Александр Федорович Керенский

Керенский, как считают многие, был человеком тра­гической судьбы. Иногда он сам говорил, что по­лучил пилатовское наказание: бессмертен (почти девяносто!), все знает и некому рассказать — оди­нок.

жизни, будучи одиноким и больным, Керенский не любил играть в шах­маты, пояснив, что в этой игре надо взвешивать, предвидеть, а он ни­когда не умел этого делать: «Я либо знаю, что делать, либо не знаю.

Александр Федорович Керенский родился 22 апреля 1881 г. в Сим­бирске. Как писал он впоследствии, по иронии судьбы три человека, жизнь которых тесно сплелась в критические годы истории России, были уроженцами этого города: всеми ненавидимый последний царский министр внутренних дел А Д.Протопопов, Владимир Ленин и автор вое поминаний. Перечисляя сильные впечатления своего детства, Керен ский назовет известие о казни старшего сына Ульяновых — Александ ра, который оставил в его детском воображении неизгладимый след «не как личность, а как некая зловещая угроза». Таким было, считал Керенский, его первое соприкосновение с революционным движением. Это известие было тем более трагичным, что между семьями Керенских и Ульяновых были тесные дружеские отношения.

Отец Керенского, Федор Михайлович был выходцем из семьи бед ного приходского священника, не пожелавшим, однако, идти по стопам своего родителя. Окончив Казанский университет, где он изучал исто­рию и классическую филологию, Ф.М.Керенский быстро продвинулся по службе- инспектор средней школы затем директор школы, позже — директор мужской гимназии, той самой, в которой учились и братья Ульяновы, Александр и Владимир Мать Керенского была до черью начальника топографического отделения при штабе Казанского военного округа, а по материнской линии — внучкой крепостного крестьянина, который, выкупившись на свободу, сделался в Москве процветающим купцом.

тую, по его словам, из канонов православной церкви, и ощущение Ро дины-России, почерпнутое прежде всего из ставшей основной привы­чки его жизни — чтения. Заболев костным туберкулезом на седьмом году жизни и будучи вынужденным пролежать в кровати шесть месяцев, он «проглатывал» книги и журналы, исторические романы, научные брошюры, жития святых и т. п. По его признанию, именно симбирский период и полученные тогда представления оказали решающее воздей­ствие на выбор духовного пути, по которому он шел всю жизнь

В 1889 г. семья Керенских переехала в центр Туркестанского края Ташкент куда Ф.М Керенский был назначен инспектором учебных за­ведений. За 20 лет пребывания в крае он объехал весь Туркестан боль­шей частью в дорожной карете, ни единого раза не столкнувшись с неприятностями в общении с местным населением. Посещение Серге­ем Юльевичем Витте в Ташкенте отца Керенского, относившегося к нему с восхищением, обсуждение в семье характера его деятельности, а также знакомство с открытым обвинительным по отношению к само­державию письмом Льва Толстого (1892), поддержанного в целом ро дителями, способствовали становлению мировоззрения будущего пре­мьера и выбору направления профессиональной деятельности Но глав­ную роль в этом процессе сыграли студенческие годы.

В 1899 г. Керенский стал студентом Санкт-Петербургского универ­ситета, первоначально предполагая закончить два факультета: истори­ческий и юридический. Однако в конце первого курса вышел приказ министра просвещения Н.П Боголепова, запретивший одновременное обучение на двух факультетах, и Керенский предпочел юридическое образование. В университете в это время преподавали такие выдаю­щиеся ученые, как профессора С.Ф.Платонов. М.И.Ростовцев, Н О.Лос- ский Их эрудиция и подлинная культура оказали глубокое воздействие на Керенского Кумиром же его на юридическом факультете стал про­фессор Л.И.Петражицкий, читавший философию права и заставлявший студентов искать рациональные формы общественных отношений, ос­нованных не на насилии, а на праве и законе.

кругах. И вообще революционная атмосфера Санкт-Петербургского университета захватила и Керенского «Мы спорили обо всем на свете» — вспоминал он. Хотя он и не принадлежал ни к одному из политических течений, но уже на втором курсе стал довольно попу­лярным оратором на студенческих сходках. Первая политическая речь, произнесенная на студенческом собрании, повлекла весьма умеренное наказание: временное отлучение от университета и отбытие «ссыльного студента» домой в Ташкент в трехмесячный «отпуск». Но отныне, если первоначально не делами, то мыслями, Керенский был связан с поли­тикой

Наступали бурные предреволюционные годы, а с ними новые дела и поступки. Определенная идейно-политическая раздвоенность будет сопровождать Керенского всю жизнь: с одной стороны, привержен­ность эволюционным идеям конституционного и демократического переустройства России («дух» С.Ю.Витте), с другой — радикальная пси­хология революционной эпохи. И не случайно, окончив университет в

1904 г., молодой юрист избрал карьеру защитника в политических про­цессах, будучи принятым в коллегию адвокатов. Свою работу он начал в Народном доме, оказывая юридическую помощь беднякам, а затем войдя в специальный комитет по оказанию помощи жертвам 9 января

1905 г. Именно под впечатлением этих событий Керенский пришел к выводу о неизбежности индивидуального террора, начав сотрудничать в революционном бюллетене «Буревестник», вскоре ставшем печатным органом социалистов-революционеров Керенский познакомился с ру­ководителями эсеровской боевой организации Б Савинковым, Б.Моисе­енко и попытался вступить в нее, но просьба его была отклонена самим Азефом, руководителем этой организации, тайным агентом Департа­мента полиции.

Манифест 17 октября 1905 г. Керенский встретил с восторгом, счи­тая его важным достижением революции и полагая, что со временем конституция может стать реальностью, краеугольным камнем России. И хотя, будучи заключенным «Крестов», Керенский не участвовал в вы­борах в I Государственную думу, но, как и многие демократы, надеялся, что наконец то монарх заключит мир со своим народом Разгон Думы 8 июля 1906 г. нанес еще один удар по этим надеждам. Из тюрем без излишней шумихи выпустили многих политических заключенных, в том числе и Керенского, которому было вновь предложено отправиться «домой» в Ташкент и не появляться в столице до осени.

Возвращение в Санкт-Петербург ознаменовалось началом его рабо­ты в качестве защитника на политическом процессе в Ревеле по делу крестьян, разграбивших поместье местного барона. Двадцатипятилет­нему адвокату удалось так построить свою защитительную речь на ос­нове использования фактов жесточайшей расправы над ними, что боль­шинство обвиненных крестьян под бурю аплодисментов было оправда но. Успешный дебют в качестве адвоката и политического оратора при­нес Керенскому настоящую известность. В последующие годы он не­однократно выступал защитником на многих громких процессах, в том числе по расследованию трагических Ленских событий. Комиссия была создана по настоянию думской! оппозиции в противовес правительст венному разбирательству. Участие Керенского в расследовании Лен­ских событий в 1912 г. способствовало росту его личной популярности и стало предпосылкой для блестящей политической карьеры. Данная работа благоприятно отразилась на предвыборной кампании Керенско­го, выставленного кандидатом в IV Государственную думу от группы трудовиков по Саратовской губернии и поддержанного на общем гу­бернском собрании.

