2007 Знай своего врага: русские военные и военно-морские агенты в Японии*

Старые подходы и новые материалы

Долгое время японцы утверждали, что в период, предшествовав­ший русско-японской войне, Российская империя уделяла слиш­ком мало внимания военному потенциалу противника.

Сиба приводил три примера. Первым был полковник Г.М. Ван- новский, военный агент в Японии в 1900-1902 гг. Согласно Сибе, Ванновский докладывал, что «японская армия - это армия мла­денцев» и что «у японской армии уйдет сто лет на то, чтобы дос­тичь моральной подготовки самой слабой армии в Европе». Сло­восочетание «армия младенцев» было, очевидно, позаимствовано Ванновским у генерал-майора Иванова, который вместе с Ван- новским наблюдал за японскими маневрами у Сендая в 1901 году^[1240]. Хорошо известно, что Ванновский последовательно недооцени­

вал японский военный потенциал^[1241]. Гораздо менее известно, что ни предшественники, ни последователи Ванновского не разделя­ли его оценок.

Второй пример, цитируемый Сибой, - это капитан 1-го ранга К.А. Грамматчиков, который в 1903 году посетил смотр японского флота. Сиба писал, что Грамматчиков отчитался послу Р.Р. Розе­ну о блестящей материальной подготовке японского флота, но в то же время недостаточном опыте японцев в маневрировании ко­раблей. Источником, из которого Сиба взял комментарий Грам- матчикова, была книга Тани Тосио «Секретная история русско- японской войны», сборник лекций, представленный в первую очередь Военной академии в 1925 году^[1242].

Третьим примером был военный министр А.Н. Куропаткин, который совершил короткое турне по Японии в конце весны 1903 года. Согласно Сибе, Куропаткин заметил, что «русский солдат может противостоять двум японским солдатам» и что «пред­стоящая война с Японией будет не войной, а победным маршем». Если первое утверждение представляет собой искаженную фразу из мемуаров графа С.Ю. Витте, то в случае второго речь идет о прямой фальсификации^[1244]. Хотя Куропаткин был склонен к тому, чтобы недооценивать японский потенциал, он вряд ли стал бы так низко опускать способности японской армии.

Лекции занимавшего тогда должность майора Тосио Тани в Военной академии несильно отличались от романа Рётаро Сибы в плане отношения к русским генералам и «дипломатам в пого­нах». Тани при этом выделил генерал-майора К.И. Вогака, перво­го русского военного агента в Японии, за особенную насмешку:

Генерал Вогак, который когда-то служил военным агентом в Японии, изучал ситуацию в Японии и тайно доложил, что япон­

ской армии можно не бояться. Его отношение было широко из­вестным. Он также был военным агентом в пекинском посольстве и участвовал в переговорах с Китаем о секретном соглашении по вопросу Маньчжурии. Когда китайский чиновник сказал ему, что в случае подписания Китаем такого договора с Россией, возник­нет серьезное противостояние со стороны третьей державы, Во- гак ответил с презрительной насмешкой: «Какую страну вы имее­те в виду? Японию? Япония - это же просто ха-ха-ха». Он не придавал Японии никакого значения. Без сомнения, он являлся одним из инициаторов русско-японской войны^[1245].

Несмотря на подобные интерпретации, детальный анализ пря­мых и косвенных источников показывает, что и Сиба, и Тани бы­ли односторонни и даже откровенно неправы в своих оценках русских генералов и офицеров, изучавших Японию.

До недавнего времени русские военные и военно-морские агенты в Японии фигурировали в исторических описаниях рус­ско-японской войны бессистемно или же отсутствовали в них во­все. Непосредственно после конфликта официальная историо­графия Российской империи уделила ограниченное внимание деятельности агентов в Японии. В 1910-1913 годах военно-исто­рическая комиссия при Главном управлении Генштаба опублико­вала девятитомный труд «Русско-японская война 1904-1905 гг.», в первом томе которого были кратко рассмотрены отчеты и мне­ния русских военных агентов К.И. Вогака (1893-1896), Н.И. Ян- жула (1896—1899), Г.М. Ванновского (1900-1902) и В.К. Самой­лова (1903—1904). Негативные оценки Ванновского получили весьма поверхностное освещение^[1246]. В 1912-1918 годах историче­ская комиссия при Морском генеральном штабе опубликовала собственное семитомное исследование «Русско-японская война 1904-1905 гг.», первый том которого содержал скупой обзор дея­тельности военно-морских агентов лейтенанта И.И. Чагина (1897— 1900) и капитана 2-го ранга А.И. Русина (1901-1904)^[1247].

