2017 Февральская революция: новая концепция японских историков

1. Несколько слов о японской историографии

У нас в Японии настоящее научное изучение истории России на­чалось только после 1956 года. Молодые историки прочитали ин­тересные доклады о российской революции на заседаниях Япон­ского общества исследователей истории России (ЯОИИ).

В 1968 году ЯОИИ опубликовал сборник статей, посвящен­ный пятидесятилетию российской революции. Для этого тома я написал большую статью «Февральская революция». Хотя и бу­дучи учеником Э. Бурджалова, я обратил внимание на течение

левого либерализма, тайную политическую ассоциацию масон­ского характера и Центральный военно-промышленный комитет вместе с его «Рабочей группой». В этой первой статье я высказал соображение, что левые либералы А.И. Коновалов и др. заставля­ли «Рабочую группу» идти вперед к революционному выступле­нию в начале 1917 года. Поэтому я предложил датировать начало Февральской революции 14 Февраля, когда «Рабочая группа» призвала рабочих к шествию к Государственной Думе.

Почти полвека спустя, то есть в этом году, я написал книгу «Февральская революция: 1917 год в Петрограде»^[1458]. Она выйдет в ноябре. Нынешний год богат на публикации по теме революции. Почетный профессор Токийского университета, мой бывший ас­пирант Нориэ Исии также написал книгу «Российская револю­ция». Хотя я еще не ознакомился с ее содержанием, я верю, что монография Исии даст нам новое прозрение. Весной этого года была опубликована работа талантливого молодого историка Ёси- ро Икэда. Это маленькая, но важная книга «Российская револю­ция: восемь месяцев катастрофы». Икеда учился на семинарах у меня и профессора Исии.

В этом докладе я намерен изложить мою новую концепцию российской революции и затем объяснить кратко новую концеп­цию Икэда.

2. Причины Российской революции

Российская революция 1917 года явилась великой борьбой росси­ян против самодержавия и мировой войны.

Самодержавие, дожившее до трёхсотлетия династии, оказа­лось окончательно нежизнеспособным в тотальной войне. На­стоящий кризис верховной власти выражался в ненормальных отношениях между царем, царицей и Распутиным. Супруга царя написала ему 4 декабря 1916 года: «Я глубоко убеждена, что бли-

Февральская революция: новая концепция японских историков533 зятся великие и прекрасные дни твоего царствования и существо­вании России. Только сохраняя бодрость духа, не поддавайся влиянию сплетен и писем... Покажи всем, что ты властелин, и твоя воля будет исполнена. Миновало время великой снисходи­тельности и мягкости... теперь наступает твое царство воли и мощи! Они будут принуждены склониться перед тобой и слу­шаться твоих приказов, и работать так, как и с кем ты назна­чишь»^[1459]. Царица только что заставила царя сохранить Протопопо­ва в качестве министра внутренних дел. Она торжествовала.

А тем временем мировая война стала невыносимым горем для всего народа России.

В конце 1916 года страна столкнулась с трудностями в попол­нении вооруженных сил людским составом.

В начале октября 1916 г. солдаты на фронте начали открыто отказываться идти в атаку. В ночь с 1-го на 2-е, в 48-м Сибирском стрелковом полку начались брожения, слышались выкрики, что в наступление они не пойдут. 3-го октября, когда атака началась, часть солдат 47-го и 48-го полков отказалась идти в бой. В связи с этим три стрелка были преданы военно-полевому суду и рас­стреляны по его решению^[1461]. Отказ солдат идти в атаку продол­жался и дальше. В ноябре солдаты 1-ой и 3-ей рот 326-го Белго- райского полка в окопах кричали: «Не пойдем», «Защищать позиции будем до последней капли крови, а в атаку не пойдем».

За этот отказ 197 человек были преданы Общему корпусному су­ду^[1462]. Вопреки всяким карательным мерам, солдаты начали бороть­ся против мировой войны.

3. Три попытки преодоления кризиса

Кризис власти и государства особенно остро ощущался наверху, поэтому и попытки преодолеть кризис начались сверху. Первой попыткой стал «дворцовый переворот». Классической моделью дворцового переворота была цареубийство. Но в этот раз органи­заторы намеревались убить Распутина, устрашить и выгнать ца­рицу из царского дворца и освободить царя от их влияния. Распу­тин был убит 18 декабря князем Феликсом Юсуповым, великим князем Дмитрием Павловичем и правым депутатом Пуришкеви- чем. Эта акция не могла изменить верховную власть. Царица, не упавшая духом, стала более агрессивной.

Второй попыткой должен был стать «государственный пере­ворот».

Но неожиданное обстоятельство помешало осуществлению их замысла. Гучков был в Кисловодске на лечении с 13 октября по 20 декабря^[1464], а князь Вяземский в конце 1916 года был тяжело ра­нен на фронте пулей в грудь навылет, и даже в конце февраля 1917 года он еще не вполне оправился от этой раны^[1465]. Поэтому

Февральская революция: новая концепция японских историков535 попытка Гучкова окончилась безрезультатно. Потом Терещенко попытался вновь вернуться к этой затее вместе с генералом Кры­мовым, но их планам, приуроченным к началу марта, тоже не су­ждено было осуществиться^[1466].

Третьей попыткой стала «буржуазно-гражданская револю­ция». Центральными фигурами этого движения были А. Конова­лов, Н. Некрасов и А. Керенский. Письменное свидетельство их согласия не найдено до сих пор, но без предположения о том, что они согласовывали свои действия, невозможно объяснить разви­тие событий. Все трое были членами масонской ложи «Великий Восток народов России»^[1467] и депутатами Государственной думы. В начале ноября 1916 года они приступили к организации рево­люции, поощряя Рабочую группу ЦВПК к выступлению во имя спасения страны^[1468]. В секретариате Рабочей группы в этом деле ключевую роль играл меньшевик Е. Маевский. Он был участни­ком революции 1905 года и членом авторского коллектива мень­шевистского пятитомника «Общественное движение в России в начале XIX века»^[1469].