Этот период был весьма насыщенным в общественно-политическом самоутверждении Керенского. В числе 25 видных адвокатов Санкт Пе­тербурга в октябре 1913 г он подписал протест против сфабрикованно­го дела Менделя Бейлиса, за что был привлечен к судебной ответствен­ности и приговорен к восьми месяцам тюремного заключения как ини­циатор принятия соответствующей резолюции адвокатской коллегии. Еще в 1912 г. Керенский получил предложение вступить в масоны и вскоре стал одним из членов масонской ложи «Великий Восток народов России», а со временем даже генеральным секретарем ее Верховного совета. Свое участие в деятельности масонов Керенский объяснял преж­де всего их политическими целями: стремлением установить в России демократию на основе широких социальных реформ и федерального устройства государства. В это время масонами являлись более трехсот видных представителей либералов, социалистов, некоторые офицеры и даже члены царской фамилии. В частности, масонами были кадеты В.А.Маклаков и А.И.Шингарев, октябрист А.И.Гучков, князь Г.Е.Львов, правые социалисты Е.Д.Кускова и С.Н.Прокопович, меньшевики Н.С.Чхеидзе и М.И.Скобелев. Думская ложа сыграла определенную роль в координации усилий различных политических сил в попытках спасти страну от надвигавшейся катастрофы «Мы, — писал впоследствии Ке­ренский, — ощущали пульс национальной жизни и...стремились вопло­тить в нашей работе чаяния народа». Очевидно, что Керенский имел моральное право на подобное заявление. В качестве защитника на по­

литических процессах он за предвоенные годы объехал почти всю Рос­сию. При этом никогда не ограничивался чисто профессиональными де­лами, связанными с адвокатской практикой, а стремился узнать настро­ения людей, установить контакты с местными представителями либе­ральных и демократических групп. Впечатления, вынесенные из этих по­ездок, дали ему замечательный материал для критических выступлений в Государственной думе, где он приобрел славу одного из лучших ора­торов левых фракций, участвуя в прениях по вопросу о всеобщем изби­рательном праве, делая запросы от Трудовой группы, и т.д.

Известие о начале войны застало Керенского в Саратовской губер­нии, в одной из его многочисленных поездок как депутата Думы. .Воз­вращаясь в Санкт-Петербург, он работал над программой действий на период войны, основанной на идее примирении царя и. народа. Трудно вменить в вину Керенскому подобные настроения. В те дни аналогичную позицию занимали почти все руководители думских фракций, кроме большевиков. А огромные толпы народа в день объявления войны ис­полнили «Боже, царя храни!» на площади перед Зимним дворцом.

Позднее Керенский назвал свои надежды «бесплодным мечтанием». Тогда же возникло ощущение, что «эта вторая война за национальное выживание (первая была в 1812 г.)» предоставила царю уникальную «возможность протянуть руку дружбы народу», обеспечив тем самым победу. Не было на начальном этапе войны случаев отказа от мобили­зации, даже среди промышленных рабочих. Подавляющее большинство в оппозиции считало, что борьбу, которую вели с абсолютизмом, можно «на время отложить».

Однако разочарования начались почти сразу же. Срочно вернув­шись в Петербург, Керенский предложил председателю Думы М.В.Род- зянко попытаться от имени Совета старейшин, куда входили предста­вители думских фракций, убедить царя в том. что ради успешного ис­хода войны необходимо предпринять определенные шаги с целью про­ведения в жизнь коренных положений Манифеста 17 октября 1905 г., в частности изменить внутреннюю политику, провести всеобщую ам­нистию для политических заключенных, покончить с религиозной не­терпимостью, и т. д. Однако это предложение не встретило поддержки большинства в Думе и у Николая II, который, по словам М.В.Родзянко, лишь мельком проглядел листок, не сделав никаких замечаний. Высту­пая 26 июля 1914 г. от имени трудовиков на открытии чрезвычайной сессии Думы, Керенский вновь обратил внимание на важность осущест­вления властью вышеуказанных мер с целью преодоления внутренних разногласий и облегчения «тягот трудящихся». Одновременно он при­звал рабочих, крестьян и всех, кто желал процветания родине, гото­виться к тяжким испытаниям, собрав все свои силы и помня, что «за­щищая свою страну, вы освободите ее». Став на позиции «революци­

онного оборончества», он считал, что поражение России в войне гро зило ей потерей экономической самостоятельности и международной политической изоляцией.

Как показали дальнейшие события о чем позже с горечью писал Керенский, вотум доверия, вынесенный Думой правительству, был им воспринят неадекватно ситуации. Образовавшийся в августе 1915 г. «Прогрессивный блок», куда вошли представители почти всех партий, кроме крайне левых и крайне правых, поставил своей задачей создание правительства из лиц, «пользующихся доверием» страны, что было со­звучно представлениям Керенского о будущем. Поскольку царизм не желал идти навстречу требованиям думской оппозиции, стали разра­батываться планы проведения «дворцовой революции». Керенский был участником состоявшейся в сентябре 1916 г. тайной встречи некоторых лидеров «Прогрессивного блока», на которой было решено сместить правившего монарха и заменить его наследником Алексеем, назначив при нем регента в лице великого князя Михаила Александровича. Воз­никали и другие аналогичные планы, но подготовка к перевороту, по словам Керенского, шла «ужасающе медленно... Конец наступил 27 февраля и совсем по-другому».

Однако нельзя обвинить руководителей думских фракций, в том числе и Керенского, в полном бездействии. В начале декабря 1916 г прошли съезды общественных организаций Союзов земств и городов, принявшие созвучные резолюции. Их тексты 13 декабря на заседании Думы зачитал Керенский, обративший внимание на то, что выход из катастрофического положения предлагался один — реорганизация власти, создание ответственного министерства. По его мнению, если бы данный вопрос был поставлен на голосование, то Дума сумела бы стать «руководителем страны в переломный! момент истории». Но Род зянко отказался это сделать, сославшись на процедурные правила. Новое заседание Думы открылось 15 февраля 1917 г. с постановки во проса о ее роли в противостоянии между властью и страной, когда в столице интенсивно зрели забастовочные настроения среди рабочих. Их представители с Путиловского завода посетили Керенского и Чхе­идзе накануне открытия думской сессии. Выступая 17 февраля в Думе, Керенский предупредил: «Настает момент, когда терпение масс начи нает истощаться...» «Поняли ли вы, — продолжал он, — что истори­ческой задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало, героическими личными жертвами⁷ С нарушителями закона есть только один путь — физического их устранения». Когда эти слова пере дали императрице, она воскликнула: «Керенского следует повесить'» а министр юстиции потребовал лишения его депутатской неприкосно­венности. И тем не менее Керенский от имени левой оппозиции еще

раз попытался подтолкнуть Думу на более решительные действия. В своем выступлении 23 февраля, когда в связи с резким обострением продовольственного положения в столице Дума решила специально обсудить этот вопрос. Керенский вновь подчеркнул: «Ведь масса — сти­хия, у которой единственным царем делается голод...» 26 февраля цар­ским указом был объявлен перерыв в работе Думы, а 27 февраля на­чалось восстание солдат в Петроградском гарнизоне, братание солдат с рабочими. Керенский оказался в центре событий, происходивших в этот день в Таврическом дворце — месте заседания Думы и за его пределами. Он первым из членов Государственной думы благодаря своим связям с революционными организациями и воинскими частями узнал об образовании Временного исполнительного комитета Совета рабочих депутатов, так как именно к нему обратились его представи­тели за содействием в получении для Совета помещения в Таврическом дворце. Когда же в ночь с 27 на 28 февраля Совет старейшин Думы создал ее Временный комитет с целью взятия в свои руки «восстанов­ление государственного и общественного порядка», то Керенский был назван вторым в его составе после председателя Думы М.В.Родзянко, лишь после него шли Н.С.Чхеидзе, В.В.Шульгин, П.Н.Милюков и др.

