2012 Русско-японские переговоры. Путь Японии к началу войны с Россией*

Генезис и начало русско-японской войны давно стали предметом пристального внимания исследователей как в России и Японии, так и в третьих странах. По этой теме было опубликовано немало серьезных работ.

Однако, благодаря столь смелому использованию секретных государственных документов, работа Симанского была засекре­чена и спрятана от публики. Она была напечатана секретным от­делом военной типографии в количестве всего семи экземпля­ров^[1394][1395]. Автор, эмигрировавший после Октябрьской революции, не решился издавать свою работу вне России, поэтому она остава­лась неизвестной даже такому видному исследователю, как Б.А. Романов, который работал в архивах Министерства финан­сов и ввел в научный оборот множество новых материалов^[1396].

Среди книг, изданных на Западе по данной тематике, едва ли не первой была работа А. Малозёмова, вышедшая в 1958 г. и ос­нованная на опубликованных российских материалах^[1397]. Положе­ния Малозёмова получили развитие в работе английского ученого Яна Ниша, опубликованной в 1985 году^[1398]. Как оказалось, запад­ные историки тоже не были осведомлены о работе Симанского.

Англо-японский союзный договор 1902 года

В постсоветский период в российской исторической науке появи­лось новое имя - Игорь Лукоянов, который опубликовал ряд ин­тересных работ, превзошедших уровень Романова, а также ввел в научный оборот большой массив новых архивных документов. Его первый доклад о «безобразовцах» был прочитан в Саппоро в январе 2003 г., а в 2005 г. в голландском сборнике «Russo-Japa­nese War in Global Perspective» (Том 1) вышла его статья на дан­ную тему^[1399]. Однако даже он на этом этапе еще не был знаком с произведением Симанского. Первой статьей Лукоянова, написан­ной им после ознакомления с трехтомником, является работа «Последние русско-японские переговоры перед войной 1904­1905 гг. (взгляд из России)», опубликованная в Японии в 2006 го­ду^[1400]. Наконец, в 2008 г. вышел в свет фундаментальный труд «“Не отстать от держав...”. Россия на Дальнем Востоке в конце XIX - начале XX вв.»^[1401].

В Японии исследованием этой темы занимался ряд специали­стов по японской истории. Следует особо выделить книги Цунода Дзюн и Тиба Исао, опубликованные, соответственно, в 1967 и 2008 годах^[1402]. Монография Романова была переведена на японский

язык еще в 1934 году. Сам я начал изучать этот вопрос только в 2003 г., когда впервые ознакомился с его докладом. К счастью, мне удалось прочитать работу Симанского на первом этапе ис­следования. Я нашел ее в собрании микрофильмированных мате­риалов «Россия и Япония», изданных японской компанией «Наука». Руководствуясь работами Симановского, Романова и Лукоянова, а также самостоятельно добывая новые материалы в российских архивах РГИА, РГАВМФ, РГВИА, ГА РФ и ОР ГИМ, я написал двухтомную монографию «Русско-японская война: генезис и на­чало», которая вышла в свет в 2009-2010 годах. Но мне, тем не менее, не удалось использовать в работе новую книгу Лукоянова. Настоящая статья была подготовлена на основе моей моно­графии.

В 1900 г. в Чжилийской провинции Китая началось «боксер­ское» восстание.

За время этих событий у японского правительства возникла новая идея: 22 июля японский посланник в Санкт-Петербурге Комура Дзютаро предложил, чтобы Япония и Россия имели «free hand in Corea and Manchuria respectively», то есть фактически об­меняли Корею на Маньчжурию. Горечь дипломатического пора­жения от интервенции трех держав после японо-китайской войны 1895 г. долгое время заставляла Токио ограничиться разделом Корейского полуострова на сферы влияния с Петербургом. Толь­ко после этого Япония стала требовать монополизировать свое влияние в Корее^[1405].

Однако, корейский император Коджон, встревоженный новой ситуацией, выдвинул предложение о нейтралитете Кореи и в конце августа 1900 г. отправил специального посланника Чо Бён Сика в Японию^[1406]. Чо попытался вступить в переговоры с япон­ским правительством, но безуспешно. В то же время русский по­сланник в Токио А.П. Извольский познакомился с корейским представителем и решил поддержать точку зрения Коджона. Он предложил министру иностранных дел В.Н. Ламсдорфу поста­вить вопрос об этом перед японской стороной^[1407]. 30 декабря 1900 г. глава МИДа, получив согласие царя, разрешил Изволь­скому вступить в сношения с Японией^[1408].