4. Февральские выступления народных масс Петрограда

До сих пор историки единогласно считали, что началом Февраль­ской революции является 23 февраля. Я же с 1968 года полагаю, что Февральская революция началась 14 февраля 1917 года.

В январе Рабочая группа ЦВПК приняла решение призвать массу рабочих «к открытию Гос. Думы, т. е. 14 февраля выйти всех до одного на улицу и двинуться к Таврическому дворцу».

Они не скрывали, что намерены повторить затею попа Гапона «шествие к Зимнему Дворцу»^[1470]. Это значило начать революцию. Но этот призыв не дал результата, потому что власти арестовали заранее почти всех членов Рабочей группы и в тот же день уста­новили жестокий режим против демонстрации рабочих. Еще одно обстоятельство помешало выступлению 14 февраля. Это проти­востояние левых партий и групп. Они не думали, что момент ре­шительных акций пришел, и считали призыв к выступлению 14 февраля ловушкой власти^[1471]. Только студенты нескольких инсти­тутов провели демонстрации на Невском проспекте^[1472].

Неудавшийся призыв к шествию к Таврическому дворцу и все события вокруг этого оставили чувство глубокой неудовлетво­ренности у передовых рабочих Выборгского района. Через 9 дней, 23 февраля они горячо отреагировали на призывы женщин- работниц текстильных фабрик начать забастовку, намереваясь идти к центру города.

Выступление рабочих Выборгского района 23 февраля на дру­гой день быстро охватило и другие районы. А 25 февраля весь город уже был охвачен всеобщей забастовкой. Участились столк­новения рабочих и студентов с полицией и войсками. 26 февраля командующий Петроградским военным округом приказал вой­скам стрелять в демонстрантов. Первой восстала четвертая рота Преображенского полка, но её выступление было сразу подавле­но. Утром 27 февраля учебная команда Волынского полка, бро­шенная на расстрел безоружной массы, подхватила инициативу, и весь полк восстал. Сразу присоединились три полка из соседских

Февральская революция: новая концепция японских историков537 казарм.

5. Совет рабочих и солдатских депутатов и Временный Комитет Государственной Думы

В течение февральских революционных дней остатки Рабочей группы и их союзники, деятели рабочего кооператива, старались создать Совет рабочих депутатов. И 27 февраля члены Рабочей группы, освобождённые из Крестов, спешили в Таврический дво­рец, где вместе с деятелями кооператива и Н.Д. Соколовым изда­ли обращение с призывом к созданию Совета рабочих депутатов. Но по содержанию обращения это был призыв создать Совет ра­бочих и солдатских депутатов. Я в этом вижу роль, сыгранную бывшим большевиком Н.Д. Соколовым.

1 марта первое общее собрание, в котором участвовали сол­датские депутаты, приняло резолюцию о первоочередных мерах для демократизации армии. Эта резолюция была превращена в «Приказ № I»^[1473]. Временное правительство отменило 12 марта смертную казнь в гражданских и в военно-полевых судах. Это было большой победой для солдатских масс.

Тем временем, в Государственной Думе, распущенной утром 27 февраля, вечером того же дня был создан Временный Комитет Гос. Думы (ВКГД). Он приступил к взятию власти только после полуночи. С утра 1 марта Комитет проделал большую работу по подчинению себе министерств и железной дороги. Однако Род­зянко и Гучков постарались получить царские указы о назначе­нии Г. Львова премьер-министром и генерала Л.Г. Корнилова ко­мандующим Петроградским военным округом, и затем заставить царя Николая отречься в пользу наследника Алексея и назначить великого князя Михаила регентом^[1474]. Это было реанимацией по­пытки «государственного переворота». Они хотели сохранить

монархию как фактор порядка. Но Николай, поначалу согласив­шийся на отречение в пользу сына, окончательно высказал свою волю отречься в пользу Михаила. На этом моменте люди рево­люционной фракции консолидировали усилия в пользу отмены монархии. Милюков пишет в своих воспоминаниях, что Керен­ский и Некрасов настаивали в разговорах с ним на введении рес­публиканской формы правления^[1475]. Встреча великого князя Ми­хаила с министрами и членами ВКГД стала театром решительной битвы между Некрасовым-Керенским-Коноваловым и Гучко­вым-Милюковым, дилемм «революция или государственный пе­реворот», «республика или конституционная монархия».

В итоге, Февральская революция как буржуазно-гражданская революция победила. Самодержавие было свергнуто. Временное правительство было создано на основе соглашения с Петроград­ским Советом рабочих и солдатских депутатов.

6. Противоречие Февральской революции

Династия Романовых ушла, но мировая война продолжалась. Здесь лежало противоречие Февральской революции.

6 марта Временное Правительство опубликовало воззвание к гражданам, в котором выяснилась его позиция в отношении вой­ны. «Правительство верит, что дух высокого патриотизма, про­явившийся в борьбе народа со старой властью, окрылит и добле­стных солдат наших на поле брани. Правительство, со своей стороны, приложит все силы к обеспечению нашей армии всем необходимым для того, чтобы довести войну до победного конца. Правительство будет свято хранить связывающие нас с другими державами союзы и неуклонно исполнит заключенные с союзни­ками соглашения»^[1476].

Буржуазные либералы, консервативные, умеренные или рево­люционные, все хотели продолжать войну.