После революции 1917 года наступила долгая тишина, в тече­ние которой сама тема, связанные с ней документы и военные ар­хивы в целом оставались засекреченными. Только в 1996 году В.А. Петров опубликовал 19 рапортов и телеграмм Русина в пе­тербургском историческом журнале «Русское прошлое». В 1998 году в московском журнале «Знакомьтесь - Япония» вышла но­вая статья Петрова «Русские военно-морские агенты в Японии (1858-1917)»^[1248]. В 2000 году Е.В. Добычина опубликовала под­робный обзор деятельности русских военных агентов на Дальнем Востоке, уделив особое внимание К.И. Вогаку^[1249]. Это были нова­торские исследования.

С приближением сотой годовщины русско-японской войны в академической среде наблюдался возросший интерес к исследо­ваниям по конфликту. Серьезные статьи о военных агентах двух молодых российских исследователей, П.В. Кондратенко и В.Б. Ка­ширина, вошли в сборник под редакцией О.Р.

для специалистов по страноведению, заинтересованных в «изуче­нии соседа», но и при освещении той роли, которую отчеты аген­тов играли в подготовке Российской империи к войне с Японией.

Изучение Японии К.И. Вогаком

20 февраля 1893 года (по старому стилю) Константин Ипполито­вич Вогак получил приказ о назначении военным агентом в Япо­нии. С 26 марта прошлого года он служил военным агентом в Ки­тае. Направление в Токио было дополнительным заданием, которое предполагало, что Вогак будет ежегодно проводить в Японии два месяца. Согласно Каширину, Вогак родился 3 августа 1859 года в дворянской семье, проживавшей в Калужской губер­нии^[1252]. Считалось, что его семья имеет шведское происхожде­ние^[1253]. Его отец, Ипполит Вогак, был вице-адмиралом, который смог подняться в должности до заместителя командующего Бал­тийским флотом^[1254]. Молодой Вогак окончил 2-й Кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище. Военную службу он на­чал в 1878 году корнетом лейб-гвардии Уланского полка. В 1881— 1884 годах он посещал Николаевскую академию Генштаба. В 1889 году Вогак начал работать в Главном штабе, а в 1893 году он был командирован на Дальний Восток начальником штаба генералом Н.Н. Обручевым^[1255].

Известно, что в Японии Вогак нанял переводчика^[1256]. Навыки Вогака оказались особенно востребованными во время японо­китайской войны 1894-1895 годов. Его объемные отчеты заняли два тома «Сборника географических, топографических и стати­стических материалов по Азии», опубликованного военно-уче­ным комитетом Главного штаба.

«Минувший год, когда я немало занимался изучением япон­ской армии по документам, переведенным на русский язык, обра­ботку которых я отложил до предстоящей поездки в Японию, убедил меня, что с японской армией очень и очень надо считать­ся. Я считаю своим долгом доложить, что Япония положительно самое сильное в военном отношении государство на крайнем вос­токе, не исключая и России. Ее 60,000 армия, которая при моби­лизации почти утраивается, заслуживает полного внимания, как в смысле организации, так и в отношении личного состава - это мнение всех лиц, которым приходилось видеть эту армию. Не на­до забывать и очень хорошего флота, который не стоит недвижи­мо в портах, как китайский, а плавает и совершенствуется»^[1257].