7 января 1901 г. Извольский посетил министра иностранных дел Като Такааки и предложил ему начать переговоры, однако японское правительство выступило резко против этого^[1409]. Комура, в то время японский посланник в Пекине, настаивал на том, что­бы предложения России были отклонены, так как при нейтрали­тете Кореи Япония «потеряет нынешнее положение в Корее, в силу которого Япония может эффективно сдерживать действия России в Маньчжурии»^[1410].

По сравнению с июлем прошлого года, позиция Комура пре­терпела существенные изменения. Он проявил огромный интерес к Маньчжурии. 23 января Като передал ноту Ламсдорфу через посредство японского посланника в Санкт-Петербурге. В этой ноте Като заявлял, что положение России в Маньчжурии вызывало тревогу, а кроме того отмечал, что в виду наличия разнообразных проблем, которые могут возникнуть в связи с нейтрализацией Кореи, японское правительство считало необходимым отложить

переговоры, пока не «станет возможным вести переговоры сво­бодно»^[1411].

Итак, первая попытка переговоров в условиях новых обстоя­тельств оказалась неудачной. Однако, в ходе контактов опреде­лились позиции трех государств: Япония хотела монопольно гос­подствовать над Кореей; Корея, в свою очередь, стремилась стать нейтральной; Россия, захватив Маньчжурию, фактически под­держала Корею.

Практически российско-японские консультации все же со­стоялись в конце 1901 г. во время поездки Ито Хиробуми в Рос­сию. Впрочем, они носили неофициальный характер, поскольку одна фракция японского правительства пыталась установить кон­такты с кабинетом министров России. Среди постоянных совет­ников императора (Гэнро) сторонником Ито был Иноуэ Каору, а в МИДе - новый посланник в России Курино Синъитиро. Но ос­новное ядро правительства, включая премьер-министра Кацура Таро и министра иностранных дел Комура Дзюнтаро, придержи­валось другого мнения относительно политики в отношении Рос­сии.

Ито приехал в Санкт-Петербург и 4 декабря во время второй беседы с Дамсдорфом передал ему свой проект соглашения.

14 декабря, после обсуждения с царем и министрами, глава российского МИДа направил свой ответ Ито. Проект Дамсдорфа признавал «преимущественные права» Японии в Корее вместо «исключительного права», а также добавлял к трем ограничи­тельным условиям предложения Ито следующие два: ^обяза­тельство японских войск не выходить «за пределы заранее строго определенной зоны вдоль российской границы»; 2) признание

преимущественных прав и свободы действий России во всех при­легающих к русской границе областях Китая^[1413].

Последнее условие не являлось затруднительным с точки зре­ния обмена Маньчжурии на Корею. Однако, Ито полагал, что он не сможет убедить японское правительство принять этот ответ, так как требование «исключительного права» было отклонено^[1414]. В это время Кацура и Комура стремились заключить англо­японский союз, в котором Россия представлялась бы в качестве возможного противника. Им была чужда идея соглашения с Рос­сией на основе ограничения японского «исключительного права» в Корее.

Удивленное самим фактом заключения англо-японского сою­за, русское правительство подписало договор с Китаем об эва­куации войск из Маньчжурии^[1415]. Однако претворение в жизнь данного договора в дальнейшем вылилось в насущную проблему для российского кабинета министров.

Посланник Курино в Санкт-Петербурге отмечал позитивный настрой Ламсдорфа относительно переговоров с Японией. Не­смотря на инструкцию министра Комура, он передал свой текст проекта русско-японского соглашения 4 августа 1902 г., исклю­чив из предложения Ито фразу «исключительное право», пред­ложив взамен следующую формулировку: «recognizing the preponderance of the Japan’s interests in Согеа», то есть «не пользо­ваться никакой частью корейской территории для военных и стратегических целей».

