Александр III

В 1845 г. 26 февраля в Аничковом дворце в Петер бурге у цесаревича Александра Николаевича, бу­дущего императора Александра II, родился третий ребенок и второй сын. Мальчика назвали в честь отца Александром и ему, как и деду — императору Николаю I, — волею судьбы предстояло стать все­российским самодержцем.

В течение первых двадцати лет своей жизни

Александр Александрович воспитывался, как и другие великие князья (только сыновей у Александра II было шестеро), главным образом для военной карьеры и к 18 годам имел чин полковника. Его образование не было таким продуманным и разносторонним, как у старшего брата, цесаревича Николая (он родился в 1843 г.), но ведь Александр и не предназначался к наследованию престола. Главным воспитателем его был генерал-адъютант Б.А.Перовский, а образованием заведовал про­фессор Московского университета А.И.Чивилев, рекомендованный гра­фом С.Г.Строгановым. Тем не менее образование в царской семье было важным элементом воспитания, и для чтения курсов великим князьям приглашались отменные специалисты С 1853 г Александру, как и Ни­колаю, курсы русского и немецкого языков, истории и географии читал известный академик Я.К.Грот. Вероятно, именно он зародил в юном Александре интерес к русской истории и культуре, который потом перерос в настоящее «русофильство». В конце общеобразовательного курса Александру был прочитан сводный курс основ юридических и политических наук приглашенными для этого профессорами Петер­бургского университета, причем среди приглашенных был профессор права К.П.Победоносцев, позже сыгравший важную роль в правление Александра III. Победоносцев сумел сблизиться с великим князем, может быть, еще и потому, что поощрял его интерес к русской истории и литературе, фактически руководил выбором его чтения. Ради того,

22*

чтобы больше внимания уделять Александру Александровичу, Победо­носцев даже оставил в 1865 г.

В науках молодой Александр Александрович не блистал, хотя и не был нерадивым учеником. Победоносцев как-то очень точно отметил, что у его воспитанника «бедность сведений, или, лучше сказать, бед­ность идей, удивительная». Не обладая широким кругозором, юноша, тем не менее, мог просиживать часами над заданиями, с которыми старший брат Николай справлялся играючи. Мог Александр, как и любой нормальный ученик, пошалить, не сделать задания. Так, когда Александру было шестнадцать, его наставник граф Перовский жало­вался, что великий князь до сих пор относится к своему образованию «с самой ребяческой точки зрения» Александра и члены семьи не слу­чайно считали тугодумом; за это качество, а также за излишнюю не­уклюжесть и застенчивость его в семье называли «мопсом», «бульдож­кой» и «бычком». Эти прозвища относились, скорее, к его характеру, потому что внешне молодой Александр не выглядел тяжеловесом: с портрета и фотографии 1866—1867 гг. на нас смотрит юноша обычного сложения, с небольшими усиками и ранними залысинами. Многие черты характера привлекали людей к Александру: искренность, чест­ность, благожелательность, отсутствие излишнего честолюбия и боль­шое чувство ответственности.

1865-й год резко переменил спокойное течение жизни и намечен­ный, казалось бы, путь Александра Александровича. 12 апреля в Ницце скончался цесаревич Николай Александрович, и Александр был объ­явлен наследником престола. Смерть любимого брата и новое предна­значение буквально ошеломили Александра. Но практически сразу ему пришлось заняться исполнением обязанностей цесаревича. Император Александр II начинает приобщать сына к государственным делам, при­глашать на доклады министров, направляет на ознакомление офици­альные документы, чтобы цесаревич высказал о них собственное мне­ние.

дость за нее. Любовь к истории сопровождала Александра III всю его жизнь. Уже в 1866 г. при активном участии цесаревича Александра Александровича было создано Императорское Историческое общест­во, которое и позже оставалось под его почетным председательством и покровительством Много лет собирал он реликвии и картины русских мастеров, при нем в Москве архитектором В.О.Шервудом было закон­чено строительство здания Исторического музея (которое, впрочем, не пришлось по вкусу современникам за свой «неорусский», или «псевдо­русский», стиль).

Цесаревичем Александр Александрович пробыл долгое время — почти 16 лет. За это время многое произошло в его официальных за­нятиях и личной жизни. Одним из самых значительных для Александра Александровича событий стало участие в русско турецкой войне 1877—1878 гг. Наследник престола был назначен командовать неболь­шим Рущукским отрядом на Дунайском театре боевых действий, вы­полнявшим в ходе кампании заградительную роль. Лишь дважды за­пертые в «четырехугольнике» крепостей Рущук — Шумла — Базард- жик — Силистрия турецкие войска предпринимали военные действия против Рущукского отряда, но безуспешно, причем во время второй операции в ноябре 1877 г. противник атаковал левый фланг Рущукского отряда — XII корпус великого князя Владимира Александровича (брата цесаревича). Более серьезных столкновений Рушукский отряд не имел.

Война не принесла цесаревичу лавров полководца, но она многое значила в его судьбе. Именно на войне он познакомился с людьми, которые потом стали его соратниками: генералом П.С.Ванновским, на­чальником штаба цесаревича (впоследствии военный министр) и на­чальником кавалерии графом И.И Воронцовым-Дашковым (позже — министр императорского двора). Александр Александрович на деле увидел недостатки существующей военной организации России в част­ности слабость русского флота После войны он создал Добровольный флот, состоящий из судов, которые в мирное время использовались как транспорты, а в военное превращались в боевые корабли (вице- председателем комитета, заведовавшего этим делом, цесаревич сделал своего наставника К.П.Победоносцева). Ужасы войны сильно повлияли на мировоззрение цесаревича. Он не мог забыть, как в октябре 1877 г. на его глазах погиб двоюродный брат Сергей Лейхтенбергский, слышал о бессмысленных и кровавых штурмах Плевны («Эта несчастная Плев­на», — писал он Победоносцеву), видел бестолковость действий коман­дующего — дяди Николая Николаевича. «Кошмар войны» породил в нем стремление избегать на будущее вооруженных конфликтов России с другими странами, определил миролюбивую внешнюю политику Алек­

сандра III, прозванного Миротворцем за то, что в течение 13 лет его правления империя так по-настоящему и не была ни разу втянута в военное противоборство

Во внутриполитических делах Александр Александрович не придер­живался взглядов своего отца, Александра II, но не стремился открыто проявить свою оппозиционность курсу Великих реформ. Беседы с По­бедоносцевым и письма наставника укрепляли Александра Александ­ровича в убеждении, что либеральная политика является ошибочной. Либерализм приведет к конституции, считал Победоносцев, а консти­туция —■ «великая ложь нашего времени». «Одно из самых лживых по­литических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвер­дившаяся со времени французской революции идея что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной».