Нельзя также считать случайным избрание Керенского товарищем председателя Петроградского совета рабочих депутатов на его первом заседании, на котором он даже не присутствовал. И хотя, как писал впоследствии Керенский, первоначально его отношения с руководите­лями Совета (социал-демократами Н.СЧхеидзе и М.И.Скобелевым) но­сили напряженный характер из-за его неприятия «теоретического со­циализма», но, судя по всему, последние стремились использовать по­пулярность Керенского д ля утверждения авторитета только что избран­ного органа. В эти первые дни революции, справедливо обозначенные Керенским как «поворотный пункт» в истории России, он постоянно выступал перед воинскими частями, казачьими отрядами, испытывая при этом «чувство пьянящего восторга». Одновременно шла работа по созданию нового правительства и выработке программы его действия. 2 марта, вопреки решению Исполкома Совета о запрещении совмещать должности в советском и государственном аппарате, Керенский вошел во Временное правительство, приняв пост министра юстиции. По его словам, вхождение в правительство, получившее полный вотум доверия со стороны делегатов Петроградского совета, должно было способст­вовать формированию коалиционного правительства из представителей демократических и социалистических партий.

Таким образом, участие Керенского во Временном правительстве, как и вся его последующая политическая карьера не были случайными. Последнее на протяжении многих лет опровергалось советской исто­риографией. Не соответствует действительности и утверждение о том,

что включение Керенского в состав Временного правительства было инспирировано масонами. Как свидетельствуют воспоминания одного из руководителей Верховного совета «Великого Востока народов Рос сии» А.Я.Гальперна, «говорить о нашем сознательном воздействии на формирование Временного правительства нельзя: мы все были очень растеряны... революция застала нас врасплох».

А.Ф.Керенского же, как человека, не обремененного партийными догмами и жесткой партийной дисциплиной (лишь в марте 1917 г. он вступил в партию эсеров, во многом будучи лишь формально связанным с ее руководителями), революция врасплох не застала, и, видимо, в этом главная причина его головокружительной карьеры. Как писал о его успехе корреспондент «Петроградского листка» 23 марта 1917 г., «...в 36 лет не избранный, но уже признанный глава Российского госу­дарства, не только министр юстиции — министр правды. Без Керен­ского русская революция немыслима». Более аналитичной была оценка места и роли Керенского в Февральских событиях меньшевика И.Г.Це- ретели, тоже одного из лидеров революционной демократии: «Он хотел быть надпартийной, общенациональной фигурой... Хотя формально он примыкал к партии социалистов революционеров, он был по всей своей природе беспартийным индивидуалистом. Идейно он был близок не к социалистической среде, а к...демократической интеллигенции » Ана логично высказался и В.М.Чернов: «Керенский считал себя призванным стать «душой» революции, «некоронованным королем» умов и сердец взвихренной обновительным порывом России...» Его личное обаяние, искренность и ораторское искусство в февральско-мартовские дни 1917 г. ощутили как те, которые встречались с ним впервые, так и знавшие его раньше. Ф.А.Степун, близкий к либерально-кадетским кру гам литератор и публицист, свое впечатление от выступления Керен­ского перед председателями армейских делегаций в Таврическом двор­це выразил следующим образом: «В его речи были стремительность и подъем...Было ясно, что Керенскому, как единственному среди членов Временного правительства кровному сыну революции, придется рано или поздно встать во главе ее. В ее центре он уже стоял...» Роберт Локкарт, английский дипломат, попросивший главу Временного прави­тельства князя Львова познакомить его с Керенским, прокомментиро вал это желание соответствующей репликой: «В кабинете был только один сильный человек — министр юстиции Керенский. Революция сло­мила моих старых друзей — либералов». «Искренним и сильным чело­веком» назвал его и Ю.В.Готье, историк, в ту пору разделявший идеи кадетов. И даже П.Н.Милюков, по существу единственный оппонент Керенского в составе правительства, вынужден был признать что «не успев еще стать «сильной властью» в государстве, Керенский, несо­мненно, уже достиг сильной власти в правительстве»

26-382

Данные оценки совпадали с собственным мироощущением Керен­ского в первые недели революции которое он сравнивал с ощущением «свершившегося чуда», а сам период называл «самым счастливым вре­менем» своей политической жизни. Деятельностью во Временном пра­вительстве он гордился и даже в последние годы жизни часто повторял, что Ленин, приехав в Россию после Февраля, признал, что «Россия по своему политическому строю догнала передовые страны». Характерно, что Керенский в своих воспоминаниях не дифференцировал работу Временного правительства в зависимости от поста, занимаемого им, вплоть до премьерства, тем самым, на наш взгляд, подчеркивая демо­кратическую предназначенность действий всех его составов и общена­циональный характер решаемых задач.

Начало деятельности Керенского на посту министра юстиции было весьма целенаправленным. Одно за другим последовали: предписание немедленно освободить всех заключенных по политическим и религи озным мотивам, распоряжение Енисейскому губернатору о немедлен­ном освобождении депутатов Государственной думы от социал-демо­кратической фракции, приказ о прекращении дела об убийстве Григо­рия Распутина, и т. д. Все это способствовало росту его популярности по всей стране. Им была начата реформа суда; установлена его неза­висимость, мировые судьи заменялись «временными судами» в составе судьи и двух заседателей — из представителей армии и рабочих. И в целом, несмотря на все трудности, порожденные войной и развалом старой администрации, Временное правительство провело в жизнь ши­рокую законодательную программу, заложив тем самым основы для преобразования России в демократическое государство. Трудно обви­нить в необъективности Керенского, до конца жизни дискутировавшего со своими главными оппонентами — большевиками и считавшего, что за короткий промежуток времени данному правительству удалось предоставить народу не только политическую свободу, но и социальную систему, гарантировавшую «человеческое достоинство и материальное благосостояние» по мере преодоления экстремальной ситуации. Были отменены все религиозные, этнические и сословные ограничения, летом 1917 г. прошли выборы в органы местного самоуправления. При­нимались соответствующие законы о кооперативах, профсоюзах, фаб­рично-заводских комитетах, оформлялось новое трудовое законода­тельство. Был создан Главный земельный комитет с отделениями по всей стране, члены которых выбирались на основе нового избиратель­ного закона. 20 мая комитет опубликовал директиву об общих прин ципах будущей аграрной реформы, главным из которых должна была стать передача всей обрабатываемой земли тем, кто ее обрабатывал, к осени правительство должно было внести соответствующий законо­проект на утверждение Учредительного собрания. В начале июля на­

чала работать комиссия для выработки необходимых законов в целях преобразования России на основах федерализма.