25 (12) сентября 1902 г. Р. Розен, назначенный посланником в Японии после Извольского, подготовил обстоятельную записку, касавшуюся предложения Курино^[1417]. По мнению Розена, соглаше­

ние с Японией не означало того, что между двумя странами уста­навливался мир, так как Япония не отказалась от своих стремле­ний господствовать над Кореей. Как полагал российский дипло­мат, Япония может поступиться своими интересами в Корее только в том случае, если превосходство российских «военных и морских сил на Крайнем Востоке» окажется реальным. Казалось бы, что в этих условиях было бы весьма желательным не сокра­щать и без того незначительное количество расположенных в Маньчжурии российских войск. Что касается Розена, то он опре­деленно недооценивал значение заключения соглашения с Япо­нией.

Ламсдорф не мог согласиться с такой позицией. В инструкции Розену он поручал ему воспользоваться миролюбивым настрое­нием японских правительственных кругов для того, чтобы возоб­новить переговоры по корейским делам, приложив все старания к устранению в будущем всяческих недоразумений с Японией. При этом в основу соглашения должен был быть положен принцип целостности и неприкосновенности Кореи. Розену было постав­лено на вид, поскольку уступки, которые могли быть сделаны японской стороной, не должны были предрешать корейского во­проса, а Россия должна была не допустить никакого вмешатель­ства Японии в положение, которое занимали русские в Маньчжу­рии^[1418].

В это время Витте отправился на Дальний Восток и в октябре, вернувшись из этой поездки, представил Николаю II докладную записку^[1419]. В ней министр финансов признавал, что построенная им на северо-востоке Китая железнодорожная империя не слиш­ком процветала. Однако относительно Маньчжурии Витте выска­зал мысль о необходимости вывода войск как можно скорее, под­черкнув что при этом, следует передать Корею Японии. «Из двух зол - вооруженного столкновения с Японией и полной уступки ей Кореи - в ближайшем будущем для России меньшим злом явля­ется второе». «Я полагал бы, что в крайнем случае нам можно было бы временно поступиться Кореей, если только Япония пре­доставит нам за это соответствующие компенсации». Итак, Витте сделал вывод, что «скорейшее устранение мирным путем взаим­ных уступок и недоразумений по корейским делам... представля­ет собою... одну из важнейших стоящих на очереди задач рус­ской политики на Дальнем Востоке».

Однако 9 ноября (27 октября) на совещании четырех минист­ров в Ялте Витте занял чрезвычайно пассивную позицию. Его слова - «не спеша и не насилуя естественного течения события» - весьма точно отражали настроение министра. Вслед за Малозё- мовым, Лукоянов толковал это как отказ от проведения активных мероприятий даже в Маньчжурии. Он писал, что «подобное то­тальное отступление от широкого плана экономической экспан­сии в Китае являлось серьезным ударом для Николая II»^[1420][1421].

Николай II выбрал А.М. Безобразова в качестве своего упол­номоченного и направил его на Дальний Восток. Это была чрез­вычайная мера, направленная на перестройку дальневосточной политики государства. Самой большой удачей для Безобразова явилось его открытие К.И. Вогака, лучшего специалиста в России по проблемам Дальнего Востока. Он был военным агентом в Японии и Китае, находясь в этом регионе без перерыва с 1894 го­да. Безобразов полностью поддержал точку зрения Вогака. До последнего времени этот ключевой момент оставался за рамками

27 внимания историков .

Безобразов срочно доложил царю об этом знакомстве и, полу­чив высочайший приказ, вернулся в Санкт-Петербург вместе с Вогаком. Они прибыли в российскую столицу около 20 (8) апре­ля^[1422]. 8 мая (25 апреля) Вогак получил аудиенцию у Николая II. Он зачитал царю свою записку «Значение договора 26-го марта 1902 г. в развитии вопроса о Маньчжурии»^[1423]. Вогак полагал: 1) «России следовало бы немедленно принять меры к урегулиро­ванию добрососедских отношений на Корейском полуострове». Однако Россия уклонилась от переговоров по этому вопросу в 1896 г., когда маршал Ямагата, прибывший на торжества по слу­чаю коронации, был искренне готов договориться относительно Кореи. Теперь, как считал Вогак, соглашение с Японией было не­