После смерти жены весной 1880 г Александр II тайно обвенчался с Долгорукой и дал ей и детям титул «светлейших князей Юрьевских». С этим браком цесаревич так и не смирился, после 1 марта 1881 г. он, по завещанию отца, обеспечил его вторую семью материально, но сделал все, чтобы ускорить их отъезд за границу.

Сам цесаревич был примерным семьянином. Так получилось, что от Николая он получил «в наследство» не только титул цесаревича, но и невесту. Еще в сентябре 1864 г. Николай сделал предложение дочери датского короля Христиана IX принцессе Луизе Софии Фредерике Даг­маре. Когда в начале апреля 1865 г в Ницце Николай тяжело заболел и стало ясно, что он умирает, к старшему брату приехали не только родные из России, но и невеста Дагмара. Общее горе сблизило Алек­сандра и Дагмару, великий князь даже написал в своем дневнике: «Та­кого брата и друга никто из братьев мне заменить не может, а если и заменит кто отчасти, то это Мать или будущая моя жена, если это будет милая Dagmar».

Казалось, что их брак предрешен. Обе царствующие династии были заинтересованы в укреплении родственных связей, но более семья им­

ператора Александра II, поскольку датский королевский дом состоял в родственных отношениях с английской, немецкой, греческой и нор­вежской царствующими фамилиями.

Понимая свой долг перед родными и семьей Дагмары, незадолго до нового, 1866 г. Александр дал матери обещание жениться на датской принцессе. Но были и серьезные колебания: в мае 1866 г. цесаревич даже хотел отказаться от престола, только бы сохранить Машу Ме­щерскую, о чем имел крайне тяжелый разговор с отцом. Император жестко приказал сыну жениться и забыть о своей любви В июне 1866 г состоялась помолвка Александра и Дагмары в Копенгагене, а 28 ок тября они стали мужем и женой. Перейдя в православие, Дагмара при­няла имя Марии Федоровны. О своей «милой дусеньке» (так называл он Машу Мещерскую в своем дневнике) Александр услышит еще дваж­ды: в 1867 г., когда она выйдет замуж, и через год, когда Маша умрет во время родов. Тогда ей исполнилось только 24 года

Александр Александрович никогда не забывал свою первую любовь, но к своей жене, «дорогой Минни», он также испытывал самые теплые чувства, и она отвечала ему искренней преданностью. Молодые жили вдали от шумного двора, в Аничковом дворце, всюду появлялись вмес те, даже на военных парадах. При этом великая княжна Мария Федо­ровна никогда не стремилась выделиться, влиять на ход государствен­ных дел или навязывать мужу свою волю. Она была идеальной супругой, а он — идеальным мужем и отцом. У них родились шестеро детей: сыновья — будущий император Николай II (1868), Александр (1869— 1870) Георгий (1871—1902 г.), Михаил (1878 г., убит, как и Николай, в 1918 г.), дочери Ксения (1875—1960) и Ольга (1882—1960). Александр Александрович очень быстро вошел в роль отца семейства, и эта роль ему нравилась. Он писал Победоносцеву: «Рождение детей есть самая радостная минута жизни, и описать ее невозможно, потому что это совершенно особое чувство».

Счастливое течение семейной жизни оказалось прервано I марта 1881 г., когда прогремели роковые взрывы. Находящийся у постели умирающего императора 36-летний цесаревич, высокий широкоплечий человек с тогда уже окладистой бородой, производил впечатление ог ромного растерянного и испуганного ребенка. Он и раньше понимал серьезность ситуации, именно он ратовал за чрезвычайные меры, про­

тивником которых был отец, при его поддержке укрепилась «диктату­ра» министра внутренних дел графа М.Т. Лорис-Меликова. Но так этот взрослый человек и не осознал, почему на его отца велась многолетняя охота, почему царь-освободитель, давший крестьянам свободу, наро­ду — независимый суд и самоуправление, избавивший низшие сословия от ненавистной рекрутчины, теперь умирал в муках, с оторванными ногами и разорванным животом.. А ведь отец буквально утром дал ход утверждению «Конституции» графа Лорис-Меликова, той консти­туции, о необходимости которой российское общество твердило уже два десятка лет.

Утром 2 марта новому императору Александру III принесли присягу члены Государственного совета и высшие чины двора. «Я принимаю венец с решимостью, — сказал государь, — буду пытаться следовать отцу моему и закончить дело, начатое им». Но у самого императора твердого представления о дальнейших действиях еще не имелось, хотя его прежние убеждения вступали в противоречия с планами новых ли­беральных преобразований. 6 марта Победоносцев (за год до убийства Александра II ставший обер-прокурором Синода) писал новому монар­ху: «Или теперь спасать Россию и себя, или никогда! Если Вам будут петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо про­должать в либеральном направлении, надобно уступать так называе­мому общественному мнению, — о, ради Бога, не верьте, Ваше вели­чество, не слушайте. Это будет гибель России и Ваша, это ясно для меня, как день. Безопасность ваша этим не оградится, а еще умень­шится. Безумные злодеи, погубившие родителя Вашего, не удовлетво­рятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбой с ними на живот и на смерть, железом и кровью». Эти слова так были созвучны собственным мыслям Александра III. А тут еще общество, пойти навстречу которому его убеждают либеральные министры, все настойчивее призывает простить убийц отца. Выступая с публичной лекцией в марте 1881 г., известный философ В.С.Соловьев сказал слова, встреченные в зале овацией: «Пусть царь и самодержец заявит на деле, что он прежде всего хри­стианин. Он не может не простить их [убийц своего отца]! Он должен простить их!». Призыв к прощению террористов содержался и в письме императору графа Л.Н.Толстого Одновременно же общество напоми­нает самодержцу о необходимости «увенчания здания», т. е. введении представительного правления. И эти самые террористы, которых надо «по-христиански» простить, требуют от него того же; амнистии по по­литическим делам и созыва народного представительства (напоминая при этом в своем обращении, что «цареубийство в России очень по­пулярно». Либералы и революционеры в эти дни оказались едины в своих притязаниях. Один Победоносцев настойчив-. «Нет, и тысячу раз

нет — этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа рус­ского, в такую минуту простили убииц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и серд цем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется». Нетруд­но понять, на чьей стороне были симпатии нового императора в эти трагические мартовские дни 1881 г, проведенные в Гатчине под уси ленной воинской охраной.