Безусловно, будучи сильным и умным политиком, почти безошибоч­но улавливавшим, особенно в первые мирные месяцы революции, ее общедемократический смысл, Керенский отдавал себе отчет в том, что «мало было писать и обнародовать сверхумные манифесты» и даже недостаточно было создать новую административную машину. Он счи­тал, что члены правительства были обязаны использовать «живое слово» в созидательных целях, противодействуя силам разрушения и вырабатывая в людях чувство личной ответственности перед нацией в целом. Хотя ни один министр Временного правительства не мог позво­лить себе отказаться от приема делегаций и приглашения выступить на митинге, Керенский как никто преуспел в этом, особенно в летние месяцы 1917 г., выступая на бесчисленных митингах и конференциях с участием всех слоев общества.

Видел ли Керенский подводные камни на пути реализации «идеалов свободы»? Насколько революционная эйфория лишила его столь необ­ходимого в «критических точках» истории политического предвидения? Как известно, лидер эсеров В.М.Чернов считал, что лишь летние ми­нистерские кризисы заставили Керенского очнуться «от розовых иллю­зий правительственного толстовства... для более суровых понятий о ме­тодах власти». По меткому замечанию генерала А.И.Деникина, време­нами «толпа поворачивала к нему лик зверя, от вида которого слова останавливались в горле и сжималось сердце». В своих воспоминаниях Керенский также неоднократно писал о волне «слепой ненависти», оче­видцем которой он являлся, ко всему, что хоть отдаленно напоминало о прежнем режиме, и о нередких движениях толпы «против любой влас­ти». И все-таки даже при обсуждении вопроса о судьбе свергнутого монарха, выступая в Московском совете и понимая, что многие из чле­нов Исполкома склонялись к идее якобинского террора, он заявил: «Ма­ратом русской революции я никогда не буду». Войдя во Временное правительство в качестве представителя «революционной демократий», Керенский рассматривал лозунг демократической республики не как путь к образованию узкоклассового, в том числе и рабочего, прави­тельства, а как платформу общенационального согласия. Он стал одним из инициаторов создания коалиционного кабинета, объединив­шего демократические силы, включая кадетов. О своих надеждах на вхождение в состав правительства представителей социалистических партий Керенский поведал еще в первой половине марта в связи с образованием контактной комиссии, в задачи которой входили обмен информацией и установление связи между Петроградским советом и Кабинетом. Как считал Керенский, изменение состава правительства позволило бы «более реально отразить действительную расстановку сил

в стране». С этим был категорически не согласен министр иностранных дел П.Н.Милюков резко расходившийся с некоторыми членами прави тельства по вопросу трактовки целей войны. Разразился первый пра­вительственный кризис, связанный с публикацией 18 апреля так назы ваемой ноты Милюкова, разъяснявшей союзным державам данные цели, а главное — неоднократными его публичными заявлениями, рас­ходившимися с декларацией Временного правительства от 27 марта 1917 г., которая определяла в качестве главной задачи военной поли­тики «утверждение прочного мира на основе самоопределения наро­дов». Керенский потребовал отставки Милюкова (точнее перевода его на пост министра просвещения) и создания комитета для руководства внешней политикой, пригрозив собственным уходом из кабинета. Вслед за П.Н.Милюковым спустя несколько дней ушел в отставку и другой сторонник твердой власти и противник вхождения «социалистов» в пра­вительство — военный министр А.И.Гучков.

Идея создания коалиционного правительства с участием представи­телей социалистических партий первоначально не получила поддержки их руководства. И тогда Керенский обратился в ЦК партии эсеров, в Петроградский совет и Временный комитет Государственной думы с письмом, в котором заявил, что он сможет взять на себя «бремя власти лишь по. уполномочию тех организаций, к которым он принадлежал». Керенскому удалось на заседании Исполкома Петроградского совета уговорить его лидеров — меньшевиков и эсеров — делегировать своих представителей в правительство. 5 мая соглашение было окончательно достигнуто. В первое коалиционное Временное правительство от Со вета рабочих и солдатских депутатов вошли меньшевики М.И.Скобелев и И.Г.Церетели, народный социалист А.В.Пешехонов, трудовик П.Н.Переверзев, эсер В.М.Чернов. А.Ф.Керенский был назван кандида­том на пост военного и морского министра. После консультаций с Вер­ховным главнокомандующим генералом М.В Алексеевым министр-пред­седатель Г.Е.Львов поддержал предложение Совета. Как вспоминал впоследствии Керенский, «после нескольких часов тяжелейшей внут ренней борьбы» он дал согласие «занять предложенный пост».

Сегодня трудно просчитать все плюсы и минусы этого шага для по­литической карьеры Керенского. Очевидно одно: чтобы занять такой пост на исходе третьего года войны и спустя всего лишь два месяца после революции, значительно расшатавшей устои старой русской армии, надо было иметь и мужество, и фанатичную веру в свое пред­назначение, и политическую наивность, граничившую с безоглядной жертвенностью, как это бывало во многих революциях. С другой сто­роны это мог быть и расчет на короткий путь к вершине политического Олимпа.

Июнь и июль Керенский провел в почти непрерывных поездках по фронтам. Он полагал, что «только восстановление боеспособности армии, демонстрация некоторой нашей силы заставили бы союзников с большей оглядкой прятать дипломатические ноты Временного пра­вительства под сукно». Керенский пытался «восстановить железную дисциплину в войсках», боролся с дезертирством, добивался строгого согласования поведения солдат с требованиями военной службы («Дек­ларация прав солдата» от 11 мая 1917 г), и т. д Однако восстановить боеспособность армии после «знаменитого» приказа №1 Петроградско­го совета, предоставившего солдатам равные с офицерами граждан­ские и политические права и подчинившего столичный гарнизон Со­вету, было в высшей степени трудно даже министру от «революционной демократии».