14 марта Совет рабочих и солдатских депутатов принял свое обращение «К народам всего мира».

«Мы будем стойко защищать нашу собственную свободу от всяких реакционных посягательств - как внутри, так и извне. Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой. Но мы призы­ваем вас: сбросьте с себя иго вашего полусамодержавного поряд­ка... откажитесь служить орудием захвата и насилия в руках ко­ролей, помещиков и банкиров... и дружными объединенными усилиями мы прекратим страшную бойню, позорящую человече- 20 ство» .

Это обращение было созвучно выкрикам солдат на фронте в 1916 году и выражало желание солдатских масс в резонной и умеренной форме.

Буржуазно-гражданская революция и рабоче-солдатская рево­люция объединились в процессе свержения самодержавия, но Временное правительство должно было изучать эту проблему серьезно и думать о том, как примирить две позиции.

Только малочисленные дальновидные либералы, такие как управляющий делами Временного правительства В. Набоков и член Юридического совещания Борис Нольде, уже с первых дней существования нового правительства признали невозможность продолжать войну, но они не успели убедить в этом министров и членов ЦК кадетской партии^[1477][1478].

Такова моя картина Февральской революции. Для того, чтобы выяснить историческое место этой революции, мне надо продол­жить мои размышления.

7. Дальнейшее развитие революции

В конце концов, Временное правительство не смогло прекратить войну. Эта неудача оказалась смертельной для него. Народные массы, рабочие и солдаты желали немедленного мира и демокра­тизации армии. Они стали всё активнее поддерживать идею Со­ветской власти в противоположность Временному правительству.

Октябрьская революция была провозглашена воззванием, принятым 25 октября Вторым Всероссийским съездом Советов.

Вот задачи революции, провозглашённые в нем: 1) Немедленный демократический мир всем народам и немедленное перемирие на всех фронтах; 2) Безвозмездная передача помещичьих земель в распоряжение крестьянских комитетов; 3) Права солдата, полная демократизация армии; 4) Рабочий контроль над производством; 5) Своевременный созыв Учредительного собрания^[1479]. Никакая новая, социалистическая задача здесь не была поставлена.

26 октября съезд Советов принял Декрет о мире, предложен­ный Лениным. Это был момент настоящего энтузиазма депутатов и зрителей. Люди встали и пели «Интернационал». Джон Рид прекрасно изложил эту атмосферу в своей известной книге. Ста­рик-солдат плакал, как ребёнок. Молодой рабочий воскликнул радостно: «Война кончена! Война кончена!». Одновременно было создано правительство большевиков с В.И. Лениным во главе. Этому правительству было поручено выполнить задачи, обозна­ченные в воззвании.

Итак, Октябрьская революция являлась продолжением и завер­шением задач Февральской революции. Октябрьская революция была прежде всего революцией за мир против войны и царской армии. 15 декабря на заседании Совета народных комиссаров бы­ли приняты два декрета, определивших весь ход демократизации армии. Декрет об уравнении всех военнослужащих в правах пол­ностью упразднял все воинские чины и звания. И декрет о вы­борном начале и об организации власти в армии вводил выбор­ность всех офицеров и командиров^[1480]. Демократизация армии завершилась к концу декабря. Это означало полную дезорганиза­цию старой армии. Утопия «мир» является утопией двадцатого века, утопией эпохи мировых войн. Российская революция в ее первом и втором актах реализовала эту утопию, но создать ре­альный мир она была не в силах.

Ленинское правительство 6 января 1918 года постановило, что Учредительное собрание распускается. Этой акцией была провоз­глашена третья, Ленинская, революция. Третья революция была социалистической. Ленин намеревался продвинуться к осуществ­лению социалистической утопии девятнадцатого века через гра­жданскую войну при помощи сильной власти (однопартийная диктатура), сильной армии (Красная армия) и германского «воен­ного социализма». Для него этот путь был надежным шагом впе-

Февральская революция: новая концепция японских историков541 ред из ада мировой войны. Все-таки его система оказалась самой подходящей к эпохе мировых войн.

Теперь мы знаем результат Ленинской революции. Утопия «социализм» потеряла свое обаяние для людей. Но утопия «мир», обозначенная Февральской и Октябрьской революциями, про­должила жить в истории человечества. Мне хочется указать на «мирную конституцию» послевоенной Японии и могучее антиво­енное движение граждан во время Вьетнамской войны как про­должение утопии Российской революции.

8. Новая постановка вопроса у молодого ученого Икэда

В заключение мне хочется сказать несколько слов о замечатель­ной книге представителя нового поколения японских историков- русистов. Книга Икэда «Российская революция»^[1481], изданная в Токио в январе этого года, имеет характерный подзаголовок: «Восемь месяцев катастрофы». Икэда полагает, что в 1917 году в России произошли две революции: Февральская и Октябрьская.

Путь России от февраля до октября характеризуется им как ход катастрофы. Временное правительство, революционная власть либералов и умеренных социалистов, не могло создать устойчи­вую, работоспособную демократическую республику. Он стара­ется рассмотреть историю Временного правительства в целом. Работа Икэда является примером хорошего подхода к изучению деятельности Временного правительства.