Постепенно стал определяться и политический курс Александра III. Назначенное на 4 марта совещание по поводу принятия «Конституции» Лорис Меликова было перенесено на 8 марта На этом совещании, как и ожидалось, императору были представлены две противоположные точки зрения на проект, предлагавший создать при Государственном совете общую и приготовительные комиссии (административную, фи­нансовую и др.) из представителей местных органов самоуправления, выполнявшие роль законосовещательных учреждений. Конечно, такой проект не был подлинной конституцией, но он мог стать шагом в сто­рону представительного правления. Эти последствия введения проекта как раз и были предметом спора на заседании 8 марта. Проект защи­щали либеральные министры Александра II — М.Т.Лорис-Меликов. военный министр Д.А.Милютин, министр финансов А А.Абаза, министр юстиции Д.Н Набоков, либерально ориентированный председатель Го­сударственного совета великий князь Константин Николаевич и даже отчасти председатель Комитета министров граф Валуев, противник Лорис Меликова. Зная опасения Александра III, они пытались уверить императора, что ничего опасного в создании подобных органов нет, самодержавие останется неприкосновенным. Абаза заявил: «Начать царствование подписанием лежащего здесь указа — значит сразу ук репить самодержавие на многие века и привлечь на главу самодержца благословение миллионов, говорящих на сотнях языков, и любовь всей империи». В их выступлениях, а в особенности в докладе Лорис-Мели­кова постоянно проскальзывала мысль, что принятие проекта — дань памяти ушедшему родителю Александра III, завершающий этап его ре­форм.

Но подобного рода доводы только увеличивали внутреннее сопро­тивление императора, не хотевшего проводить проект в жизнь. С боль­шим интересом и сочувствием он слушал консерваторов, пытавшихся опорочить и похоронить как сам проект «Конституции», так и весь ли­беральный курс. Наиболее яркими были выступления графа С.Г.Стро- ганова, специально приглашенного на заседание в противовес либе­ральным министрам, и Победоносцева. Строганов — человек преклон ∣hoγoвозраста (86 лет), бывший в свое время другом либерального ис­торика С.М.Соловьева, но приверженный консервативным взглядам, — начал с невнятной критики в адрес «разных шалопаев, думающих не

о пользе общей а только о своей личной выгоде», которые в случае реализации данного проекта придут к власти, и оставалось только га­дать, не имеет ли он в виду сидящих с ним за одним столом министров. Закончил же он ясным выводом, что путь, предлагаемый министром внутренних дел. ведет прямо к конституции, которой он не желает ни для государя, ни для России. Обер прокурор Синода Победоносцев на­рисовал мрачную картину общественного разложения, вызванную не­продуманными действиями правительства, давшего обществу чрезмер­ную свободу. Все либеральные учреждения, созданные в эпоху Великих реформ, Победоносцев назвал «говорильнями», чуждыми народу и вби­вающими клин между ним и монархом. «Мы должны сейчас не о кон­ституции говорить, — взволнованно говорил он, — а каяться всенарод­но, что не сумели охранить праведника. На вас всех лежит клеймо несмываемого позора...» Это был уже прямой удар по Лорис-Меликову, который должен был обеспечивать безопасность покойного императо­ра. Предлагаемые проектом законосовещательные органы Победонос­цев охарактеризовал как «всероссийскую верховную говорильню» В случае продолженния либерального курса, утверждал Константин Петрович, можно будет говорить, что наступил «Finis Russie!», т.е. «Конец России!».

Несмотря на сочувствие противникам Лорис-Меликова, император 8 марта еще не решился похоронить проект, который представлялся многим завещанием, предсмертной волей его покойного отца Реали зация проекта была отложена. Но обер-прокурор Синода не терял вре­мени и все более склонял Александра III четко обозначить правитель­ственный курс. Победоносцевым был составлен Манифест, который им­ператор подписал 28 апреля 1881 г. Опубликованный 29 апреля этот акт стал совершенной неожиданностью для Лорис-Меликова и других министров.

В Манифесте, прозванном историками «Манифестом о незыблемо­сти самодержавия», была ключевая фраза, характеризовавшая полити­ческие взгляды императора «Посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народ­ного от всяких на нее поползновений». Из этих слов можно было за­ключить, что консерваторы победили и новое правительство отверну­лось и от конституции, и от либеральных заигрываний с обществом. Однако самим реформам покойного императора давалась благожела тельная оценка. Манифест призывал «всех верных подданных Наших служить Нам и государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, к утверждению веры и нравст­венности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хи­

щения, к водворению порядка и правды в действия учреждений, даро­ванных России благодетелем ее, возлюбленным Нашим родителем». По­добные формулировки также характеризовали отношение нового им­ператора к либеральным учреждениям Александра II: для «водворения порядка» необходимо эти учреждения пересмотреть (и. конечно, не в сторону расширения их прав).

Лорис-Меликов и прочие либералы ушли в отставку. После «пере­ходного» и достаточно бесцветного Н.П.Игнатьева в мае 1882 г. мини­стром внутренних дел, т. е. человеком, ответственным за внутриполи­тический курс, стал граф Д.А.Толстой (из-за одиозности его фигуры Лорис-Меликов еще в 1880 г. отправил Толстого в отставку), считав­шийся не просто консерватором, но ярым реакционером. Победонос­цев заметил по поводу назначения Толстого: «Имя его служит знаменем известного направления». После смерти Толстого в 1889 г. его сменил бывший товарищ министра внутренних дел И.Н.Дурново.

Новый курс у либеральных историков конца XIX — начала XX в. получил название «контрреформ», т. е. преобразований, направленных против Великих реформ 1860—1870-х гг., призванных вернуть дорефор­менные порядки. Александр III против Александра II? Нет, все было сложнее. Происходила корректировка правительственного курса, он приобретал черты, не свойственные ни николаевской России второй четверти XIX в., ни эпохе Александра II. Либеральный общественный деятель В.А.Маклаков отмечал: «Я не могу себе представить, чтобы кто- нибудь в эти 80—90-е гг. мог серьезно желать не только восстановления крепостничества, но и возвращения к прежним судам, к присутствен­ным местам времен «Ревизора» и «Мертвых душ» и т. д. Это кануло в вечность».