Вогак прибыл в Токио в апреле 1894 года, на пике обострения японо-китайских отношений. Порядком раздраженный навязчи­вым стремлением японцев к секретности, он все же смог полу­чить материалы для анализа после переговоров с Каваками Сороку, заместителем командующего Генеральным штабом. 22 сентября (4 октября) Вогак писал:

«Вне всякого сомнения, что мобилизация и перевозка войск по железным дорогам и водою совершаются положительно бли­стательно, так что этому может позавидовать любая европейская держава. Железные дороги работают прекрасно. По­садка производится с таким совершенством, какого мне еще ни­когда не приходилось видеть. Словом, всё идет как по маслу и японский главный штаб положительно может гордиться дос­тигнутыми результатами. Я думаю, что в лице Японии мы имеем опасного соседа, с которым нам в будущем придется мно­го считаться и который может наделать нам много хлопот и за­труднений. В лице Японии народилась новая сила, которая будет иметь большое влияние на судьбы дальнего востока»^[1258].

Такая оценка японского потенциала была сделана еще до того, как Вогак увидел японскую армию в бою. 27 сентября (9 октября) он покинул Токио и вместе с майором Икеда отправился в Хиро­симу, чтобы посетить ставку японского генерального штаба.

8 (20) октября Вогак сел на японский корабль, который доста­вил его в Чемульпо. Там он присоединился к первой дивизии 2-й армии под командованием Оямы Ивао, чтобы затем наблюдать за Пхеньянским сражением и битвой при Ялу. В отчете от 16 (28) февраля 1895 года он так оценивал японскую армию:

«Для меня теперь не остается никакого сомнения в том, что в лице Японии мы имеем соседа, заслуживающего полного с нашей стороны внимания. До сих пор в вопросах, касающихся нашего положения на дальнем востоке, обыкновенно принимались в рас­чет главным образом Китай и Англия. Ныне здесь объявилась но­вая данная, с которою приходится очень считаться. Японская ар­мия уже теперь представляет собой внушительную силу, прекрасно организованную, составленную из отличных солдат, очень хорошо обученных и воспитанных, руководимых офицера­ми, всецело преданными своему делу, относящимися к службе с завидной любовью и разумным рвением. Про чувства долга, пат­риотизма в армии - и говорить нечего; эти качества присущи японцам с рождения, это характерные черты нации. Я видел японские войска на походе зимой, при крайне трудных условиях; я видел их в бою, правда, с китайцами, но все-таки под очень сильным огнем, и не могу отозваться о них иначе, как с искрен­ним уважением и полной похвалой. Организация тыла, служба транспортов, предварительная подготовка операций - положи­тельно оставляют желать очень мало, особенно приняв во внима­ние трудные условия театра войны и его удаление от главного ба­зиса. Всё предусмотрено, всё прилажено, ничего не упущено из виду. Столь успешное разрешение наиболее сложных и деликат­ных вопросов современных операций могло бы несомненно сде­лать честь главному штабу любой европейской армии. Медицин­

ская часть - вне всякой конкуренции; ни в одной армии Европы нет чего-либо подобного в отношении подачи помощи на поле сражения, устройства госпиталей, эвакуации и пр.»^[1260].

Преемники Вогака

Вогак предложил выслать для аккредитации в Японии отдельного военного агента. Во второй половине 1896 года в Токио в качест­ве первого постоянного русского военного агента прибыл быв­ший начальник 13-й пехотной дивизии полковник Николай Ива­нович Янжул. Янжул оценивал японскую армию почти так же, как Вогак. Побывав на полевых маневрах 1896 года, Янжул напи­сал в отчете:

«Хотя трудно судить о качествах войск на основании 3-4-х дневных наблюдений, я тем не менее должен засвидетельство­вать, что пехотные части 5-й и 6-й дивизий произвели на меня самое выгодное впечатление. Решаюсь даже сказать, что в отно­шении обучения (одиночного, а также рот и батальонов), снаря­жения и подвижности эти части по справедливости могут быть поставлены наряду с любыми европейскими войсками»^[1261].