возможно. «Вследствие этого, предотвращение войны на Дальнем Востоке является для России вопросом первостепенной государ­ственной важности». 2) Первым средством для достижения этой цели он считал прекращение политики уступок; вторым - испол­нение договора от 26 марта 1902 года. Одновременно с этим, «необходимо дать понять Китаю и другим державам, что Россия не намерена, однако, уступать там кому-либо своего места». 3) В ка­честве третьего средства предлагалось немедленно создать эту готовность, то есть увеличить российские вооруженные силы на Дальнем Востоке. «На первое место надо поставить возможность избежать нежелательной войны, на которую никто не решится, раз достаточная боевая готовность России на Дальнем Востоке станет для всех очевидной»^[1424].

Кроме того, Вогак вместе с Безобразовым предложил постро­ить «заслон» - линию обороны Порт-Артур - Ялу - Владивосток, используя для этого лесопромышленное общество на реке Ялу, а также создать наместничество на Дальнем Востоке и наделить наместника всеми управленческими функциями. Наконец, они хотели изгнать из правительства двух министров - Витте и Куро­паткина. В этом состоял смысл «нового курса».

Николай II одобрил этот «новый курс». Важными вехами в его осуществлении стали совещание 20 (7) мая и порт-артурские со­вещания 1-11 июля (18-28 июня). В результате 12 августа (30 июля) было создано наместничество на Дальнем Востоке. Наме­стником был назначен Алексеев. 28 (15) августа был уволен ми­нистр финансов Витте.

Разногласия между Куропаткиным и Безобразовым оказались очень серьезными. По мнению Куропаткина, численность воору­женных сил на Дальнем Востоке была оптимальной. Однако Без­образов считал количество войск недостаточным, даже опасным^[1425]. Впоследствии авторы официальной истории русско-японской войны, изданной под редакцией Генерального штаба, утвержда­ли, что заявления военного министра оказались ошибочными^[1426].

Тем не менее, Николай II не мог согласиться с отставкой его лю­бимого военного министра. Вероятно, поэтому «новый курс» не получил дальнейшего развития. Безобразов отступил и занялся упорядочением дел Особого комитета Дальнего Востока и лесо­промышленного общества.

23 (10) июня, во время пребывания Куропаткина и Вогака в Японии, японское правительство определило свой основной курс по отношению к России. В его основу легли два документа: «За­писка по решению корейского вопроса», подготовленная началь­ником Генерального штаба Ояма Ивао, представленная кабинету министров 22 июня, и записка министра иностранных дел Комура Дзютаро от 23 июня^[1427]. Оба государственных деятеля полагали, что поскольку Россия уже заняла Маньчжурию, Корейский полу­остров станет русским владением через три или четыре года, если Японская империя будет безучастно смотреть на ситуацию. В этом случае японцы потеряют единственную гарантию независи­мости. Поэтому необходимо было немедленно начать переговоры с Россией и разрешить корейский вопрос, то есть заставить Рос­сию признать «исключительное право» Японии давать советы и оказывать помощь Корее, а также посылать войска на полуост­ров. При этом признавалось недопустимым ограничение япон­ских прав, кроме сохранения независимости и территориальной целостности Кореи. В случае, если в ходе переговоров Россия от­кажется признавать права Японии, то решать эту проблему при­дется с помощью войны. Ояма писал по этому поводу следую­щее: «Если, к несчастью, начнется война, на сегодняшний день в военных приготовлениях [России] пока еще существуют изъя­ны... Пока наши и их силы не потеряли равновесия, мы сможем противостоять этому. Поэтому для долгосрочных планов госу­дарства на сто лет, корейский вопрос необходимо решить именно сейчас».

В записке Комура ничего не говорится о войне. Однако его фраза «Если мы упустим сегодняшнй день, мы не сможем найти такие шансы еще раз в будущем. Время проходит и только дух раскаяния остается вечно» означала то же самое, что и слова Оя­ма. В случае начала войны Маньчжурия превратилась бы в театр военных действий. Таким образом, начав войну из-за корейского

вопроса, можно было решить и маньчжурскую проблему. Поэто­му было целесообразно вести переговоры только по вопросу о Корее. Когда в Генеральном штабе громко заговорили о неиз­бежности войны с точки зрения решения маньчжурского вопроса, в записке начальника штаба переговоры по корейскому вопросу предлагалось рассматривать только потому, что Ояма и Комура предварительно согласовали содержание своих записок.