Если попытаться вкратце описать внутриполитические мероприятия императора Александра III, то следует, конечно, начать с первооче­редной задачи правительства — борьбы с революцией. Уже 14 августа 1881 г. было принято «Положение о мерах к охранению государствен­ного спокойствия и общественной безопасности», которое позволяло в любой губернии и области России временно (сроком на три года) вводить усиленное или чрезвычайное положение, дававшее местной администрации широчайшие полномочия, включая права на запрет пе­риодических изданий и административную ссылку «подозрительных» и «вредных» лиц, возможность отстранять от исполнения своих полно­мочий представителей выборных органов самоуправления. По данному Положению, а также «Правилам о местностях, объявляемых состоящи­ми на военном положении» (от 18 июня 1892 г.) даже гражданские лица могли попадать под юрисдикцию военных судов. На усиленную охрану, чрезвычайное и военное положение правительство переводило

те местности, которые являлись или, чаще, могли стать очагами «смуты» или революции.

Был усилен репрессивный аппарат. В рамках ведомства внутренних дел еще в последний год правления Александра II образовали депар­тамент полиции, который, помимо собственно вопросов охраны пра вопорядка, ведал вопросами политического розыска, внутренней и за­граничной агентурой, открытым и негласным надзором за гражданами и контролировал ход политических дознаний. Значение этого органа подчеркивает то обстоятельство, что его директора В.К.Плеве и П.Н Дурново позже сами возглавили министерство внутренних дел (на чало 1900-х гг.). Полиция стала работать на опережение, не дожидаясь, когда «неблагонадежные» граждане начнут метать бомбы. Еще более оперативно работали создаваемые на местах секретно-розыскные (позже — «охранные») отделения Они отслеживали деятельность по­дозрительных лиц и организаций, перлюстрировали почту, внедряли своих агентов в общественное движение. Не было практически ни одной общественной организации в России, в том числе правого и мо­нархического толка, в которой охранка не имела бы своих агентов.

Современникам правительственная политика казалась жестокой и карательной. Советские историки часто повторяли слова лидера боль шевиков В.И.Ленина, именовавшего самодержавие Александра III «самодержавием полиции», а чрезвычайные меры — «основным зако­ном», т. е. конституцией, империи. Впрочем, у Ленина были собствен­ные счеты с Романовыми (как раз его старший брат Александр участ вовал в 1887 г в покушении на Александра III и по приговору суда был повешен)... Но нашим современникам размах карательной поли­тики правительства Александра может показаться крайне скромным. Так, в период борьбы с террористами «народовольцами» в 1879— 1882 гг. было казнено 29 человек, а в 1883—1890 гг. суды вынесли 58 смертных приговоров, причем в большинстве случаев император за­менял смертную казнь на каторжные работы или пожизненное заклю чение в Шлиссельбурге, так что реально казнено было 12 человек. Об щественности того времени и такая цифра казалась огромной, а нам остается только пожалеть об утраченной наивности тех времен, вспо миная реки крови, залившие впоследствии Россию. Сам император не был человеком жестоким и злопамятным, на докладе об очередных «беспорядках» он как-то написал: «Если бы возможно было главных зачинщиков хорошенько посечь, а не предавать суду, гораздо было бы полезнее и проще». Порка, однако вряд ли образумила бы бомбоме­тателей...

Первоначально правительству могло казаться, что меры по борьбе с «крамолой» имели должный успех К середине 80-х гг. удалось унич­тожить «Народную волю», убившую предыдущего императора. Новых

серьезных организаций бомбометателей на политическом горизонте пока не было, либеральная общественность, подавленная сменой курса, переживала кризисную эпоху, реакционеры торжествовали . Но с на­чала 90-х гг. призрак революции опять поднялся во весь рост и стало ясно, что внешние меры успокоения только загоняли болезнь внутрь. Никакие, даже самые талантливые и деятельные представители поли­ции и охранки не могли справиться с революцией, поскольку, как они и сами понимали, нужно было бороться не с симптомами болезни, а целенаправленно лечить сам недуг.

Правительство по своему видело причины болезни. Оно усматрива­ло их в «развращении» молодежи революционными идеями разложе­нии сословного строя и ослаблении государства (как следствия даро­вания обществу «излишней» свободы). Эти язвы правительство и пыта­лось врачевать.

Одними из первых ощутили на себе «заботу» правительства либе­ральная система образования и периодическая (либеральная же) пе­чать Новый министр народного образования И.Д.Делянов делал все возможное, чтобы ограничить само «народное образование» Получив поддержку Делянова, обер-прокурор Синода Победоносцев по прави­лам 13 июня 1884 г. подчинил церковному ведению «школы грамо­ты» — низшие начальные учебные заведения. Победоносцев неодно­кратно замахивался и на земские школы, но у правительства хватило все же мудрости оставить их в покое. Здесь необходимо вспомнить, что земская школа — школа, существовавшая при земских органах самоуправления, — была по качеству обучения и по материальному обеспечению лучшей в России начальной школой, в то время как цер­ковноприходские школы часто влачили самое жалкое существование. Передача земской школы в ведение Святейшего Синода могло похо­ронить систему начального образования для простого народа.

Другая мера коснулась гимназий. Министр внутренних дел Толстой еще в бытность свою главой народного образования сделал немало, чтобы ввести классическое образование и установить между гимнази­ческим начальством и учениками полицейские отношения Однако до­ступ в гимназии (хотя бы теоретически) по-прежнему оставался открыт даже для выходцев из самых низов. Делянов быстро восполнил «про­белы», оставленные его предшественниками. 5 июня 1887 г. был издан циркуляр, печально известный как «Циркуляр о кухаркиных детях». Им предписывалось ограничить доступ в гимназии «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детей коих за исключением разве одаренных необыкновенными способно­стями вовсе не следует выводить из среды к коей они принадлежат». «Каждый сверчок знай свой шесток» — так расценила общественность «заботу» правительства об образовании народа. Само же правительство

исходило из убеждения, что для народа образование «сверх меры» не только не полезно, но и вредно и способно «развратить» подрастающее поколение.