Впоследствии опыт, накопленный Янжулом на должности агента, проявился в рапорте от июня 1898 года. В случае возник­новения ситуации, требовавшей вторжения русской армии в Япо­нию, Янжул считал наиболее подходящим местом для высадки войск порт Симидзу. Начав движение оттуда, русский десант смог бы захватить город Сидзуока и затем перейти в Нагойю. В широкой перспективе Янжул описывал план захвата централь­ной части Хонсю, крупнейшего острова Японии. Однако япон­ские агенты смогли завладеть копией рапорта и показать ее им­ператору Мэйдзи. Из документа было очевидно, что поддержку Янжулу оказывали священники Русской православной церкви в Японии^[1262]. Несмотря на предвзятый характер доклада, сделанное Янжулом описание Японии и японской армии продемонстриро­вало высокий уровень компетентности агента.

Тем временем в начале 1898 года на смену пожилому военно­му министру П.С. Ванновскому пришел генерал Алексей Нико­лаевич Куропаткин. Когда Янжул запросил отпуск в связи с се­мейными обстоятельствами, Куропаткин временно, на период с 1898 по 1899 г., заменил его на полковника Глеба Михайловича Ванновского, племянника бывшего военного министра. В 1900 году назначение стало постоянным^[1263]. Ванновский родился 5 мар­та 1862 года, получил образование в элитном Пажеском корпусе и вступил на военную службу офицером кавалерии. После окон­чания академии Генерального штаба, в 1891 году он начал рабо­тать в Главном штабе^[1264]. 22 февраля 1900 года, перед занятием по­стоянной должности агента в Японии, он составил свою первую известную записку, посвященную японской армии. Он писал в частности:

«Японская армия далеко еще не вышла из состояния внутрен­него неустройства, которое неизбежно должна переживать всякая армия, организованная на совершенно чуждых ее народной куль­туре основаниях, усвоенных с чисто японской слепой аккуратно­стью и почти исключительно по форме, а не по существу, как, впрочем, это замечается и во всех прочих отраслях современной японской жизни. Пройдут десятки, может быть, сотни лет, пока японская армия усвоит себе нравственные основания, на ко­торых зиждется устройство всякого европейского войска >>^[1265].

Оценки Ванновского, по всей видимости, являлись продуктом его размышлений над книгами о Японии, которые в то время из­давались в Российской империи. Например, Александр Пеликан, бывший консул в Иокогаме (1879-1884), опубликовал в 1895 го­ду книгу «Прогрессирующая Япония». Он характеризовал Япо­нию и ее армию следующим образом:

«[П]одражая во всём примеру великих европейских держав, Япония содержит значительную армию, которая для нее, как для морской по географическому положению державы, совершенно излишня. Как материальный прогресс японцев не свиде­тельствует об их культурном росте, так и умственное их преус­

пеяние оказывается совершенно призрачным и не соответствую­щим народным потребностям»^[1266].

Ванновский, очевидно, разделял эти идеи. Не менее примеча­тельно, впрочем, что военный министр Куропаткин открыто со­глашался с Ванновским и 6 марта 1900 года оставил о его записке такой комментарий: «Читал. Увлечений наших бывших военных агентов японской армией уже нет. Взгляд трезвый»^[1267].

После прибытия в Японию Ванновский представил негатив­ный отчет о японской армии. В его описании маневров под Сен­даем в 1901 году содержались следующие ремарки:

«Что касается тактической подготовки пехоты, то она слаба и не сделала почти никаких успехов за последние три года. Артиллерия по самой своей организации оказалась неудовлетво­рительной. Кавалерия на этих маневрах, как и всегда, оказа­лась самым слабым родом оружия японской армии. [П]ротив такой армии сильный конный отряд, снабженный ар­тиллерией, будет при мало-мальски быстрых и энергичных пар­тизанских действиях иметь верный и решительный успех»^[1268].

Восприятие японской армии Ванновским во многом соответ­ствовало общему курсу и планам Куропаткина. Военный министр считал, что Япония не является опасным врагом для России. Рус­ским военным и военно-морским агентам на Дальнем Востоке, включая Вогака, взгляды Ванновского были известны. Вогак на­верняка презирал Ванновского, и, согласно ряду предположений, в 1900-1903 годах отношения Вогака с военным министром Ку­ропаткиным заметно ухудшились.