Начатое успешно 18 июня 1917 г. наступление русской армии на Юго Западном фронте в скором времени приостановилось, в начале июля последовало поражение, ставшее одной из причин июльского по­литического кризиса, отразившегося и на самом правительстве. Почти одновременно 3—4 июля в Петрограде произошли беспорядки, вызван ные попыткой какой то части рабочих и солдат с оружием в руках продемонстрировать недоверие Временному правительству и потребо­вать перехода всей власти в руки Советов. Керенский, находившийся на фронте, направил Г Е.Львову телеграмму, в которой напрямую свя­зал неудачу на фронте «с предательскими выступлениями» в столице и потребовал принятия соответствующих мер. Он однозначно инкри­минировал организацию выступления в Петрограде Ленину и его пар­тии, называя эти события «восстанием 4 июля», попыткой большевиков «захватить власть», и т.д. «Истерией», как это было принято в советской историографии, назвать его выводы трудно. Аналогичные оценки были даны и руководящими органами социалистических партий. Организа­ционный комитет РСДРП 4 июля обратился с воззванием, которое так и называлось «Об июльском восстании» и было проникнуто тревогой в связи с угрозой гражданской войны 7 июля ОК РСДРП принял спе­циальную резолюцию «О текущих событиях», обвинявшую в «авантю ристской попытке вооруженного выступления» «большевиков, анархис­тов и действовавших под их флагом темных сил...». Еще более резкие оценки вплоть до требования проведения гласного суда над больше­виками, обвиненными «в подстрекательстве к мятежу и организации его... в получении денег из немецких источников» содержались в ре­золюции фракций эсеров и меньшевиков предложенной 13 июля от двух партий на объединенном заседании ВЦИК Советов рабочих и сол­датских депутатов и Исполнительного комитета Всероссийского совета крестьянских депутатов. В ходе этих событий 8 июля министры-социа­листы предложили кабинету принять программу (объявление России

республикой, проведение неотложных мер в области аграрных и тру­довых отношений, укрепление местного самоуправления, созыв Учре­дительного собрания без дальнейшей отсрочки и т. д.), в основу кото­рой легла Декларация ОК меньшевистской партии, составленная Ф.И Даном и названная И.Г Церетели «общенациональной програм мой». Когда же ее предложили дополнить требованием о немедленном роспуске формально существовавшей Государственной думы и ее Вре­менного комитета, князь Г.Е Львов объявил о своей отставке (несколь­кими днями раньше из правительства ушли министры кадеты) 8 июля 1917 г. главой оставшейся части правительства стал А.Ф.Керенский.

С 7 по 21 июля шли переговоры о формировании полного состава правительства При этом Керенский проявил себя как мастер компро­мисса и политического лавирования в целях достижения соглашения. Выступая на объединенном заседании ВЦИК Советов рабочих, солдат­ских и крестьянских депутатов 13 мая, он информировал собравшихся о своем решении обратиться на предстоящем в Москве Государствен­ном совещании с призывом и требованием «поддержать его в... задаче спасения государства и революции». В ответном слове председатель ВЦИК Н.С.Чхеидзе заверил Керенского что правительство, «обладаю­щее всей полнотой власти, найдет в полномочных органах революци­онной демократии поддержку» и что «эти органы не остановятся ни перед какими усилиями, чтобы спасти революцию и Россию». Форми­рующееся правительство было названо Правительством спасения ре­волюции по аналогии с Комитетом общественного спасения во времена французской революции. Оно наделялось, как подчеркнул на заседании другой оратор, Ф.И Дан, неограниченными полномочиями «для подав­ления контрреволюции справа и анархии слева». Выступление больше­виков 3—4 июля, безусловно, качнуло маятник настроений руководи­телей «революционной демократии» вправо, и на Керенского возлагали поистине великие задачи. Даже П.Н.Милюков в статье, помещенной в «Известиях» 22 июля 1917 г., предложил «немедленно предоставить А.Ф. Керенскому, который обладает всем необходимым авторитетом и всеми качествами», возможность завершить формирование кабинета из лиц, которых «он сочтет нужным пригласить».

24 июля 1917 г. второе коалиционное правительство во главе с Ке­ренским было сформировано Государственное совещание, проходив­шее 12—14 августа 1917 г. в Москве и представлявшее в лице 2500 делегатов все социальные, профессиональные, политические и нацио­нальные организации, имело целью продемонстрировать обществен ную поддержку данному правительству. В декларации, принятой 14 ав­густа и оглашенной от имени «объединенной демократии» Н.С.Чхеидзе, прозвучал призыв к национально-ответственному подходу в формиро­вании демократического фронта. В ходе заседания произошел знаме­

нательный инцидент. После бурных дебатов между выступившим от со­циалистических партий Церетели и представителем промышленного и финансового капитала Бубликовым они неожиданно двинулись на­встречу друг другу и после сердечного рукопожатия провозгласили классовое перемирие во имя интересов Родины. Безусловно, клятв и «душевных порывов к единению» в те дни было немало, но стремления реализовать его не на словах, а на деле было значительно меньше. Обстановка усложнялась, массы радикализировались.

В июле-сентябре А.Ф. Керенский, являясь министром-председателем и одновременно сохраняя за собой пост военного и морского министра, стремился реализовать главное направление своей политики — цент­ризм и тактическое маневрирование в целях укрепления власти и ре­шения насущных внутренних и внешних задач. Он одним из первых среди революционных демократов понял необходимость поворота от слов к действиям в организации твердой власти и, в чем-то преодолевая оппозицию ЦИК Совета, сделал своим помощником по военным делам Б.В.Савинкова, затем назначил 19 июля Верховным главнокомандую­щим генерала Л.Г.Корнилова. Пытаясь дистанцироваться от громадного количества всевозможных влияний, в целях сохранения боеспособности армии он издал приказ о военно-революционных судах. Но он был де­мократ и в стратегическом плане стремился поворачивать весь гро­мадный корабль государственности и общественности в демократичес­ком направлении, видя лишь в этом спасение России. При том он стре­мился сделать данный поворот, опираясь на живое сочувствие и одоб­рение реального большинства, стараясь не замечать, что оно посте- пённо таяло, и, видимо, именно этот момент, а не пустая экзальтиро­ванность и склонность к позерству, о чем всегда писали — одни с сар­казмом, другие с иронией, заставлял его, зачастую смертельно устав­шего и не очень здорового, постоянно ездить по фронтам, выступать на различных совещаниях, собраниях, заседаниях. И трудно не согла­ситься со В.Б.Станкевичем, сотрудничавшим в июне-августе 1917 г. в военном министерстве, который, находясь уже в эмиграции, писал: «...для того времени Керенский воплощал собой единственно возмож­ную в России линию государственной власти: и слева, и справа была анархия и гражданская война...». Ему вторил человек несколько иных политических взглядов, член ЦК кадетской партии, в эмиграции редак­тор газеты «Руль» И.В.Гессен: «На Керенском революция клином со­шлась, она его создала, она же и берегла его подорванное здоровье, иначе нельзя объяснить сверхъестественной затраты сил и энергии». И как резюме звучала философская фраза генерала А.И.Деникина, объ­яснявшая многое: «...никакая власть не могла бы удовлетворить все классы населения ввиду непримиримости их интересов и неумереннос­ти их вожделений. Ни одна из правивших инстанций (Временное пра­

вительство, Совет) не имела за собой надлежащей опоры большинст­ва». Позднее, уже в послеоктябрьские дни аналогичное признание об отсутствии большинства и у его партии на момент прихода к власти сделал лидер большевиков В.И.Ленин. Однако стратегический абрис нужных действий в этих условиях он представил иным, подчеркнув, что «серьезнейшие политические вопросы» не могут быть решены «про­стыми голосованиями», «на деле эти вопросы решает гражданская война...», т. е. «пролетариат должен сначала... завоевать себе государ­ственную власть, а потом эту государственную власть... использовать как орудие своего класса в целях приобретения сочувствия большин­ства трудящихся».