Толстой и Делянов убедили императора, что следует вплотную за­няться и университетами, где угнездилась «революционная зараза». 23 августа 1884 г. был введен новый университетский устав, который уничтожил традиционное для всего образованного мира университет­ское самоуправление. И преподаватели, и студенты попали в зависи­мость от чиновников — попечителей учебных округов. Хуже всего при­шлось студентам. Они не только лишились возможности слушать лек­ции прекрасных профессоров, которые покинули университеты, но и вынуждены были платить намного больше за свое обучение, а поступ­ление в университет и получение стипендии определялись главным об­разом политической благонадежностью. В случае неповиновения на­чальству студент быстро оказывался за стенами университета и по все­общей воинской повинности его ждала служба в армии в качестве ря­дового. Тогда же в России была введена обязательная форма для сту­дентов. Форма была красивой, нравилась девушкам-гимназисткам, де­монстрировала принадлежность молодого человека к престижной со­циальной группе. Но введение ее диктовалось чисто утилитарными со­ображениями: при каких-либо «сборищах», митингах, уличных беспо­рядках по форме очень легко было отличить студента в толпе людей.

Консервативный публицист М.Н.Катков в «Московских ведомостях» приветствовал новый университетский устав как символ поворота пра­вительственной политики. Если, как считал Катков, либеральный устав 1863 г. был «началом системы упразднения государственной власти», то устав 1884 г ознаменовал ее возрождение «Итак, господа, — воз­вещал Катков, ■— встаньте, правительство идет, правительство возвра­щается!»

Следующей на очереди после университетов стояла печать. По Вре­менным правилам от 27 августа 1882 г. правительство создавало спе­циальный контрольный орган, ведавший прессой, — Особое совеща­ние четырех министров (внутренних дел, юстиции, народного просве­щения и обер-прокурора Синода). Этот орган мог делать газетам и журналам предостережения за печатание недозволенных материалов, а после трех предостережений — вводить усиленный цензурный режим или совсем закрывать издание. От политики правительства более всего пострадала демократическая и либеральная пресса. Закрылись попу­лярные «Отечественные записки», «Голос», «Страна» и др.

Другим важнейшим направлением внутренней политики Александ pa III было укрепление государственной власти, особенно на местах, где она была «расшатана» либеральными реформами его отца, создав­шими крестьянское, земское и городское самоуправление. Реоргани­

зация местной власти началась с введения в 1889 г. «земских началь­ников» — института, призванного дать России крепкую, близкую народу власть. Отныне крестьянское самоуправление попадало в зависимость от земских начальников (кстати, по социальному происхождению дво­рян-землевладельцев), получивших обширные административные и су­дебно-полицейские полномочия В следующем, 1890-м г было издано новое положение о земствах, которое ставило земские органы под более жесткую опеку администрации: теперь губернские власти могли не утвердить любое земское решение, исходя не только из принципа законности, но и «целесообразности», который трактовался сколь угод­но широко. Число дворян-землевладельцев в земствах было увеличено, а горожан и крестьян — уменьшено. В 1892 г под контроль админи­страции попали и городские думы.

Не отвечал представлениям правительства о сильной центральной власти и независимый суд, учрежденный уставами 1864 г. «Судебная республика», по определению М.Н.Каткова, или «безобразие судов», как считал сам государь, были для либерального общества символом об­щественной и частной независимости. Правительство не устраивала «непокорность» судов, случаи, когда судебные учреждения, даже во­преки законам, выгораживали государственных преступников (как в на­шумевшем случае с революционеркой В.Засулич, совершившей поку­шение на петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова и при очевид­ной уголовной квалификации ее деяния оправданной судом присяжных в 1878 г.). Более всего раздражал администрацию тот дух свободы, ко­торый царил в новом суде. Но ни прежний министр юстиции Д.Н.На- боков, ни новый (с 1885 г.) министр А.Н.Манасеин не провели судебной контрреформы по примеру земской и городской, так как понимали, что без эффективного суда невозможно само существование государ­ства. Суд эпохи «Великих реформ» подвергся только частичным огра­ничениям: везде, за исключением шести крупных городов и столиц, был упразднен мировой суд (впрочем, его эффективность и так остав­ляла желать лучшего), ограничивалась гласность судебного процесса, повышался ценз для присяжных из ведения общих судов изъяли поли­тические дела. Сенат получил более реальные права увольнять с долж­ности судей-правонарушителей.

Даже более, чем проблемы укрепления государственного аппарата, Александра III и его помощников беспокоило разложение традицион­ного сословного строя. «Утрачивая все сословно-бытовые особенности, русский человек утрачивает и все национальные черты», — писал ди­ректор канцелярии министерства внутренних дел А.Д.Пазухин «Если в реформах прошлого царствования мы усматриваем великое зло в том, что они разрушили сословную организацию, то задача настоящего должна состоять в восстановлении нарушенного». Ряд мер правитель­

ства могли побудить современников и историков характеризовать со­словную политику правительства как продворянскую: усиление роли дворянства в органах власти и земском самоуправлении, меры по эко­номической поддержке разоряющихся дворян-землевладельцев (для чего в 1885 г был учрежден специальный Дворянский поземельный банк). Эта «продворянская» ориентация отразилась в Манифесте 1885 г. по случаю 100-летия «Жалованной грамоты дворянству» Екате­рины II он выражал стремление, чтобы и впредь «дворяне российские сохраняли первенствующее место в представительстве ратном, в делах местного управления и суда, в распространении примером своим пра­вил веры и верности и здравых начал народного образования».

Но в действительности правительство с присущим ему патернализ­мом заботилось и о других сословиях населяющих империю Не мень­ше внимания уделялось крестьянству. В 1881 г. правительство своим актом перевело на выкуп тех крестьян, которые по каким либо причи­нам еще не заключили с помещиками соглашений, причем выкупные платежи были понижены на 20%. В 1882 г. был создан Крестьянский поземельный банк (на три года раньше дворянского!), дававший воз­можность сельчанам приобретать дополнительные участки земли. По закону 1889 г. было облегчено переселение для крестьян из перенасе­ленного центра на малолюдные окраины, причем переселенцам дава­лись большие льготы (в том числе освобождение на 3 года от всех податей и воинских повинностей). Но больше всего правительство бо­ялось «развития пролетариата», поэтому делало все, чтобы сохранить крестьянскую общину как гарантию против крестьянского обезземели­вания и нищеты. Законом 18 марта 1886 г. правительство ограничило семейные разделы, чтобы избежать дробления и уменьшения крестьян­ских участков а в 1893 г установило, что переделы земли в общине могут производиться не чаще, чем раз в 12 лет. Между тем именно общинные порядки были одной из причин нищенского положения де­ревни, что особенно ярко показал голод 1891 г.