Вместе с тем, предположить, что Россия примет японское предложение, касающееся Кореи, было достаточно сложно. Судя по результатам переговоров в 1901 и 1902 гг., можно было преду­гадать, что Россия откажится от японских требований. Поэтому переговоры являлись необходимой процедурой перед началом войны.

Русско-японские переговоры начались с предъявления япон­ского предложения от 12 августа (30 июля) 1903 года. Япония выдвигала свои предложения три раза. Выражение «исключи­тельное право» появилось только в первом проекте, затем оно фигурировало в документах просто как «право».

Но содержание не менялось. Япония каждый раз отказывалась от обязательства не использовать корейскую территорию для своих стратегических целей. Это касается статей о нейтральной зоне, расположенной к северу от 39-ой параллели. Исходя из принципа непризнания ограничения японских прав в Корее, Ко­мура ознакомил с японскими предложениями английского по­сланника Макдональда и попросил совета относительно требова­ний Японии, касающихся Маньчжурии. Однако сомнительно, чтобы Комура придавал серьезное значение переговорам по маньчжурскому вопросу. Как представляется, статьи о Маньчжу­рии были важны исключительно для того, чтобы получить под­держку англичан.

Контр-предложения, сделанные со стороны России, были со­ставлены на основе ответа Ламсдорфа относительно проекта Ито 1901 года^[1428]. Россия была готова признать за Японией права в Ко­рее, но с обязательными ограничениями. Первое из них - обяза­тельство не использовать даже часть корейской территории для своих стратегических целей. Второе - статья о нейтральной зоне. Розен предложил, чтобы «японские войска ни в каком случае не

переходили к северу от определенной параллели, которую можно бы определить таким образом, чтобы включить устье и бассейн реки Ялу». Алексеев предложил «взаимное обязательство считать р. Ялу, от береговой полосы шириной в 50 верст, нейтральной зо­ной в военном отношении». Вероятно, окончательный вариант, содержащий формулировку «Взаимное обязательство считать часть территории Кореи, лежащую к северу от 39-ой параллели, нейтральной полосой» был принят Николаем II. Ламсдорф озна­комил с контр-предложением России французов. В результате этих бесед была предпринята попытка исключить статью о ней­тральной зоне. Однако обязательство не использовать корейскую территорию для стратегических целей было сохранено без изме­нений.

Корейское правительство было не в курсе содержания перего­воров. Тем не менее 15 августа Коджон решил послать секретное письмо русскому царю и начать переговоры о нейтралитете с Японией и Россией в случае войны между ними. Наряду с этим в секретном письме Коджон обещал занять сторону России в слу­чае военных действий^[1429]. 26 сентября японское правительство от­казалось от переговоров о нейтралитете Кореи^[1430]. Российское пра­вительство получило секретное письмо корейского императора и отнеслось к нему доброжелательно. Тем не менее Санкт-Петер­бург не мог согласиться с японской точкой зрения.

Рапорты военного и морского агентов о грядущей высадке японских войск в Корею беспокоили наместника уже на раннем этапе переговоров. Раздававшиеся в Японии призывы начать войну с Россией усиливали напряженность обстановки. 3 октября (20 сентября) Алексеев внес на рассмотрение Николая II предло­жения о мероприятиях на случай высадки японских войск^[1431]. Че­рез два дня российский император направил ответ, в котором со­общил, что «и в этом случае нам не следует горячиться, а напротив избегать всего, что могло бы вызвать столкновение»^[1432].

Алексеев был недоволен этим. 16 (3) ноября, при обсуждении второго русского контр-предложения он писал: «Считая даль­нейшие изменения едва ли возможными, полагаю следует оста­новиться теперь же на тех последствиях, которые могут произой­ти в случае отказа Японии принять наш проект», добавив при этом следующее: «мне казалось бы более осторожным замедлить передачу нашего проекта, дабы иметь время привести в исполне­ние некоторые уже начатые согласно высочайшим предначерта­ниям мероприятия, направленные к усилению нашего военного положения на Дальнем Востоке»^[1433]. 29 (16) декабря, когда третье японское предложение было передано российской стороне, Алек­сеев выступил за то, чтобы его отвергнуть^[1434]. Затем он предложил созвать совещание и всесторонне обсудить сложившуюся ситуацию.