Безусловно, что Керенский рассуждать и действовать подобным об­разом не мог. Вот почему, став «победителем», возглавив правительство, он одновременно стал и жертвой происходившего. Проблема заговора Л.Г.Корнилова и вообще отношения этих двух политических деятелей еще раз это подтверждает. Назначив в июле 1917 г. генерала Корни­лова главнокомандующим Юго-Западным фронтом, а затем выдвинув его на пост главнокомандующего всей русской армии, Керенский не предполагал, что тем самым создал самого серьезного конкурента в претензиях на верховную власть. Генерал, действительно, был сильной, решительной личностью, и не случайно на него стали ориентироваться все те политические силы, и прежде всего из среды офицерства, цен­зовых элементов, части интеллигенции, которые считали, что прави­тельство «должно немедля и решительно порвать со служением уто- пйям...», запретить забастовки, митинги и стачки, восстановить автори­тет офицеров в тылу и на фронте, дисциплину среди рядовых солдат. В своих воспоминаниях Керенский не отрицает, что еще в момент про­ведения Государственного совещания в Москве он знал «о готовящемся военном заговоре», а также «имена некоторых главарей», но имя Кор­нилова никогда не упоминалось в соответствующих донесениях. Более того, именно на его помощь в борьбе с заговорщиками, писал Керен­ский, он рассчитывал в первую очередь, «и России пришлось дорогой ценой расплачиваться за мою веру в него». До конца жизни Керенский был уверен в двух моментах. Во-первых, заговор с целью установления военной диктатуры возник непосредственно после Февральской рево­люции с участием некоторых групп офицерства и ряда ведущих пет­роградских финансистов (А.И.Путилова, А.И.Вышнеградского и др.), но стал интенсивно реализовываться именно после «большевистского вос­стания 4 июля», германского контрнаступления и замены на посту глав­нокомандующего генерала Брусилова Л.Г.Корниловым, на которого де­лали ставку и определенные круги союзнических держав, в частности Англии. И, во-вторых, «поражение русской демократии» явилось, в пер­вую очередь, следствием наступления «правых сил» и лишь косвенно

результатом «бессмысленного мифа», согласно которому русская де­мократия проявила «слабость и слепоту перед лицом большевистской опасности...».

Действительно, политический маятник в июле 1917 г. качнулся силь­но вправо, по крайней мере, среди политической и партийных элит, и Керенский оказался перед сложным выбором. Он не мог не считаться с явным усилением лагеря правых, но как демократ не мог поддержать атаку на демократические институты, понимая, что направляемые Став­кой в Петроград войска не пощадят и другие политические партии, разгонят Советы и его правительство.

Реакция Керенского на полученный им 26 августа ультиматум Кор­нилова характеризует его не только как опытного политика, но и как верного своим убеждениям человека. В радиограмме с обращением к народу 27 августа Керенский четко сформулировал свою политическую волю: «Временное правительство признало необходимым для спасения родины, свободы и республиканского строя уполномочить меня при­нять скорые и решительные меры, дабы в корне пресечь все попытки посягнуть на верховную власть в государстве, на завоеванные револю­цией права граждан». Корнилову было предложено снять с себя пол­номочия Верховного главнокомандующего, в Петрограде вводилось военное положение. На экстренном заседании Временного правитель­ства Керенский был наделен всей полнотой власти для борьбы с контр­революцией. Сместив Корнилова, Керенский обратился за помощью к руководству Советов. Эсеро-меньшевистские лидеры Советов подДер- '’жали премьер-министра не только авторитетом самых массовых рево­люционных организаций, но и своим согласием на формирование Им любой формы власти при условии энергичной борьбы с Корниловым. Эта поддержка помогла Керенскому не поддаться давлению тех сил, которые в его соглашении с Корниловым видели реальный путь выхода из кризиса. Но как бы то ни было, как вспоминал впоследствии Керен­ский, «предпринятая в ночь с 26 на 27 августа попытка захватить власть посредством молниеносного переворота в Петрограде была пресечена в корне без единого выстрела». Генерал Л.Г.Корнилов был арестован, а замешанный в заговоре управляющий военным министерством Б.В.Савинков уволен. Верховным главнокомандующим 30 августа стал Керенский, что должно было способствовать «успокоению демократи­ческих элементов и солдат». В целях укрепления власти и преодоления последствий кризиса Керенский после переговоров с ВЦИК создал 1 сентября новый орган — Совет пяти, или Директорию. В этот же день Россия была объявлена Республикой. В декларации о провозгла­шении Республики и создании Директории говорилось, что правитель­ство будет стремиться к расширению своего состава путем привлече­

ния тех элементов, «кто вечные и общие интересы Родины ставит выше временных и частных интересов отдельных партий или классов».

И все-таки сам факт попытки военного переворота сократил вектор политического выбора не только для демократических партий, но и для самого Керенского, справедливо полагавшего, что «последствием генеральского путча» стал «полный паралич всей законодательной и политической деятельности в стране». Но был и еще один трагический аспект этой ситуации. Большая часть населения России не была с боль­шевиками ни в первые, мирные месяцы революции, ни в июле-августе 1917 г. Большинство народа судя по составу Советов и органов мест ного самоуправления, поддерживало блок партий (меньшевиков и эсе­ров), занимавших объективно центристские позиции в политической палитре России тех дней. А.Ф.Керенский был олицетворением и носи телем этой тенденции. Однако в переломные моменты, если власть медлит с проведением необходимых преобразований и оттягивает, даже руководствуясь самыми благими намерениями, решение актуальных проблем, затрагивающих судьбы миллионов людей, нередко происходит быстрая смена массовых настроений, и центризм уступает место мак­симализму. Понимал ли это Керенский в те тревожные осенние меся­цы? Отдавал ли себе отчет в необходимости резкого наращивания темпа проведения соответствующих социальных и политических мер? Представляется, что и да и нет! Да. поскольку не только поддержал решение ЦИК от 2 сентября о созыве Демократического совещания с целью определения структуры и содержания власти на новом этапе революции, но и одобрил создание на нем специального контрольно­консультативного органа — Совета Республики (Предпарламента) и даже, согласно воспоминаниям меньшевика Ф.И.Дана, на каком-то этапе согласился на формирование чисто демократического (однород­ного) правительства в случае поддержки ЦИК Советов, хотя Демокра­тическое совещание небольшим перевесом голосов (за — 776, про­тив — 688) одобрило коалицию с кадетами. Однако обращает на себя внимание и другое: в условиях активизации левых политических сил и почти открытой подготовки большевиков к захвату власти Керенский продолжал упорно ориентироваться на военно-технические мероприя­тия в борьбе с ними, сохраняя иллюзии относительно возможности легко их «раздавить» с помощью вызванных с фронта «верных частей» и не сосредоточиваясь на фактах роста воинственной активности сол­датских и рабочих масс.