Вогак и Безобразов

В 1903 году этот Вогак появился на фронте политической жизни России в качестве одного из близких сторонников пресловутого А.М. Безобразова. До сих пор его прошлое и роль в группе Без­образова были никогда не выяснено^[1269].

В конце 1902 года дворянин, предприниматель и авантюрист Александр Михайлович Безобразов отправился в командировку на Дальний Восток как представитель Восточно-Азиатской про­мышленной компании, а также с Высочайшим поручением. Без­образов обращался за советами к Вогаку и, очевидно, разделял его убеждения относительно ситуации на Дальнем Востоке. Кро­ме того, Безобразов, по всей видимости, настойчиво просил им­ператора вернуть Вогака в Санкт-Петербург. 2 марта 1903 года контр-адмирал А.М. Абаза, близкий союзник Безобразова, сооб­щил Куропаткину, что император изъявил желание сделать Вогака участником безобразовской Восточно-Азиатской промышленной компании^[1270]. Сообщение могло быть камуфлированным 5 марта Куропаткин лично высказал царю свои возражения по поводу деятельности Безобразова, но царь все же приказал Куропаткину вызвать Вогака^[1271].

21 марта (3 апреля) 1903 года Д.Д. Покотилов, представитель министерства финансов, докладывал с Дальнего Востока:

Безобразов выехал третьего дня из Порт-Артура. По дороге предполагает заехать в Харбин. С ним вместе выехал генерал- майор Вогак. Безобразов предложил ему главное заведывание во­енной частью в его предприятии с окладом 24.000 рублей в год. Генерал-майор Вогак, только что вернувшийся из отпуска в Ки­тае, вызван в С.-Петербург особым Высочайшим повелением, по­следовавшим в начале марта после переговоров его с Безобразо­вым^[1272].

27 марта Безобразов и Вогак вместе выехали в Санкт-Пе­тербург^[1273].

В начале апреля они прибыли в столицу. К этому моменту участники прошедшего 26 марта Особого совещания отклонили предложения Безобразова по открытой правительственной под­держке его предпринимательской деятельности на Дальнем Вос­токе. Николай II не стал принимать Безобразова сразу после его приезда. Во время встречи Вогака и Куропаткина военный ми­нистр показал Вогаку протокол совещания 26 марта. Куропаткин сказал, что если Вогак планирует работать в компании Безобра­зова, ему нужно покинуть должность агента в Китае^[1274]. Ситуация осложнилась после того, как Абаза предложил Вогаку составить записку «Значение договора от 26 марта 1902 г. в развитии во­проса о Маньчжурии». 25 апреля царь пригласил Вогака, чтобы обсудить документ^[1275].

Записка Вогака содержал критику внешней политики Россий­ской империи на Дальнем Востоке после японо-китайской вой­ны^[1276]. С его точки зрения, Российской империи не удалось «экс- плоатировать в свою пользу благодарность Китая, ни укрепить оборону против сильной Японии». Поскольку «военные успехи Японии не были признаны достаточно доказательными», по мне­нию Вогака, «Империя Микадо не дано была соответствующего места в вопросах Дальнего Востока». Вместо этого Россия вы­брала неоднозначный курс «ни вражды, ни дружбы» с Японией, подтолкнув ее тем самым к союзу с Великобританией. Договор от 26 марта 1902 г., по которому Россия согласилась вывести свои войска из Маньчжурии, был следствием дипломатического про­вала. Уступки Российской империи воспринимались как слабость государства. Считалось, что Россия не сможет вести войну на Дальнем Востоке из-за внутренних конфликтов и финансового кризиса. Вогак считал, что если русские войска покинут Мань­чжурию, то ее оккупирует Китай и на смену России придут дру­гие державы. Российская империя утратит свое исключительное влияние и, вероятно, будет вынуждена воевать. Однако война в Маньчжурии, «даже при блестящем ее исходе, нежелательна; при меньших же успехах она может сказаться бедственной. В качест­ве потенциального врага гораздо более выгодной была бы Япо­ния. Если русские войска уйдут, Порт-Артур окажется в изоля­

ции. А если Порт-Артур будет потерян, репутации Российской империи будет нанесен большой ущерб.