Правительство боролось с возникновением пролетариата но оно не могло не видеть, что рабочие в России становятся одной из заметных социальных групп, а по темпам роста — наверное, самой прогресси­рующей. Бедственное положение рабочих, просто ужасавшее совре­менников, заставило правительство вмешаться и проявить свою «оте­ческую» заботу В 70-е гг. XIX в. для промышленников выгодным делом был прием на работу детей, подростков и женщин которые работали не меньше взрослых мужчин за половинную оплату труда. Закон 1 июля 1882 г. запрещал труд на фабриках детей до 12 лет, а труд малолетних (от 12 до 15 лет) ограничивал 8 часами. 3 июня 1885 г. был издан закон «О воспрещении ночной работы несовершеннолетним и женщинам на фабриках и мануфактурах». Наконец, закон 3 июня 1886 г. урегулиро-

вал условия приема рабочих на предприятия и расчета с ними, огра­ничивал штрафы и запрещал такую распространенную и выгодную для заводчиков форму расплаты с рабочими, как выдача товаров из фаб­ричных лавок (где их цена была выше обычной) Для надзора за вы­полнением рабочих законов правительство создало специальную фаб­ричную инспекцию. Вместе с тем правительство, издавая эти законы, стремилось пресекать любые случаи неповиновения рабочих и послед ним законом ввело ответственность за стачки. Борьба с рабочим дви­жением ослабляла позиции правительства и делала пролетариат удоб­ной средой для антиправительственной агитации.

Патернализм правительства выразился и в осуществлении других мер в интересах основной массы населения империи. Законом 28 мая 1886 г. отменялась подушная подать, платимая низшими сословиями. Чтобы компенсировать потери для бюджета, правительство осуществило ряд мер, которые затронули не только бедных, но и богатых. В частности, был увеличен налог на наследство и налог на ценные бумаги, держате­лями которых были в основном состоятельные классы (землевладельцы, купцы, промышленники,- банкиры, высшие чиновники).

В политике правительства по отношению к различным вероиспове­даниям и «инородцам» восторжествовали идеи агрессивного правосла вия и русского национализма. Пользуясь искренней набожностью го сударя и его преданностью православной вере, обер-прокурор Синода Победоносцев развернул буквально травлю неправославного населе­ния, причем наибольший удар наносился по представителям христиан­ских неправославных сект и конфессий, зачастую достаточно безобид­ных, таких как толстовцы. Одновременно правительство стремилось любыми путями поощрять переход населения в православие. Кое где, например в Бурятии, местное население насильно крестили: полиция и войска оцепляли поселок, приезжал епископ и производил массовый обряд. Таким путем епископ Вениамин, например, только в 1887 г. окрестил 1750 человек. Даже консервативный «Гражданин» князя В.П.Мещерского — издание, ценимое и читаемое императором — писал о действиях православных горе-миссионеров: «Весьма неутеши тельны те сведения, которые доходят до Петербурга о религиозных пре­следованиях, напоминающих самые лютые времена».

Национальная политика правительства была не менее жесткой, а по последствиям —- куда более значимой, ибо усиливала негативное отношение «инородцев» к русскому населению и подпитывала сепара­тизм на национальных окраинах. К.П.Победоносцев дал такую харак­теристику имперской политике Александра III: «Все знали, что не ус­тупит он русского, историей завещанного интереса ни на польской, ни на иных окраинах инородческого элемента». Русификации подвер­гались и регионы, населенные родственным имперскому народу насе-

23 382

лением (Украина), и те окраины, где фактически не было русских жи­телей (Прибалтика). Правительство упорно считало жителей Украины и Белоруссии «русскими», не признавало за ними права на культурную самобытность. Еще в 1875 г. было запрещено издание книг на украин­ском языке и постановка украинских пьес. При «русофиле» Александ­ре III законом 1881 г. эти ограничения вновь были подтверждены. В ре­зультате центр украинофильского движения переместился в Галицию, на территорию Австро-Венгерской империи (власти которой более спо­койно относились к претензиям своих народов на национальную само­бытность) и приобрело ярко выраженную антирусскую ориентацию.

В Прибалтийском крае (Лифляндии, Эстляндии и Курляндии) велась «борьба с германизацией». Здесь существовали исторические противо­речия между дворянами-землевладельцами — «остзейскими немца­ми» — и остальным латышским и эстонским населением. Остзейцы (потомки немецких и шведско-датских родов) захватили все должности в местной администрации; управление, суд и школы в качестве един ственного языка использовали немецкий. От этого «немецкого засилья» страдало не только русское правительство, с которым остзейцы зачас­тую мало считались, но прежде всего эстонцы и латыши. Поэтому пере­вод администрации, судебной системы, школ и университетов на рус­ский язык встречал среди местных жителей понимание, а некоторые представители местной интеллигенции заявляли: «Лучше русское вли­яние, чем немецкое». Однако и в «борьбе с германизацией» правитель­ству иногда отказывало чувство меры. Александр III взялся даже за гео­графические названия, пытаясь «восстановить историческую справед­ливость». В результате старинный Дерпт стал «русским» городом Юрье­вом.

Но политика русификации затронула не все окраины. Великое кня­жество Финляндское, являвшееся единственным островком конститу­ции в океане самодержавной империи, не только сохранило свою само­стоятельность, но даже расширило ее. Финский законодательный орган — сейм — получил при Александре III право законодательной инициативы, которого он добивался два десятка лет. Государственными языками Финляндии по-прежнему оставались шведский (на котором го­ворили порядкс^5% населения) и финский, а не русский, а валютой — золотая финская марка. Правительство еще только решало, как заста­вить финнов принимать русские деньги хотя бы на почтах и железных дорогах...

Среди всех «инородцев» самыми бесправными продолжали оставать­ся евреи. Уже в первые два года правления нового императора еврей­ские погромы охватили «черту еврейской оседлости» — 15 западных губерний. Погромы не были инспирированы властями, но зачастую про­ходили при их бездействии и сочувствии, причем сами погромщики

были убеждены, что существует специальный царский указ, разрешав­ший на православную Пасху «бить жидов». Так, в городке Балте Подо­льской губернии (Украина) погром начался 29 марта 1882 г. По свиде­тельствам очевидцев, местные власти даже поощряли погромщиков. Городской предводитель дворянства заявил: «Когда будут громить Балту, я закурю папиросу и стану спокойно смотреть в окно даже тогда, когда придут грабить моего квартиранта». Начальник местной воинской команды приказал не вмешиваться и даже напоил водой утомившихся «буянов». В результате в Балте было разграблено и разрушено 1250 еврейских домов, тяжело ранено и убито около сорока евреев, много девушек и женщин подверглись насилию. Правительство солидаризи­ровалось с известным славянофилом И.С.Аксаковым, что погромы — справедливый народный гнев против «гнета еврейских эксплуататоров», но вынуждено было дать на места указания не допускать повторения «беспорядков». Защита иудеев была не по душе императору. «Это-то и грустно во всех этих еврейских беспорядках», — написал он на одном из отчетов за 1882 г.