23 сентября Совет Республики одобрил создание третьего коалици­онного правительства. Министром-председателем и главковерхом был вновь избран Керенский. По решению Демократического совещания кадеты (Коновалов, Кишкин, Третьяков и др.) вводились в кабинет в строго индивидуальном порядке лишь в целях поддержки «политичес­

кой элиты нации». Однако в правительство не вошел ни один из сколь­ко-нибудь видных лидеров социалистических партий, хотя число мини­стров-социалистов возросло до 10 человек. Как писал короткое время спустя В.М.Чернов в «Страницах из политического дневника», партии в тот момент избегали «ссудить А.Ф.Керенского крупными величинами», посылая «деятелей третьего и четвертого разряда» и тем самым уси­ливая «все слабые стороны коалиции с ее пестротой, несогласованнос­тью, взаимоотчужденностью...». И по-прежнему, считал Чернов, все продолжали «перенапрягать личную популярность А.Ф.Керенского, за­ставляя его «вывозить» все министерство...». Лидеры же кадетов заняли позицию «обиженных» критиков, упрекая Керенского в «непостоян­стве», пребывании «в плену у своих бездарных друзей, у своего про­шлого» (В.Д.Набоков), в колебаниях «между двумя противоположными решениями» (П.Н.Милюков). Одновременно меньшевистские и эсеров­ские лидеры (например, Ф.И.Дан, В.М.Чернов) упрекали Керенского в отступлении от «смелого приступа» к решению основных политических и социальных задач момента, сосредоточили все усилия на работе в Предпарламенте и ЦИК Советов и ориентировали свои партии на «под­талкивание» правительства к принятию более радикальных мер.

В условиях усиления противоборства левых и правых сил Керенский пытался продолжать лавирование между теми и другими, в том числе и по главному вопросу — вопросу о войне и «союзническом долге». 25 сентября 1917 г. правительство подтвердило свое обещание обсу­дить с союзниками на конференции в Париже в начале ноября все имевшиеся договоры. В своем программном заявлении на заседании Совета Республики (Предпарламента) 9 октября 1917 г. министр-пред­седатель призвал его членов забыть «хоть на месяц» партийную и клас­совую рознь и направить объединенные усилия на укрепление армии. Он выразил надежду, что в данном случае «может быть, подъем со­здастся, и мы вернемся на мировую сцену с влиятельным и решитель­ным голосом и скажем: «Мы имеем силу и мы кончаем эту войну!» Однако когда военный министр А.И.Верховский, выступая 20 октября на закрытом заседании комиссий Предпарламента, с цифрами в руках сделал заявление о невозможности русской армии продолжать войну и подчеркнул необходимость покончить с анархией, его поддержала лишь «левая» часть собравшихся. На заседании Временного правитель­ства в ночь на 21 октября большинство его членов опять-таки выска­залось против предложения Верховского немедленно обратиться к со­юзникам с призывом начать мирные переговоры, а сам генерал был уволен «в отпуск». Керенский в своих мемуарах сообщил два интерес­ных факта: о предполагавшемся к середине ноября заключении сепа­ратного мира России с Турцией и Болгарией, а также о получении им во второй половине октября секретного послания министра иностран­

ных дел Австро-Венгрии — главного союзника Германии — с анало­гичным предложением. И далее, ретроспективно оценивая ситуацию, он выразил твердую уверенность в том что восстание большевиков 24—25 октября не случайно совпало по времени с кризисом в австро­германских отношениях, как не случайно «совпало» контрнаступление немецких войск с «предпринятой Лениным попыткой восстания в июле». Судя по всему, данные события, действительно, имели место, как возможно предположить и определенную взаимосвязь между ними. Но сегодня очевидно и другое: Керенский тогда не почувствовал глу­бины нависшей опасности, ограничившись на заседании Временного правительства 17 октября заявлением о том, что всякая попытка во­оруженного выступления будет подавлена. Кстати, и большинство чле­нов правительства ожидали не организованного восстания, а полусти- хийную демонстрацию наподобие июльской. Подписанный же Керен ским и министром юстиции П.Н.Малянтовичем приказ об аресте В.И.Ленина, опубликованный 20 октября в газетах, носил, скорее, сим­волический характер: стал известен факт нелегального появления в Петрограде вождя большевиков. В то же время более чем 200-тысячный гарнизон столицы перешел под контроль созданного при Петроград­ском совете Военно-революционного комитета, направившего своих комиссаров почти во все воинские части. В ночь на 24 октября на заседании Временного правительства было решено объявить Военно­революционный комитет «незаконной организацией», привлечь к суду его членов, закрыть большевистские газеты. 24 октября «левой» частью Предпарламента была принята резолюция, составленная Ф.И.Даном и Ю.О.Мартовым, получившая небольшой перевес при голосовании (123 — за, 102 — против), в которой в качестве первоочередного шага по предотвращению готовившегося выступления большевиков преду­сматривалось немедленное издание декрета о передаче помещичьей земли в ведение земельных комитетов и о немедленных мирных пере­говорах (программа «земли и мира»). Была даже сформирована «деле­гация от социалистических групп» в составе Ф.И.Дана, А.Р.Гоца и пред­седателя Предпарламента Н.Д.Авксентьева, которая должна была убе­дить правительство, заседавшее в Зимнем, действовать в соответствии с принятой резолюцией, немедленно оповестить об этих решениях на­селение рассылкой телеграмм и расклейкой афиш. Однако предложе­ние не было принято. Керенский, по словам Дана, производивший впе­чатление человека, до последней степени измотанного и измученного, опять-таки выразил сомнение в возможности большевиков опереться на сколько-нибудь значительные силы. Тем более что штаб округа по указанию Керенского запросил командование Северного фронта о воз­можности присылки в столицу сводного отряда в составе пехотной бри­

гады, кавалерийского полка и артиллерийской батареи, но время было упущено, войска могли прибыть лишь через определенное время

Уже находясь в эмиграции, А Ф.Керенский попытался объяснить свое восприятие событий тех октябрьских дней, признав определенную недальновидность в отношении большевиков, не только свою, но и дру­гих вождей «революционной демократии» Согласно его пояснению, привыкнув издавна опознавать обычную реакцию в «мундире» генерала на «белом коне», все они, тогдашние вожди революции, не смогли во­время увидеть самого «опасного, упорного и безжалостного врага — контрреволюцию, перерядившуюся в рабочую блузу, в солдатскую ши­нель, в матросскую куртку». И еще в одном он был уверен все после­дующие годы, а именно в том, что Россия в те месяцы уверенно и «довольно быстрыми темпами» шла по пути демократизации к Учреди­тельному собранию, выборы в которое должны были состоятся 12 но­ября и которое решило бы многие насущные вопросы.