В начале января 1904 г. Алексеев получил телеграммы рус­ских военных агентов, которые сообщали о подготовке Японии к отправке войск в Корею. Посланник Павлов из Сеула также писал Алексееву о кризисном положении. 6 января (24 декабря) Алек­сеев попросил у царя разрешение принять соответствующие ме­ры, а именно: объявить мобилизацию в областях Дальнего Восто­ка и в сибирских губерниях, ввести в Маньчжурии военное положение и одновременно с этим занять передовыми войсками нижнее течение реки Ялу^[1435]. 12 января (30 декабря) Куропаткин послал телеграмму Алексееву: «Государь император приказал те­леграфировать Вам следующее: из проектированных Вами мер принять... следующие. Первое, объявить крепости Порт-Артур и Владивосток на военном положении. Второе, приготовиться к мобилизациии всех войск наместничества. Третье, готовится распоряжение об ассигновании в Ваше распоряжение трех мил­лионов рублей. Четвертое, подготовиться выдвинуть отряд войск по направлению к корейской границе^[1436]. Таким образом, Алексее­ву было приказано ограничиться только подготовительными ме­рами. Николай II и военный министр опасались, что активные действия могут привести к началу войны.

В тот момент, когда война с Японией, по существу, стала не­избежной, развернули свою деятельность Безобразов и Вогак.

Вначале они послали Вонлярлярского к Курино. Вонлярлярский заявил посланнику, своему старому знакомому, что его друг Без­образов был ошибочно представлен сторонником войны с Япони­ей и что для Курино было бы полезно организовать встречу с ним. Курино согласился и направил переводчика посольства Тано к Безобразову. 30 (17) декабря Безобразов провел удивительно интересный разговор с Тано. Он раскритиковал англо-японский союз и заявил, что «война между Россией и Японией является бедствием для обеих стран и что ее истоки будут выгодны только для другой страны». Он предложил заключить русско-японский союз на основе обмена Маньчжурии на Корею. По мнению Без­образова, Ламсдорф не достоин уважения, а Куропаткина он на­звал человеком, которому не достовало государственного мыш­ления^[1437].

Удивленный Курино рассказал об этой беседе английскому посланнику Скотту, который направил Лансдоуну соответст­вующую телеграмму. Японский посланник Хаяси, узнавший об этой беседе от Лансдоуна, послал в Токио телеграмму, текст ко­торой был опубликован в японском сборнике дипломатических документов^[1438]. До сих пор эта телеграмма остается единственным опубликованным в Японии документом, касающимся контактов Курино с Безобразовым. Разумеется, в дальнейшем Курино стал более осторожным и перестал сообщать какие-либо сведения английскому посланнику. Телеграммы Курино, адресованные не­посредственно Комуре, дошли до Токио в период с 3 по 10 янва­ря. Но глава японского МИДа игнорировал все эти сообщения. Комуре было важно, чтобы Безобразов оставался вождем «партии войны».

10 января (28 декабря) Безобразов составил записку, посвя­щенную русско-японскому союзу. Не исключено, что в этом ему помогал Вогак. С документом были ознакомлены Николай II и глава МВД Плеве. Один экземпляр находился в делах Министер­ства внутренних дел, а другой обнаружил Лукоянов в деле Нико­лая II^[1439]. Безобразов по этому поводу писал: «Совершенно оче­видно, что любое распространение с Лиантунга[Ляодуна] куда либо еще дальше, например, в Корейский полуостров... нам со­

вершенно не нужно». Россия только желает охранить линию Порт-Артур - Ялу - Владивосток. Широкой ареной торгово­промышленной деятельности для Японии является, прежде всего, восточно-азиатское побережье, а также и весь Тихий океан в це­лом. Однако прямые интересы Англии и Америки должны заста­вить их стремиться оттеснить Японию с юга и направить ее дея­тельность на север. «Союз России и Японии может быть создан только на основе согласования искренних интересов двух стран». «Россия не присоединяет к себе Маньчжурию и Корея остается независимой; но к действиям Японии в Корее Россия относится как к своему другу и союзнику». Обе империи должны создать в Маньчжурии и Корее официальные акционерные общества, ста­вящие своей ближайшей целью эксплуатацию естественных бо­гатств этих регионов. Безобразов предложил создать на этой ос­нове союз с помощью установления тесных контактов между японским и русским императорами.