Исии Норие

«Азиатское магнитное поле» исследователя России

После поражения во Второй мировой войне, в эпоху «холодной войны» многие японские интеллигенты были захвачены маркси­стской космологией, космологией советской цивилизации, спрятав­шись под нее, как под зонтик. Если смотреть из дня сегодняшне­го, пребывание одновременно под советским «интеллектуальным зонтиком» и американским «ядерным зонтиком» может показать­ся странным, но факт есть факт. Конечно, теперь, когда советская цивилизация рухнула, легко позабыть эти факты, но разве это не было бы безответственностью? Увлеченность советско-марксист­ской космологией, ставшая неотъемлемой частью послевоенной мировой истории, является интереснейшим предметом исследо­вания в рамках всеобщей истории XX века. Следовательно, надо изучать всю систему советской цивилизации, ставшей главным источником этой космологии, с какими бы трудностями мы ни сталкивались. Разумеется, прежде всего это задача тех, кто сего­дня живет в России или в «постсоветском пространстве». Но гля­дя па послевоенное японское общество, стремясь познать исто­рию своей собственной страны, понимаешь, что это - важная задача и для пас самих. Так японские историки послевоенных по­колений оказались вынуждены выполнять дож своих русских коллег. Профессор Вада Харуки - из числа тех, кто взял на себя в Японии труд изучения России и Советского Союза.

Вада Харуки родился 13 января 1938 г. В апреле 1956 г. по­ступил в Токийский университет, избрав своей специализацией русскую историю. Как известно, именно в этом году в СССР на­чалась открытая критика Сталина и сталинизма, по для молодого Вада это не стало ударом. По окончании университета в 1960 г. он был принят па работу в Институт общественных паук при То­кийском университете и за 38 лет исследовательской и препода­вательской деятельности в его стенах (до выхода на пенсию в 1998 г.) воспитал многих ученых, включая ряд авторов данного

сборника. Собственные работы профессора Вада требуют особо­го разговора, поскольку он является одним из основоположников изучения современной истории в послевоенной Японии.

В последние годы профессор Вада активно проводит в жизнь идею нового истолкования мировой истории с заменой марксист­ской космологии и ее теории «империалистического понимания мира» па концепцию «эпохи мировых войн» Формула «эпоха ми­ровых войн» - результат рефлексии, отражение сложившегося у пего мысленного образа эпохи, в которую он сам родился и кото­рая продолжается вплоть до сегодняшнего дня. Без преувеличе­ния можно сказать что вся жизнь и работа профессора Вада опре­деляется этой формулой. Один из результатов этой работы - трактовка русской революции как «комплекса революций эпохи мировых войн».

Научные интересы профессора Вада широки и разнообразны. Намереваясь сконцентрироваться па Февральской революции, он тем не менее написал дипломную работу о народниках. Будучи страстным комментатором событий перестройки, он одновре­менно глубоко изучал войну в Корее и проблемы Северной Ко­реи, а также судьбу Носака Сандзо, одного из лидеров Коммуни­стической партии Японии. Поэтому определить особенности научного творчества профессора Вада в целом нелегко. В то же время он участвовал в общественном движении против войны во Вьетнаме, поддерживал процесс демократизации в Республике Корея, не раз выступал по проблеме «северных территорий». Эти два аспекта, две стороны его деятельности невозможно отделить друг от друга.

Послевоенное поколение японских русистов, к которому при­надлежит и профессор Вада, начинало свою работу, что называ­ется, с чистой страницы. Еще до войны японские власти прервали научное сотрудничество с Советской Россией, однако интерес к ней в Японии нельзя назвать незначительным хотя бы потому, что число публикаций по российской тематике было немалым. На филологическом факультете Токийского императорского универ­ситета профессор Сайто Сэйтаро еще до войны читал специаль­ный курс по русской истории, а написанные им «Лекции по исто­рии России» в полной мере охватывали и советский период. Много внимания в «Лекциях» уделялось национальному вопросу, поскольку интересы их автора концентрировались па проблеме взаимоотношений империи и национальностей (показательно, что ранее он выпустил книгу «Трагическая история Польши»), Одна­ко необходимо отметить, что интерес Сайто к истории России

Исии Норие развивался в соответствии с тогдашней «континентальной поли­тикой» Японской империи, поэтому его позиции можно назвать «старорежимными». После 1945 г. это течение и вовсе перестало существовать. Интерес, порожденный повой государственной по­литикой, привел в те годы к организации советской группы в Ин­ституте общественных наук, созданном при Токийском универ­ситете, однако ее задачей были не исторические исследования, а анализ текущей ситуации.

Поступив в университет, молодой Вада усердно взялся за изу­чение доступных тогда в Японии документов и материалов по русской истории, включая полученные из СССР после разруши­тельного Великого.землетрясения Канто 1923 г. Его отличает глубокое знание источников. Но главный вопрос заключался в том, как читать, осмысливать и интерпретировать собранные ма­териалы.

Сразу по окончании Второй мировой войны в Японии была уничтожена ранее существовавшая система жесткой цензуры, что уравняло в правах разные научные школы и направления. Так на­зываемая «императорская концепция истории», служившая в го­ды войны идеологической основой для мобилизации Масс, была полностью отвергнута, а ее главный протагонист профессор Хи- раид-зуми Киеси ушел из Токийскиого университета. «Импера­торская концепция истории» - это система взглядов, или идеоло­гия, созданная японским правительством в 1930-е годы для мобилизации усилий всего общества па тотальную войну, что стало необходимым из-за ожесточенного сопротивления китай­цев. Понимание истории согласно этой концепции было совер­шенно нелепым, однако она в самом деле способствовала моби­лизации усилий масс. Опыт эпохи «духовной тотальной мобилизации» стал душевной травмой для ученых-историков, призванных содействовать послевоенному возрождению общест­ва, поэтому для них бескомпромиссное сопротивление «импера­торской концепции истории», превратилось, можно сказать, в на­вязчивую идею.