Но как бы то ни было, а период с 24 октября по 1 ноября 1917г. Керенский позже назвал «последним актом борьбы Революционного Временного правительства с большевиками справа и слева». 25 октября он покинул Петроград и прибыл в штаб Северного фронта в Пскове с целью организации военного сопротивления захватившим власть боль­шевикам Используя казачьи части третьего конного корпуса под ко­мандованием генерала П.Н.Краснова, 31 октября предпринял попытку прорваться в город, где началось выступление юнкеров военных учи­лищ, но потерпел неудачу. Бывший глава Временного правительства был вынужден перейти на нелегальное положение. В начале января 1918 г. он тайно прибыл в Петроград, чтобы выступить на Учредитель­ном собрании, делегатом которого был избран от Саратовской губер­нии. Но руководство партии эсеров посчитало такой шаг губительным для Керенского Тяжело переживая разгон Учредительного собрания, он перебрался в Финляндию, откуда потом приезжал в Петроград и Москву для установления контактов с «Союзом возрождения России» — организацией, куда входили многие политические и общественные де­ятели, настроенные антибольшевистски. В июне 1918 г. по поручению данной организации выехал за границу для ведения переговоров с со­юзниками о совместных действиях против большевиков, но его концеп­ция борьбы с большевизмом не встретила особого отклика ни в Лон­доне, ни в Париже. Керенский осудил интервенцию союзных держав в Россию, так как считал, что она происходила без согласования с «рус­ской революционной демократией» и преследовала цель расчленения страны Он поддержал тактику лидеров эсеровской партии, провозгла­сивших борьбу «за третью Россию» под лозунгом «ни Ленин, ни Колчак», и, несмотря на их неудачу, считал большевистский режим недолговеч­

ным. Причем, так в первые годы эмиграции рассуждали многие рос­сийские деятели, оказавшиеся за границей.

Начало эмигрантской жизни Керенского в Европе было не только трудным в материальном и моральном плане но и сопряжено с по­стоянными угрозами расправы со стороны белых офицеров, считавших его главным виновником постигшей Россию трагедии. В январе 1921г. А.Ф.Керенский принял участие во встрече 33 членов Учредительного собрания в Париже, но при этом отказался пожать руку своему быв­шему коллеге по Временному правительству П.Н.Милюкову ввиду рез­кого неприятия последним еще в июле-сентябре 1917г. его попытки «создать искусственное представительство партий в правительстве». Единственной возможностью служить «своей», демократической Рос­сии для Керенского оставалось слово, и он с присущей ему энергией стремился ее использовать. В 1922—1932 гг. сначала в Берлине, затем в Париже Керенский редактировал газету «Дни», где выступал с осуж­дением как коммунистов, так и фашистов. В начале 20-х годов он опуб­ликовал целую серию статей — «Причины катастрофы», «Прекратите пытку голодом!», «Кредит голодающей России» и других, объединенных основной идеей: спасти гибнущий народ и вернуть России авторитет на международной арене могла лишь власть, опиравшаяся на всена­родно и демократично избранные институты; большевизм — это «со­циализм нищеты и голода», т. е. отрицание социализма. В то же время Керенский выступил против блокады союзниками России, утверждая, что в ней не было практической целесообразности, так как она созда­вала ореол «мученичества» вокруг Советской России и, кроме того, блокада была не совместима с «элементарной гуманностью». Размыш­ляя над причинами поражения демократии в России, Керенский при­знавал, что «тройная задача» — восстановление в три дня распавшегося аппарата, преобразование всего политического и социального уклада страны и борьба за внешнюю независимость — оказалась свыше сил едва освободившегося и переутомленного трехлетней войной народа. Даже после прихода к власти большевиков он считал, что грандиозная земельная реформа по-настоящему не могла быть осуществлена не только в шесть месяцев, но и в шесть лет, ибо любая поспешность привела бы только к страшному хаосу. Не отрицал он и того, что Вре­менным правительством было допущено немало всевозможных просче тов. Но до конца своей жизни был уверен, что серьезных ошибок в демократической направленности своих действий правительство не со­вершало: «Ну разве что гимн следовало бы придумать другой, ведь мы пели «Марсельезу». Может быть, флаг нужен был новый, не знаю. Но столько было дел!». И верил, всегда верил в демократическое будущее России. Несколько наивно, но как всегда искренне! Можно ли его на­зывать «заложником революции» — тема, муссируемая и по сегодняш­

ний день с разными оттенками — от иронии до сарказма? Думается, что нет! Он был заложником другого рода, заложником своей любви к России, России демократической и цивилизованной и от этого ни­когда не отрекался. Безусловно, в его версии движения по этому пути, особенно в решении конкретных вопросов, были элементы политичес­кой и социальной утопии а порой — и явной иллюзорности. Трудно не согласиться с Р. Локкартом, который в своей книге «Буря над Рос­сией» писал: «Дело, за которое он сражался, было с самого начала проигранным, он хотел заставить воевать народ, который внутренне уже покончил всякие счеты с войной Он пал, как пал бы на его месте каждый под перекрестным огнем большевиков... и союзников...».

Находясь уже за границей, он остро реагировал на все, что проис­ходило на Родине. Осуждал сталинский тоталитаризм, но после напа­дения фашистской Германии на СССР заявил, что теперь «не время сводить счеты со Сталиным». Проживая с июля 1940 г. в США, стране, которая стала его второй родиной, Керенский радовался, когда Россия получила «Господина Атом-Бомб»: «Теперь Россию никто не тронет!». Бывшие политические союзники в большинстве своем отвернулись от Керенского, не только считая его виновным в Октябрьском перевороте, но обвиняя в сочувствии Советской России. А он, будучи действительно очень одиноким человеком, сумел нести это одиночество весьма до­стойно. В своей книге «В двух веках Жизненный отчет» И В Гессен вспоминал об их встрече в 1932 г.: «Больше всего пленяло, что, как пытливо я ни всматривался, ища следов семимесячного головокружи­тельного наваждения — сколько общественных деятелей до конца дней своих цеплялось за мимолетно полученные от революции звания сена­торов, министров, членов Учредительного собрания и т. д., — у Керен­ского никаких следов не сохранилось, за исключением вполне прости­тельного слишком субъективного отношения к своим более удачливым преемникам и упрямого деления революции на февральскую — пай, и октябрьскую — бяка». В архиве Керенского, умещавшегося в двух не­больших ящиках (большую часть их похитили агенты НКВД в тридцатых годах, меньшую пришлось бросить, когда он бежал от немцев из Фран­ции в США), самой толстой была «Папка ненависти». Туда секретарь складывала все без исключения враждебные и оскорбительные письма, приходившие ему; она помнила, как однажды прочла письмо, написан­ное по-русски и состоявшее из одной строчки- «Желаю Вам умереть как можно более ужасно» Секретарь попыталась спрятать письмо, но он потребовал его, прочел и засмеялся: «Это очень хорошее, очень важное письмо! Слово «Вам» с большой буквы. Прекрасное письмо!». Протестовал, если читал о себе, что он фигура трагическая, поясняя, что это было бы верно, если бы он хотел переиначить свою жизнь: «А я не хотел бы менять судьбу. Если бы мне дали снова пройти жизнь,

я повторил бы свой путь и никуда бы не свернул...». Он писал замеча­тельные стихи, а последние годы мечтал написать свою главную книгу — для России. Мечтал, что когда-нибудь она попадет туда, но никак не мог начать, а потом понял — опоздал навсегда. И все-таки одна его книга «Россия на историческом повороте», изданная на Западе еще при жизни автора в 1965 г., спустя 25 лет стала известна и до­ступна российскому читателю. И на ее последней странице он может прочесть слова, похожие на послесловие ко всему пережитому авто­ром: «Человек должен научиться жить, руководствуясь не ненавистью и жаждой мщения, а любовью и всепрощением».

Умер Александр Федорович Керенский 11 июня 1970 г. в Нью- Йорке.