На основе этих предпосылок Вогак делал вывод, что «предот­вращение войны на Дальнем Востоке является для России вопро­сом первостепенной государственной важности». Для достиже­ния этой цели он предлагал осуществление четырех мер: 1) пре­кратить политику уступок; 2) вывести русские войска из Маньчжурии в соответствии с договором от 26 марта 1902 г.; 3) дать понять, что Россия «не намерена уступать кому либо сво­его места», и что она «готова поддержать это решение с оружием в руках»; 4) увеличить воинский контингент на Дальнем Востоке, чтобы обозначить эту позицию. Наращивание мощи, таким обра­зом, должно было предотвратить нежелательную войну. По отзыву Вогака, во время полуторачасовой беседы о ситуации на Дальнем Востоке царь продемонстрировал гораздо лучшую осведомлен­ность в дальневосточных делах, чем он сам ожидал^[1277].

Из дневника Николая II мы знаем, что 27 апреля он встретился с Абазой, а на следующий день - с Безобразовым. Только после разговора с Вогаком император принял предложение Безобразова по изменению курса на Дальнем Востоке. 30 апреля Николай снова встретился с Безобразовым и Абазой. В своем дневнике он записал: «Долго принимал Безобразова и Абаза по вопросу об объединении всего управления и направления всех дел на Даль­нем Востоке»^[1278]. Основной переменной в этой ситуации был док­лад Вогака, который, очевидно, ускорил переход к новой политике на Дальнем Востоке и создание Дальневосточного наместничества.

То, что курс изменился, стало очевидно сразу же. 2 мая Нико­лай отправил телеграмму вице-адмиралу Е.И. Алексееву, коман­дующему морскими силами Тихого океана. Царь сообщил Алек­сееву о решении назначить вице-адмирала наместником Его Императорского Величества на Дальнем Востоке. Николай отдал распоряжение «подготовиться к этой деятельности и наметить в крупных чертах, форму», в которую новое положение Алексеева может быть облечено. Непосредственные задачи Алексеева включали осуществление мер, чтобы не допустить проникнове­ния в Маньчжурии иностранного влияния в каком бы то ни было виде после договора от 26 марта 1902 года. Первой мерой было

«поставить боевую готовность на Дальнем Востоке в полное рав­новесие» с русскими «политико-экономическими задачами». Вторая мера - «дать широкое развитие деятельности русских предпринимателей в Маньчжурии»^[1279].

О создании Дальневосточного наместничества, при этом, ни­чего не говорилось. Впрочем, позже Вогак объяснил Алексееву, что телеграмма царя предписывала учреждение такого института^[1280].

Доклад Вогака и особое совещание

7 мая 1903 года

6 (19) мая Безобразов получил должность Статс-секретаря, фак­тически став членом правительства. Вогаку в то же время был пожалован беспрецедентный титул Свиты Его Императорского Величества Генерал^[1281]. На следующий день царь самолично пред­седательствовал на Особом совещании, в котором принял участие и Вогак^[1282]. Безобразов открыл заседание с отчета о своей лесной концессии на реке Ялу. Он внес на рассмотрение семь поправок к резолюции, принятой на совещании 26 марта. В ходе последо­вавшей дискуссии министр финансов Витте призывал к достиже­нию компромисса, однако министр иностранных дел В.Н. Ламс- дорф отвергал поправки Безобразова в принципе.

Царь выразил убеждение в том, что «уступки всегда влекут за собой уступки же», и попросил Вогака прочитать свой доклад. Витте затем объявил, что как минимум три предложения Вогака не могут быть реализованы, полагая при этом, что «ситуация на Дальнем Востоке не так опасна, как изображено в докладе». Ламсдорф раскритиковал Вогака за игнорирование важных доку­ментов и выразил готовность составить записку с опровержени­ем. Начальник Главного штаба В.В. Сахаров назвал ситуацию на Дальнем Востоке столь серьезной, что возможность любого кон-

фликта с Японией должна быть исключена. А по мнению мини­стра внутренних дел В.К. Плеве, доклад Вогака продемонстриро­вал крайнюю слабость позиции Российской империи на Дальнем Востоке, которая требовала от коммерческого предприятия Без­образова предельной аккуратности, чтобы не допустить конфликта.