Эта идея вызвала большой интерес у Курино. Японский по­сланник, сопоставляя предложения Безобразова с мнением Дамс­дорфа и Витте, убедился в том, что они не лишены здравого смысла. Люди, которые выглядели сторонниками войны, оказа­лись сторонниками мира и наоборот. 12 января Курино составил рапорт под названием «Отношение русских политических деяте­лей к Японии». Эта телеграмма дошла до Токио 15 января между 13:00 и 17:00^[1440][1441]. Однако Комура проигнорировал и ее. Телеграмму надолго упрятали под сукно. Она была опубликована в Сеуле лишь в 1990-х годах.

Беда Безобразова состояла в том, что Николай II не реагировал на его предложения. Отчаявшись, 14 января он отправился в Же-

47 неву .

12 января (30 декабря) в Японии состоялось особое совещание у императора. На нем был принят окончательный вариант обра­щения к России по проекту Комура. Но, как считал Комура, «судя по ходу предыдущих переговоров, уже было ясно, что заставить Россию принимать наши пожелания стало крайне трудно и без­надежно. Но поскольку откладывать решение вопроса было не­выгодно для нас... то следовало нам прекратить переговоры и со­

общить российскому правительству, что японское правительство сохраняет за собой право прибегнуть к независимым действиям, которые оно посчитает наилучшими для защиты своего положе­ния на угрожающих направлениях.. .»^[1442].

Корейский император Коджон, который чувствовал прибли­жение трагического момента, решил опубликовать декларацию о нейтралитете Кореи^[1443]. Посланник Павлов не только поддержал это решение, но и помог его осуществить. 18 (5) января текст декларации появился в Чифу и был вручен мировым державам при содействии французского консула^[1444]. До сих пор существует мнение, что российское правительство не поддержало эту декла­рацию. Однако 29 (16) января Ламсдорф сообщил Павлову: «Вам разрешается передать корейскому императору, что заявление о сохранении Кореей нейтралитета, в случае столкновения между Россией и Японией, встречено вполне сочувственно император­ским правительством, которое с удовольствием приняло к сведе­нию данные по этому поводу заверения»^[1445].

28 (15) января 1904 г. было созвано Особое совещание для вы­работки ответа на японское предложение. Ламсдорф заявил, что на принятие японцами 6-ой статьи о нейтральной зоне остается все меньше надежд. Что касается 5-ой статьи и предложений Японии исключить первую ее часть (обязательство не использо­вать корейскую территорию в стратегических целях), министр считал, что можно было возразить, поскольку российские предло­жения отвечали основному принципу независимости и террито­риальной целостности. Эта ошибка стала фатальной в рассужде­ниях главы российского МИДа. В ходе дискуссии высказывались разные точки зрения. В конечном счете было решено представить царю проект Ламсдорфа и проект морского министерства, со­гласно которому предлагалось сохранить статью о нейтральной зоне, отказавшись от обязательства не использовать корейскую территорию для стратегических целей^[1446]. Глава внешнеполитиче­ского ведомства убеждал царя принять его проект. Николай II временно утвердил проект Ламсдорфа, но 3 февраля (21 января)

стал настаивать на требовании включить в него пункт о ней­тральной зоне^[1447]. Это был безответственный шаг.

3 февраля (21 января) Кацура и Комура, а также военный и морской министры и все пять членов Гэнро приняли решение на­чать войну в соответствии с предложением начальника Генераль­ного штаба Ояма от 1 февраля. Императорское совещание было назначено на следующий день. 3 февраля в 19:00 японскому Морскому министерству стало известно, что русская эскадра в полном составе вышла из Порт-Артура. Однако решение о начале войны уже было принято^[1448]. 4 февраля в 14:00 императорское со­вещание приняло окончательное решение начать войну. Одно­временно были направлены две ноты российскому правитель­ству^[1449].