Погромы не заставили правительство бороться с антисемитизмом; они привели к новым ограничениям в отношении еврейского населения империи. Черта оседлости была ограничена, в 1887 г. из нее изъяли Ростов-на-Дону и Таганрог. Евреев перестали утверждать в должности присяжных поверенных (т.е. адвокатов) и допускать к экзаменам на офицерский чин. В 1887 г. была введена процентная норма для еврей­ских детей при поступлении в гимназии и университеты: в черте осед­лости — 10% от всех учащихся, в остальной России — 5%. а в столи­цах — 3%. Здесь необходимо напомнить, что для еврейских детей по­лучение высшего образования было едва ли не единственной возмож­ностью вырваться из черты оседлости и приобрести право проживать в любом месте империи, а также поступать на государственную службу. Теперь этот путь практически закрывался. Более того, московский ге нерал-губернатор великий князь Сергей Александрович — дядя импе­ратора — организовал массовое выселение из Москвы и прилегающих губерний даже тех еврейских семей, которые находились там на вполне законных основаниях. Такие действия властей не только не уменьшали, но еще более подпитывали стихийный антисемитизм.

Однако были две сферы деятельности Александра III, где россий­ское правительство добилось несомненных успехов. Во внутренней по­литике — это экономика, точнее, промышленно-финансовая политика. С императором работали опытные и талантливые министры финансов М.Х.Рейтерн, Н.Х.Бунге, И.А.Вышнеградский, при Александре III начал свой путь С.Ю.Витте — автор реформы 1897 г., вводившей золотое обеспечение рубля. Реформа 1897 г. явилась логическим следствием всей финансовой политики александровской эпохи, а начиналось прав-

23*

ление Александра III с крайне тяжелого состояния российских финан сов, вызванного не столько кризисным состоянием экономики, сколько расстройством финансовой системы вследствие русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Для создания благоприятных условий развивающейся русской промышленности правительство ввело в 1891 г. протекцио­нистский таможенный тариф. Государство осуществляло масштабное железнодорожное строительство, которое стало одним из условий про­мышленного подъема 90-х гг. — самого масштабного в экономике им­ператорской России Строительство железных дорог не только созда вало необходимые внутреннему рынку пути сообщения, но и ускоряло развитие многих отраслей промышленности, которые работали на обеспечение этого строительства. В царствование Александра III про­тяженность железнодорожных путей увеличилась более чем на 22 тыс. верст (т е. ровно настолько, сколько железнодорожных путей было по­строено при Николае I и Александре II). Поскольку развивающейся русской промышленности не хватало внутренних инвестиций, Вышне­градский и Витте стали в широких масштабах привлекать иностранные капиталы, главным образом путем размещения за границей русских зай­мов. Императорские ценные бумаги были таким надежным и прибыль­ным вложением денег, что одно время правительство Франции всерьез обеспокоилось падением у внутренних вкладчиков интереса к фран­цузским государственным облигациям: французы напропалую скупали русские ценные бумаги!

Правительство стремилось накопить достаточный золотой запас для проведения денежной реформы, поэтому финансовая политика также характеризовалась строжайшей экономией (включая и экономию на армии). Александр III отменил роскошную форму для разных родов войск — особенно кавалерии (кирасиров, гусар, улан, драгун, кавалер­гардов) Указом 14 ноября 1881 г. для всех родов войск и всех чинов вводилась однотипная и дешевая военная форма, напоминавшая тра­диционную русскую одежду (здесь также сказалось императорское «ру­софильство»): двубортный мундир без пуговиц, по покрою похожий на кафтан, сапоги с высокими голенищами, широкие рейтузы-шаровары, шинель и башлык и круглую низкую, отороченную мехом шапку (ба рашковую у рядовых и мерлушковую у офицеров). Сам император в новой форме выглядел прекрасно, она очень подходила к его телосло жению. но в армии переобмундирование вызвало своеобразный шок: офицеры не могли смириться с тем, что им придется носить «мужиц­кую» одежду. А тут еще перекрестили гусар, кирасир и улан в драгун, когда знаменитый гусарский Ахтырский полк, например, становился Ахтырским драгунским полком. Нонсенс! Не выдержав нововведения, многие преданные армии строевые офицеры уходили в отставку, тем более, что отставникам разрешалось носить прежнюю форму.

Бережливость проявлялась императором и в личной жизни. Извес тен случай, описанный министром иностранных дел Н.К.Бирсом: как-то раз в его присутствии император нагнулся, и министр был буквально шокирован видом большой заплатки на государевых рейтузах. Импе­ратор стремился экономить на всем — на пышных балах, своей свите, выдаче наград, даже императорской семье- он провел закон, по кото рому «великими князьями» могли именоваться только дета и внуки цар­ствовавших императоров а остальные члены августейшей фамилии по­лучали титул «князей императорской крови» — соответственно, с.со крашением им денежных выплат. При этом на пополнение коллекции картин, где были прекрасные полотна русских и зарубежных мастеров император денег не жалел.

Второй сферой, где усилия правительства Александра III принесли ощутимый успех, была внешняя политика. Сразу после вступления на престол государь разослал иностранным государствам депешу, в кото­рой объявлялось: император желает сохранить мир со всеми держа вами и особенное свое внимание сосредоточить на внутренних делах. Мир России нужен был, чтобы решать накопившиеся внутренние про­блемы (в том виде, конечно, как их понимало российское правитель­ство). Ввиду той негативной роли, которую сыграли Германия и Ав­стро-Венгрия на Берлинском конгрессе 1878 г, своим вмешательством лишившие Россию завоеванного кровью в войне с Турцией влияния в Болгарии и других балканских странах, российская дипломатия пере живала кризис прежней прогерманской ориентации. Первоначально Александр III признавал, что лучший выход для империи — не искать никаких союзов, не брать на себя обязательств на случай столкновения европейских стран. Это «одиночество» России в Европе государь од­нажды подтвердил своим тостом за здоровье «единственного истинного др России» — князя Черногории. Однако создание австро-германо итальянского Тройственного союза с его явно военной ориентацией не могло не тревожить российского императора Необходимо было найти противовес усиливающейся германской экспансии в Европе, и здесь Александр III преступил свое отвращение к парламентаризму и пошел на союз с республиканской Францией. Во время визита французской эскадры в Кронштадт в 1891 г. Александр III стоя слушал революци­онный гимн Франции — «Марсельезу», призывавшую народы во имя свободы «к оружию и борьбе с тиранией!» Во внешней политике Алек­сандр III проявил куда больше государственной мудрости, чем его дед Николай I, который своим упрямым преклонением перед принципом легитимности испортил отношения с Западной Европой, приобрел про­звище «жандарма Европы» и навлек на империю несчастную Крымскую войну.