После войны понятие «мобилизация» стало широко использо­ваться в ином смысле - применительно к демократизации и мо­дернизации. Это было сделано прежде всего усилиями Оцука Хи- сао, профессора экономического факультета Токийского универ­ситета, специализировавшегося на европейской экономической истории, а также историков-марксистов. Превосходившие обыч­ный академический уровень, работы Оцука оказали сильное влияние па интеллектуалов того времени. А марксистская теория

формационпого развития общества ассоциировалась с деятельно­стью Коммунистической партии Японии, которая возродилась, сплотившись вокруг вышедших из многолетнего заключения ли­деров, и с советской цивилизацией, а потому завоевала исключи­тельный авторитет. Существовали и другие важные обстоятель­ства. Теория формационного развития с ее «основными законами всемирной истории» бралась полностью, от начала и до конца объяснить весь ход истории, по дело было не только в этом. Она была единственной цельной исторической теорией, которая ре­шительно отвергла «императорскую концепцию истории», осно­ванную па древних японских мифах и принципе «непрерывности в веках императорской власти» (бансэй иккэй). Поэтому сфера ее влияния была шире и глубже, чем собственно у работ Оцука.

Советская историография как научная дисциплина вышла за рамки академических исследований, на деле став идеологическим оформлением окончательно сложившейся в 1930-е годы совет­ской цивилизации, а также орудием объединения и мобилизации усилий коммунистов и народных масс в СССР. Таким образом паша послевоенная историография косвенным путем оказалась под зонтиком советской идеологии. После войны любой, кто на­меревался стать ученым-историком, неизбежно вступал с ней в напряженный диалог.

Разумеется, такая идеология и такое понимание истории не способствовали объективному изучению истории России. Теоре­тические схемы Оцука возникли как упрощенные модели в ре­зультате изучения английской экономики, опыт которой, по его мнению, должны заимствовать все другие страны. Марксистская историография тоже была европо- центричпой, поэтому вопрос о России как «отсталой стране» остался вне поля ее зрения. Однако тенденция ряда интеллектуалов ориентироваться прежде всего па Западную Европу подвергалась жесткой критике со стороны ис­торика-марксиста Эгути Бокуро, профессора Токийского универ­ситета. Кстати, именно он стал первым президентом японского Общества исследователей истории России, созданного в 1956 г.

Интеллектуальная атмосфера послевоенной Японии характе­ризовалась брожением умов, которое было вызвано подъемом национально-освободительного движения в Азии, особенно «кре­стьянской» революцией 1949 г. в Китае, приведшей к власти ре­жим Мао Цзэдуна. Китайская революция была немыслима без влияния советской цивилизации, но в то же время несла в себе возможность критического рассмотрения западноевропейских

моделей развития. В целом это ускорило пересмотр японскими историками европоцеитричиой интеллектуальной традиции, воз­никшей после «реставрации Мэйдзи» (1868). Разразившаяся од­новременно с китайской революцией война в Корее до предела накалила и без того напряженные советско-американские отно­шения, поставив на первый план в глобальной политике пробле­му мира.

Можно сказать, что китайская революция создала особое маг­нитное поле в послевоенной Азии. Большую часть населения ази­атских стран составляло крестьянство, поэтому «азиатское маг­нитное поле», как его называли, определялось такими понятиями как «угнетенные народы», «крестьянство», «мир», «демократия». Погружаясь в изучение истории, Вада, по его собственным сло­вам, в те годы много читал двух «властителей ума»: Такэути Есими, специалиста по современной китайской литературе, и Исимода Се, историка-марксиста, исследователя японского сред­невековья. Еще до войны Такэути чувствовал проявления «азиат­ского магнитного поля», а после войны видел, что теперь Япония возвращается к роли одной из частей Азии, что ей придется учиться у азиатских пародов, до сих пор подвергавшихся агрес­сии, и что «современный Китай» куда прогрессивнее «современ­ной Японии».

Мыслитель, обладавший даром интуиции, Такэути сосредото­чился на постановке проблемы самобытной «модернизации ази­атского типа». Обратившись к ленинской концепции «отсталой Европы и передовой Азии», он увидел в ней особую, русскую ин­терпретацию событий, отличную от евроноцепт- ричиой. Среди японских интеллектуалов Такэути и Исимода как раз и стали во­площением концепции «азиатского магнитного поля».

Первым научным трудом Вада стала его дипломная работа, посвященная народничеству. Народники, являвшиеся, согласно школе Оцука и представителей ортодоксальной советской исто­риографии, «крестьянскими социалистами», относились к числу представителей идеалистического «гуманистического утопизма», а потому были достаточно «посторонней», неапгажированной темой. По меркам того времени работа была написана на высо­ком уровне и встретила хороший прием в научных кругах. Уро­вень задавала капитальная монография итальянского историка Франко Вентури, появившаяся в 1952 г. В то же время работа от­разила интеллектуальный климат тогдашней Японии, в том числе результаты перемен, вызванных «азиатским магнитным полем».

В то время перспективность подобной темы представлялась весьма неясной. Не оцененной должным образом, ей еще пред­стояло пройти через испытания и дождаться справедливого суда. Однако Вада определился в выборе темы исследования, частично основываясь па аргументации Хинада Сидзума, который сумел преодолеть односторонность ленинских суждений об аграрных отношениях. Это свидетельствовало о недогматическом понима­нии российского капитализма как среды, окружавшей крестьян­ское общество. Согласно этой трактовке, характер революционно­го народничества, о котором Вада как раз и писал, и крестьянской общины определялся как антикапиталистический, а не только как антифеодальный. Истолкованное таким образом понятие «кре­стьянская демократия» относилось не только к русской револю­ции 1917 г., но было актуальным и для 1970-х годов.