Российский министр иностранных дел, оказавшийся в затруд­нительном положении из-за требования царя включить в проект секретный пункт о нейтральной зоне, был вынужден направить четвертую телеграмму наместнику соответствующего содержа­ния. Алексееву предлагалось передать посланнику в Токио сле­дующее указание Николая II: прежде чем заявлять об отказе Пе­тербурга от 6-й статьи, следует все-таки попытаться убедить японскую сторону дать согласие на установление нейтральной зоны в северной части Корейского полуострова. Согласно теле­грамме Ламсдорфа, наместник, «передавая инструкции барону Розену», должен был обратить внимание последнего «на необхо­димость предварительно сообщать токийскому правительству о нашем отказе от 6-ой статьи..., попытаться склонить тем или иным способом японцев к принятию, хотя бы в форме секретной статьи, условия установления нейтральной зоны в северной Ко­рее^[1450]. 4 февраля Ламсдорф встретился с Курино и передал ему

вербальную ноту, в которой было сказано, что Россия требует буферную зону («une region servant pour ainsi dire de tampon»)^[1451]. Все это свидетельствовало о том, что замыслы министра ино­странных дел потерпели окончательный крах.

Собственно говоря, эти усилия были бесполезны. Япония не собиралась отказываться от войны, пока сохранялось обязатель­ство не использовать територрию Кореи в стратегических целях. Исключение статьи о нейтральной зоне было недостаточным для японцев. Кроме того, не был в должной мере использован вре­менной фактор. Мнение Дамсдорфа было сообщено в японскую столицу 5 февраля в 17:15. Окончательное решение начать войну было принято в Токио еще накануне.

Русско-японская война начиналась как битва за Корею. 6 февраля (24 января) 1904 г. японский военный флот начал во­енные действия. В 6:30 из порта Такэсики на острове Цусима 7-й отряд боевых кораблей 3-го флота (7 кораблей) вышел в море, чтобы захватить залив Чинхэ. В 16:00 команда матросов с кано­нерки «Атаго» высадилась на берег и заняла корейскую теле­графную станцию в Масане^[1452].

В 16:00 в Токио Комура передал Розену ноты о прекращении дипломатических отношений. Это произошло в 9:00 по петер­бургскому времени. Но поскольку действовал запрет на исполь­зование каналов связи, Розен не мог передать содержание этих нот ни в Петербург, ни в Порт-Артур^[1453].

Тем временем в 16:00 в Санкт-Петербурге (в 23:00 по токий­скому времени) Курино посетил Дамсдорфа и передал ему две ноты. В первой говорилось о прекращении переговоров, а также заявлялось, что «императорское правительство оставляет за со­бой право принять независимое действие, какое сочтет наилуч­шим для укрепления и защиты своего положения и охраны своих прав и законных интересов.» Вторая нота сообщала о прекраще­нии дипломатических сношений с Россией и выезде Курино и всего состава миссии^[1454].

Вторая половина первой ноты подразумевала предупреждение о возможном нападении, но Ламсдорф не уловил этого потайного смысла. Вместе с официальными нотами Курино передал главе русского МИДа свое частное письмо, в котором содержалась та­кая фраза: «Еп esperant vivement que cette interruption des relations diplomatiques sera limitee a la plus courte duree possible»^[1455]. Как представляется, Ламсдорф, прочитав эту фразу, решил, что при­остановка дипломатических отношений между двумя странами является кратковременной мерой и войны возможно избежать.

На следующий день, 7 февраля (25 января), глава внешнепо­литического ведомства написал Куропаткину, что «отозвание японского посланника из Санкт-Петербурга и русской миссии из Токио не означает еще, что война между нами неизбежна»^[1456]. О сообщении Курино, но в своей интерпритации, Ламсдорф до­ложил царю и послал циркулярные телеграммы представителям за границей, а также наместнику на Дальнем Востоке. Фраза «императорское правительство оставляет за собой право принять такое независимое действие, какое сочтет наилучшим для укреп­ления и защиты своего опасного положения» не содержалась ни в докладе, ни в телеграммах^[1457]. В этом заключалась серьезная ошибка министра иностранных дел.