Сближение двух держав закончилось подписанием 24 декабря 1893 г. обоюдной конвенции о военной взаимопомощи. В отличие от Франции, которая стремилась втянуть Россию в антигерманский союз ради будущего военного реванша за поражение в 1870 г., Александр III считал конвенцию залогом европейской стабильности. Россия при нем не вела войн, поэтому государь получил справедливое наименование Миротворца, а благодарные французы, очень ценившие поддержку Рос сии, поставили ее самодержцу памятник в Париже. Узнав о кончине Александра III, французская «Revue des deux Mondes» писала: «Это горе было и нашим горем. Европа почувствовала, что она теряет ар битра, который всегда руководствовался идеей справедливости».

День за днем император проводил в государственных занятиях, вни­кая буквально во все дела. Отсутствие необходимых знаний, например, в области экономики и финансов, компенсировалось подбором опыт­ных и энергичных помощников: тот же Вышнеградский был известным ученым-теоретиком, профессором. Если бы подобные министры управ ляли внутренней политикой России! Император тяготился шумными приемами и балами, свободное время он старался уделять своей семье, был неразлучен с женой. Казалось, что этому человеку, наделенному от природы огромной физической силой (в молодости он мог согнуть подкову), суждена долгая жизнь. Но судьба распорядилась иначе. 17 ок тября 1888 г. император с семьей ехал из Севастополя в Петербург. Около станции Борки поезд потерпел страшное крушение. Когда го сударь пришел в себя, он был придавлен рухнувшей крышей вагона. Поначалу император не ощутил никаких повреждений. Он выбрался с женой на дорогу, ища детей. Они были живы. Все, казалось, отделались только нешуточным испугом. В ознаменование этого «чудесного спа­сения» в с. Борки известным архитектором Р.Р.Манфредом был постро­ен храм Триста Спасителя.

Но прошло несколько лет, и та катастрофа напомнила о себе. Все чаще побаливала поясница, и вот врачи установили диагноз: у царя серьезная болезнь почек — нефрит. Лечить его в то время толком не умели. Государь сильно похудел, виски и щеки ввались, стали пухнуть ноги. Все труднее ему было уделять большую часть дня государствен­ным заботам. Врачи категорически запретили употреблять алкоголь. Иногда государь еще позволял себе, тайком от жены, выпить с верным генералом Черевиным (он даже придумал специальную плоскую флягу, которую прятал в военные сапоги). Но со временем и этих маленьких радостей становилось все меньше.

В январе 1894 г. Александр III сильно переболел «инфлуэнцей», т.е. гриппом С трудом поправился, но по осени вновь простыл на охоте в Беловежской пуще. Он понял, что дни его сочтены. Семья отвезла государя в Крым где он и умер в Ливадии 20 октября 1894 г., не дожив

до 50 лет. Перед смертью Александр Александрович сказал жене: «Чув­ствую конец, будь спокойна, я совершенно спокоен». Был бы государь так спокоен, если бы знал, какие потрясения уготованы любимой им России и сыну Николаю, слишком молодому и неопытному, чтобы в эпоху трагических потрясений стать единовластным правителем об­ширнейшей в свете империи? Могила Александра III стала последним погребением российских императоров в родовой усыпальнице — Пет­ропавловском соборе.

Современники и потомки предъявили Александру III суровый счет. Едва ли не единственным, кто заступился за покойного монарха, стал С.Ю.Витте: «Император Александр III представлял собой тип монарха абсолютно неограниченного, хотя и благороднейшего из монархов Рос­сийской империи», — утверждал человек, достаточно близко знавший самодержца. При этом, по мнению Витте, к концу правления император «сделался значительно более либеральным» и умер, оставив Россию в «прекрасном политическом и финансовом положении». Либеральные же историки — А.А.Корнилов, А.А.Кизеветтер, С.Ф.Платонов — счи­тали его период эпохой реакции. Именно их точка зрения породила концепцию «контрреформ», т.е. противопоставление реакционных ме­роприятий Александра III Великим реформам его отца. Как считал С.Ф.Платонов, «пересмотр узаконений императора Александра III ко­снулся всех сторон государственной и общественной жизни и был на­правлен к тому, чтобы усилить надзор и влияние правительства в сфере суда и общественного самоуправления, а также вообще укрепить и поднять авторитет правительственной власти. В общем, в либеральные учреждения 1860-х годов было введено немало ограничений, сообщав­ших всей деятельности императора Александра III строго охранитель­ный и реакционный характер».

Схожие идеи разделяли и советские историки. Исследователь госу­дарственного аппарата дореволюционной России Н.Е.Ерошкин считал, что контрреформы «ликвидировали наиболее последовательные бур­жуазные преобразования, вернули некоторые дореформенные поряд­ки». Подобного мнения придерживаются и многие современные исто­рики (например, В.А.Твардовская).

Александр III исповедовал принципы сильной и национальной (рус­ской) самодержавной власти. Такая система могла быть действенной до Великих реформ, раскрепостивших общество; казалось, она и те­перь по ряду направлений внутренней и внешней политики демонстри­ровала свою эффективность. Однако сильное самодержавие само по себе не могло гарантировать страну от потрясений и обеспечить ре­шение накопившихся проблем. Более того, в глазах общества оно ви­делось явным анахронизмом. Как писал русский историк Е.Ф.Шмурло, «впереди стояла трудная задача сменить отживающее начало [само­

державие] началом более жизненным и разрешить эту задачу, по воз­можности, безболезненно, мирным, ненасильственным путем. Все за­висело от того, в какие отношения станут одна к другой две силы, определявшие ход и направление русской жизни: правительство и об­щество. События, наступившие после смерти Александра III, показали, что ни то ни другое не стояли на высоте положения и довели дело до бурного кровавого переворота, который потряс до основания все устои государственного и общественного быта России, разметал и уничтожил добытое усилиями целого ряда поколений и низвел страну до падения, еще небывалого в истории народов».