В первой работе Вада следует выделить еще один важный мо­мент: разграничение «крестьянской демократии» и «социализма как утопии». «Социализм» он рассматривал как утопию, побуж­дающую людей к действиям, пока не подвергая его более глубо­кому анализу. Сильной стороной работы Вада было признание исторической важности «крестьянской демократии» в связи с по­зитивной ее оценкой Лениным.

Будучи попутчиком советской цивилизации, Вада вступил в среду историков-русистов непосредственно под влиянием «ази­атского магнитного поля». В этом оригинальность, своеобразие не только лично Вада, но также времени и места, эпохи и страны. До 1970-х годов основные научные интересы Вада сосредоточи­лись на уяснении исторического значения революционного на­родничества.

Поступив на работу в Институт общественных наук при То­кийском университете, Вада избрал для своей научной работы два главных направления:

1) русское общество нового времени как предпосылка русской революции;

2) Первое направление предполагало структурный анализ рус­ского общества. По крайней мере до 1970- х годов для Вада это был один из путей определения предпосылок революции 1917 г. Ученый много писал по этим проблемам, но специальной обоб­щающей работы так и не создал.

Самый ранний из затронутых им тогда периодов истории рус­ского общества - эпоха Николая I, еще до отмены крепостного права; Вада посвятил специальную статью хлопчатобумажному

производству в России этого времени. Самый поздний - первая мировая война и русская революция. Особо отметим статью об экономической политике С.Ю. Витте, направленной на империа­листическую реорганизацию России. Все это работы 1960-х го­дов. Кроме того, Вада анализировал реформаторские планы М.Т. Лорис-Меликова, структуру правовой системы Российской империи, рабочую политику, пролетарское движение и т. д. Вре­мя шло, менялось понимание проблем: ученый занялся исследо­ванием бюрократических институтов и ознакомлением японской научной общественности с работами американских историков- русистов.

Обращаясь к дореволюционной России, Вада не только не подпал под влияние схем теории формаци- огтиого развития, по создал оригинальный базовый инструментарий для детального научного анализа, тем самым заложив основы изучения истории России в нашей стране. Отметим, что его концепции весьма схо­жи с «теорией модернизации» применительно к российскому об­ществу нового времени. Осознавая это, он укрепился в критиче­ском отношении к «теории модернизации», а в качестве своего рода компенсации все больше опирался на популистские идеи как неотъемлемую часть системы «азиатского магнитного поля».

Теперь обратимся к исследованиям, посвященным русской ре­волюции.

Первую работу на эту тему Вада написал еще будучи студен­том. В пей он основывался на статье Э.Н. Бурджалова 1956 г. и книге Синохара Хадзимэ, профессора юридического факультета Токийского университета, «Введение в исследование истории германской революции» (октябрь 1956 г.). Советской историо­графии был присущ сильный скептицизм относительно автоно­мии политики. Синохара успешно «схватил» динамический ха­рактер революции, признав эту автономию и трактуя феномен революции в рамках дихотомии «элита - массы». В то время, к счастью для молодого Вада, часть политологии уже освободилась от догматических марксистских трактовок. Работа Синохара сим­волизировала реабилитацию политики, в особенности массовой. Молодой Вада глубоко интересовался переменами в интеллекту­альной обстановке Японии, происшедшими за короткий проме­жуток времени после окончания войны, и жадно набрасывался на все интеллектуальные новшества, даже отличные от «азиатского магнитного ноля».

В то же самое время, под влиянием работы Э.Н. Бурджалова, Вада начал заниматься изучением Февральской революции: опыт

знакомства с исследованием представителя поколения советских «шестидесятников», которому еще предстояло сформироваться, имел для молодого ученого большое значение. В течение всего времени Вада сознательно работал «в связке» с советскими исто­риками- «шестидесятниками». И даже в условиях крушения со­ветской цивилизации он прилагал усилия, чтобы по возможности сохранить те ее интеллектуальные и духовные основы, которые имели созидательный, конструктивный характер.

В 1967 г. вышел первый том монографии Бурджалова о Фев­ральской революции. В следующем году Вада опубликовал большую работу на ту же тему, изложив в ней свои идеи. И в от­ношении фактов, и в отношении методологии она совершенно оригинальна, что видно, например, при сравнении ее с вышедшей в 1981 г. монографией американского историка-русиста японско­го происхождения Хасэгава Цуеси о тех же событиях. Опираясь на высказанные в работе 1968 г. положения, в 1970 г. Вада особо отметил важность структурного исследования революции. Под влиянием историка Великой французской революции Жоржа Ле­февра он указал на комплексный характер русской революции как на ее важную особенность, выделив в пей «революцию рабо­чих и солдат», «революцию крестьян» и «революцию националь­ностей». В основу своей концепции Вада положил тезисы о рус­ской революции как демократическом движении и о едином фронте революционных партий того времени.

В работах первой половины 1970-х годов ученый продолжил изучение этих проблем, опираясь на сформировавшееся у него понимание их сути. Первым шагом - и первым заметным итогом - стала двухтомная монография «Николай Руссель. Народник, пе­решедший много границ» (1973). Вторым этапным событием стал выход в 1975 г. книги «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия». Третьей значительной работой профессора Вада этих лет стал сборник статей «Мир крестьянской революции. Есенин и Махно». Тема книги - не только личность поэта Есенина и рево­люционера Махно, но и бытовавшие среди русских крестьян представления о царе-избавителе. Интерес к сознанию и верова­ниям крестьянства был присущ Вада еще со студенческих лет. Даже такую тему он смог поместить в «азиатское магнитное по­ле» (разумеется, понимаемое в широком смысле), что неудиви­тельно: в дозоепиые годы японские крестьянские массы тоже от­личались исступленной верой в императора, так что сюжет оказался весьма интересным с точки зрения компаративистики.

