе оптимистическое мировоззрение на достиже­ние счастья в земной жизни. Поэтому усадьбы петровского времени как бы открыты миру и вместе с тем внешне рациональны и в декора­тивном плане скуповаты. Усадьба Елизаветы Петровны открыта, удачно вписывается в окружающий ландшафт, в ее оформлении отражается динамизм, стремление к роскоши. Еще несколько позднее усадьба пре­терпевает новые изменения и рождается новый феномен - возникно­вение русской усадебной культуры¹.

Уже с конца XVII в. владельцы сельских усадеб начинают посте­пенно ориентироваться на новую для них светскую культуру, культуру своего сословия, тесно связанного с абсолютизмом^[1187][1188]. Усадьба все более становилась непохожей на двор даже самых зажиточных крестьян. В привычный усадебный облик вплетались не только хозяйственные, но и культурно-бытовые заимствования из городской жизни^[1189]. Однако эти новые явления проявляются пока еще в единичных имениях и не были характерны для боярства и дворянства в целом. Обязательная граждан­ская и военная служба не позволяли подавляющему большинству представителей дворянского сословия, еще находившегося в стадии становления, превратить свои дома в настоящие усадьбы и путем объеди­нения усилий с другими усадьбами создать новое сельское общество. В литературе даже было принято говорить о закрепощении в России не только низов, но и верхов. А. А. Кизеветтер писал, что при Петре I го­сударственное закрепощение высшего общественного класса не осла­билось, а усугубилось^[1190]. Он в этом отношении не одинок. До него эту мысль проводил А. А. Романович-Словатинский, а сравнительно не­давно и М. Раев^[1191]. О закрепощении и последующем освобождении рус­ского дворянства писали и в зарубежной литературе^[1192].

Вообще, теория всеобщего закрепощения сословий, характерная для представителей русской государственной школы в исторической науке, недавно была подвергнута специальному анализу в монографии Е. Н. МарасиновойЕ Само утверждение о закрепощении дворянства, вообще, о закрепощении всех, размывает реальную социальную картину. Получается, что закрепощенными были и дворяне, которые продавали и покупали крестьян, и сами крестьяне, которые, естественно, не торговали

дворянами, а, наоборот, чем дальше, тем больше на них работали. Дол­гое время было принято писать о ликвидации этого «закрепощения» лишь после Указа о вольности дворянства в 1762 г. Петра III, которого вскоре устранили. В действительности, процесс ухода дворянства в свои поместья был постепенным и довольно длительным. Он прошел через несколько этапов. Уже в 1726 г. было разрешено отпустить по домам 2/3 офицеров и рядовых из шляхетсва для приведения в порядок своих деревень. Более того, столица при Петре II переносится снова в Москву, и туда возвращается часть переселенных прежде москвичей¹, явно приблизившихся к своим усадьбам. Следующий важный этап на этом пути - известный указ Анны Иоанновны от 31 декабря 1736 г., по словам С. М. Соловьева, «составивший эпоху в истории русского дво­рянства в первой половине XVIII века»^[1193][1194], что подтверждают и послед­ние специальные исследования^[1195].

По мнению А. А. Кизеветгера, «со второй половины XVIII века на­чинается в нашей истории процесс раскрепощения общества, процесс образования под покровом обширного государственного союза самодея­тельных общественных союзов, развивающихся по своим внутренним мотивам, преследующих самостоятельные задачи»^[1196]. Указ 31 декабря 1736 г., вводивший обязательную службу с 20 лет на срок до 25 лет, освободивший от службы по болезни и ранениям, способствовал воз­вращению в имения определенной части дворянства, но решающим, конечно, был указ 1762 г., в сочетании с положением о губерниях, а затем и с Жалованной грамотой дворянству от 1785 г.

Еще Н. Чечулин, собравший значительный материал по этой теме, обратил внимание и на роль Семилетней войны, когда «чуть ли не все молодые русские дворяне, которыми была наполнена армия во всех чинах, побывали за границей, увидали там совершенно новую жизнь, более развитое общество, имели под руками обширную литературу, сделавшуюся им теперь доступною, и пользовались ею, узнали новые, лучшие способы хозяйства...»^[1197] Эти западные влияния происходили и раньше, например, во время Северной войны, когда части русской ар­мии побывали в Прибалтике и Польше. Но теперь они были более ос­новательными и результативными.

Тот же Чечулин дал подробное описание русской провинциальной жизни XVIII в., собрав довольно значительный материал. Он показал, что в малых городах население состояло из мелких купцов, мещан и

небольшого числа приказных людей¹. Тогдашние же сельские усадьбы по своей величине и устройству мало отличались от крестьянских изб и, как правило, состояли из двух комнат, разделенных сенями, из кото­рых одна служила зимним, а другая - летним жильем или для поселе­ния гостей. Понятно, что больших приемов в таком жилище устраи­вать не было никакой возможности. В таких домах явно не могло со­бираться сколь-нибудь многочисленное общество.

Сени, впрочем, были огромными и служили кладовыми и прочими помещениями. Простоте жилищ соответствовал и образ жизни дворян. Простой, хотя и обильной была еда, бесхитростными забавы и игры. Помещики вели почти уединенную жизнь, между собой виделись ред­ко и довольно часто враждовали между собой, поскольку не были чет­ко разграниченными их владения, хотя в целом гостеприимство было законом. В тех случаях, когда приезжали гости, характер бесед был довольно ограниченным и касался хозяйства, охоты и сравнительно отдаленных поездок. Беседы сопровождались пресными шутками. Язык был далек от литературного и нередки были словечки, которые в пристойной компании использовать не полагалось^{[1198][1199][1200]}.

Несколько позднее, когда на престоле уже находилась Екатерина II, в системе межличностных отношений наблюдаются заметные изменения. Если при Елизавете Петровне офранцуживание высших кругов русского общества носило больше внешний характер, то при Екатерине оно за­метно повлияло и на идейную сферу. Происходит становление нового эстетического направления русского классицизма. Распространяется просветительская философия о главенстве разума, гармонии человеческой личности, явно заметна ориентация на культуру античного мира. Это сочетается с принципами хозяйственной практики, направленной на быстрое увеличение собственного производства. Представление о лич­ной независимости, все большее освобождение от опеки государства определяют специфику повседневного поведения провинциального дворянства, формировавшего новый тип культурыЗ.

Если в начале века отсутствие постоянного общения между людьми порождало и особые типы личности - людей угрюмых и нелюдимых или, наоборот, горячих и вспыльчивых, то возвращение в усадьбы лю­дей еще относительно молодых и повидавших мир, посетивших другие страны, внесло в повседневность провинции динамизм и веселость. Провинциальное и столичное общество постепенно становятся единым целым, и можно говорить о появлении общероссийской общественно­

сти с ее определенными чертами. Ее представители непосредственно не входят в систему власти, но и, тем более, не являются непосредст­венными производителями. При всех условностях этой новой социаль­ной реальности, она представляла собой уже новое качество.

Славянство, растворенное в крови... Сб. ст.

М., 2010, с. 99-116.