В 1977 г. Вада опубликовал специальную работу об эсерах, деятельность которых положительно оценивал еще в 1965 г.

В трудах Вада этого периода, когда он связывал историю рус­ского общества нового времени и народнического движения с «азиатским магнитным полем», можно видеть определенные па­раллели с поздней фазой школы А.Л. Сидорова в советской исто­риографии. В чем эти параллели? В осознании многоликое™ предреволюционной России, где высокоорганизованный капита­листический порядок в экономике сосуществовал с чудом сохра­нившимся крестьянским миром, имевшим все характерные призна­ки отсталого общества. В учете многонационального характера Российской империи. В этих работах Бада поднимает проблемы философии и методологии истории, стараясь в полном объеме понять сложную структуру Российской империи, мир в широком смысле, вырванный из оков ортодоксальной советской космоло­гии. В признании многообразия мы видим примечательное сход­ство с позицией уважения «открытых демократических возмож­ностей». Поэтому вполне естественно, что Вада и М.Я. Гефтер почувствовали друг в друге единомышленников.

Позиция Вада с ее уважением к самостоятельности крестьянст­ва, которое составляло подавляющее большинство населения Рос­сии, совпадала с позицией советских историков аграрного общества В.П. Данилова и Н.А. Ивпицкош. Взгляды советского исследова­теля В.Г. Хороса, специализировавшегося па народничестве и предпринявшего сравнительное исследование России и стран «третьего мира», также во многом совпали с воззрениями Вада.

В первой половине 1970-х годов, особенно после введения со­ветских войск в Чехословакию в 1968 г. и заметно усилившегося стремления к переоценке Сталина и сталинизма, реформаторские попытки «школы Сидорова» в советской историографии сошли на нет. В 1979 г. последовало советское вторжение в Афганистан. В Советском Союзе воцарялось безмолвие, а за его пределами, в условиях укрепления еврокоммунизма, все большее распростра­нение получало научное изучение феномена сталинизма.

С изменением условий новые тенденции наметились и в рабо­тах профессора Вада. Здесь в первую очередь следует отметить его обращение к теме «Советский Союз как система».

Можно сказать, что до определенного времени ученый не задумывался над экспрессией этой проблемы, особенно примени­тельно к феномену сталинизма. В работах Вада русская револю­ция 1917 г. представлена как «праздник освобождения» и «ко­

нечная станция» истории России. Как знать, может, он предвидел возможность разрешения проблем советского общества путем возвращения к идеям народников и эсеров... До того времени он ничего не писал о сталинизме, но это нельзя считать проявлением равнодушия. В период после критики «культа личности», начи­ная с «дела» редакции журнала «Вопросы истории», профессор Вада неизменно считал залогом успеха своей научной работы поддержку движения за демократизацию в Советском Союзе, следование за работами «шестидесятников» и обеспечение кон­структивного диалога с ними. Познакомившись с вышедшими в 1973-1974 гг. в Японии книгами Р.А. Медведева, в 1976 г. он опубликовал статью «Историки и историческая наука в послево­енном Советском Союзе» о тенденциях в изучении советской ис­тории применительно к внутренней ситуации в стране. Однако даже в статье 1977 г. «Критика культа личности Сталина, 1953­1956 гг.» Советский Союз еще не рассматривался им как система.

Статья 1970 г. «Противоречия русской революции» уже не удовлетворяла автора. Он должен был решительно вступить на путь формирования собственного взгляда па Советский Союз, перейти к созданию оригинальной теории сталинизма. Находив­шийся ранее под воздействием схемы «империалистического по­нимания мира», созданной Лениным, отцом советской цивилиза­ции, Вада начал выбираться из-под «марксистского зонтика», но для осмысления советского феномена во всей его полноте нужен был еще один скачок. Поворотным пунктом для Вада стало его пребывание в СССР в 1978-1979 гг. Свою роль сыграли и реалии того, что называлось «социализмом», и непосредственная связь с участниками диссидентского движения, а также историками, группировавшимися вокруг Гефтера, - носителями протестного сознания. Это произошло, хоть и потребовало времени.

Впечатления от СССР периода застоя получили яркое отраже­ние в большой статье «Политическая логика советского антифа­шизма» (1980). Эго была »ервая работа, в которой Вада по- настоящему анализировал Советский Союз как систему.

Закладывая основы нового подхода к истории СССР, профес­сор Вада начал с переосмысления идей и деятельности Ленина, видя в них основу основ. Не поняв Ленина, невозможно понять ни Октябрьскую революцию, ни советскую цивилизацию в це­лом. Но теперь требовалось иное прочтение ленинских теорий.

Постепенно Вада осознавал, что ни Февральская, ни Октябрь­ская революции не стремились к социализм). Ленин и его сорат-

Исии Норие ники официально заговорили о «социализме» лишь после того, как демократическое движение и его идеология достигли апогея в январе 1918 г. Ученый еще прямо не писал об этом, но «противо­речия русской революции» были на деле выявлены им уже в ходе серьезного обсуждения подлинного характера советского госу­дарства Согласно выводу Вады, проблема заключается во взаи­моотношениях государства и идейной сущности того, что Ленин на практике называл «социализмом» с тех пор, как сделал па него ставку.

В начале 1980-х годов Вада стал серьезно перечитывать Ленина, а также Бухарина, споря с профессором Принстонского универ­ситета Стивеном Коэном, автором книги «Бухарин. Политическая биография». В отличие от Бухарина, Ленин весьма оптимистиче­ски смотрел на прогрессировавшее в ходе Первой мировой войны укрепление государства. То, что в Германии было известно как «военный социализм» или «социализм военного времени», Ленин назвал «государственно-монополистическим капитализмом» и положительно оцепил его как ближайшую предпосылку социа­лизма. «Социализм», к которому стремился Ленин, был ничем иным как «государственным социализмом», который позднее и воплотился в советской системе. Подобная трактовка решений Ленина выглядела как измена священным принципам «азиатского магнитного поля», как решительный прыжок в принципиально другой мир. Во всяком случае, именно это стало теоретической основой нынешнего понимания профессором Вада советской ци­вилизации, обрамлением его самобытной концепции двадцатого века.

Начиная с дипломной работы, он функционально разделял по­нятия «крестьянское демократическое движение» и «социализм как утопия», что позволило ему конкретно-исторически оцепить ленинское понимание социализма. В радикальной переоценке Ленина японский историк опередил других, особенно в сравни­тельном анализе основ и источников ленинских концепций.

Используя четко сформулированное понятие «эпоха мировых войн», профессор Вада в работе 1983 г. определил русскую рево­люцию 1917 г. как характерную именно для этой эпохи. Поэтому и значение Первой мировой войны - применительно к революции - предстало теперь в несколько ином свете.

Характеризуя систему «государственного социализма» как единство партии, государства и общественных организаций, Вада высказался в пользу теории стадиального развития государствен-

ного социализма. В статье «Периодизация истории системы госу­дарственного социализма» (сентябрь 1984 г.) он дал вполне ори­гинальный теоретический очерк системы сталинизма. Например, сталинизм он понимал как систему страха вторичных структур, построенной на системе «государственного социализма», где да­же семья стала опорой системы. При Хрущеве эти вторичные структуры были ликвидированы, произошел поворот политики в сторону допущения частной жизни, начиная с «открытия семьи», в силу чего повседневная жизнь в СССР приобрела двойственный характер. Ну, а при Брежневе государственный социализм достиг своей зрелости и потерял динамичность.

К началу перестройки у профессора Вада уже сформировался свой самостоятельный взгляд на советскую цивилизацию. Во время перестройки понимание русской и советской истории уг­лубилось, но не испытало существенных колебаний. Даже после падения берлинской стены и распада СССР Вада настаивал, что перестройка продолжается. Здесь несомненно отразилось то мак­роскопическое понимание современной советской и мировой ис­тории, которое сложилось у него еще до 1985 г. Говоря в итого­вой монографии «Социализм как история» (1992) о всемирно­историческом значении советской цивилизации, ученый дал ей обобщенную и в то же время гибкую характеристику, касаясь та­ких явлений как социалистическая утопия, социалистическая идеология, марксизм, типы государственного социализма в Азии и Восточной Европе и т. д.

Еще одной важной тенденцией в работах профессора Вада по­следнего десятилетия стало появление новой темы: Советская цивилизация и Северо-Восточная Азия.

В результате перестройки, а затем и распада СССР ученым стали доступны архивные материалы о дальневосточной полити­ке Коминтерна. Знакомство с ними позволило более четко осоз­нать всемирно-историческое значение советской цивилизации и посмотреть на «азиатское магнитное поле» с другого угла. Теперь в центре научных интересов профессора Вада оказались война в Корее и коммунистическое движение па Дальнем Востоке, а ре­зультатом стали первоклассные работы по трем направлениям исследования.

Первое - проблемы Северной Кореи, в изучении которых был сделан огромный шаг вперед, благодаря интенсивному использо­ванию документов из советских архивов. Этой теме посвящены монографии «Ким Ир Сен и апти-японская партизанская война в

554 Исии Норие

Маньчжурии» (1992), «Корейская война» (1995), «Северная Ко­рея: настоящее партизанского государства» (1998). Второе на­правление - русско-японские отношения с особым вниманием к проблеме «северных территорий», о которых говорится в книгах «Размышления о проблеме “северных территорий”» (1990), «От­крытие страны: японо-российские переговоры, 1853-1855 гг.» (1991) и «Проблема “северных территорий”: прошлое и будущее» (1999). Третье направление - история Коммунистической партии Японии, противоречивой биографии одного из лидеров которой профессор Вада посвятил книгу «Носака Сандзо в истории» (1996).

Применительно к этим работам заметим, что подход автора в них явно отличается от того, который был до 1970-х годов. Пока он находился под влиянием советской цивилизации, наиболее важным для него была пропаганда идеи противостоящего импе­риализму, сплоченного демократического азиатского мира. Взглянув на события по-новому, он больше не выступал с боевы­ми призывами, как раньше. Напротив, теперь профессор Вада призывает к развитию конструктивного диалога и переговоров с официальными инстанциями (включая дипломатические) всех стран региона, чтобы создать в нем атмосферу доверия и сотруд­ничества, «общий дом». Такие перемены в его позиции непосред­ственно связаны с идеями Гефтера периода перестройки, который горячо призывал к тому, чтобы выбираться из катастрофической ситуации общими усилиями.

Как регион Северо-Восточная Азия в ее нынешнем виде сло­жилась под воздействием Второй мировой и «холодной войны», то есть является, по терминологии профессора Вады, продуктом «эпохи мировых войн». Видя свою миссию в том, чтобы способ­ствовать преодолению этих последствий, ученый обратил к ре­гиону все свое внимание.

Профессор Вада вступил на путь изучения истории России, благодаря воздействию «азиатского магнитного поля», и сумел успешно создать в науке свой самобытный мир. Смысл его сего­дняшней деятельности - отдать долг «азиатскому магнитному полю» (разумеется, включая и соответствующую часть постсо­ветского пространства).

Икеда Ёсиро