Царь пришел к заключению, что поправки Безобразова долж­ны заменить собой предыдущие решения и попросил прочитать его телеграммы адмиралу Алексееву и генералу Куропаткину от 2 мая. Что касается последнего, Николай приказал военному министру остаться на Дальнем Востоке до прибытия Вогака и Безобразова и ускорить развитие новых решений и новых обсуж­дений^[1283]. Протокол совещания закреплял семь поправок Безобра­зова. Более значимо, однако, что доклад Вогака фактически стал основой нового дальневосточного курса Российской империи.

Чтобы ответить на обвинения Вогака, министр иностранных дел Дамсдорф составил длинную записку в защиту российской внешней политики после японо-китайской войны^[1284]. 17 мая Дамс­дорф отправил записку Витте^[1285]. Витте сделал вывод, что Россия будет в безопасности, если не станет провоцировать Японию, но предупредил, что «время - единственный союзник России».

Вогак и Куропаткин в Японии и в Порт-Артуре

После Особого совещания 7 мая Вогак вернулся на Дальний Вос­ток. Он прибыл в Порт-Артур 26 мая (8 июня) и передал Куро­паткину все материалы, касавшиеся заседания 7 мая, а также не­сколько дополнительных указов. Куропаткин записал в своем японском дневнике, что Вогак по-прежнему вызывал у него дове­рие и симпатию и что их дискуссии оставались дружелюбными, но, скорее всего, замечания военного министра носили притвор­ный характер^[1286]. Выражаясь напрямую, Куропаткин считал, что доклад Вогака содержал корректный диагноз, но неправильный

метод лечения . В сущности, военный министр не разделял взглядов агента. С точки зрения Куропаткина, главная военная опасность для России всегда исходила из Европы, поэтому тра­тить большую часть военного бюджета на Дальний Восток было невозможно^[1287][1288]. Среди документов, которые Вогак привез для Ку­ропаткина, была записка без названия и автора, на которой воен­ный министр позже указал: «Это было написано Безобразовым вместе с Вогаком и Абазой и передано мне Вогаком 26 мая»^[1289]. Безымянная записка предполагала сосредоточение исполнитель­ной власти на Дальнем Востоке в руках одного полномочного представителя, а также создание Специального комитета по Дальнему Востоку. Куропаткин, однако, не сразу распознал всей значимости этого предложения.

Вогак сопровождал Куропаткина во время его поездки в Япо­нию 28 мая. Куропаткин встретился с императором Мэйдзи, гэн- ро (старейшиной) Ямагатой Аритомо, Ито Хиробуми, премьер- министром Кацура Таро, министром иностранных дел Комура Дзютаро, военным министром Тэраути Масатакэ, начальником Генерального штаба Оямой Ивао и бывшим военным агентом в Петербурге генералом Мурата Ацуси. Вогак постоянно был ря­дом с Куропаткиным, иногда выполняя роль переводчика. Воен­ному министру Тэраути Куропаткин осмелился указать на сла­бость японской конницы и сказал, что в случае войны русская армия сможет очень быстро ее уничтожить^[1290].

После смотра военной подготовки Токийского гарнизона Ку­ропаткин написал, что следует «осторожнее признавать японскую военную силу по своим достоинствам равною европейским». В то же время Куропаткин считал наиболее выгодным способом дей­ствий против японских войск ночные атаки на конницу^[1291]. Он также уделял особое внимание отсутствию религиозности у японцев. Он считал, что «это большая слабость японской ар­мии»^[1292]. Следует заметить, что теперь Куропаткин стал более

трезво оценивать японский военный потенциал, но его воспри­ятие всё равно оставалось ближе к взглядам Ванновского, чем к взглядам Вогака^[1293].

Куропаткин вернулся в Порт-Артур 17 июня и на следующий день провел переговоры с Алексеевым и Безобразовым. 19 июня к ним присоединился Вогак. И на первой, и на второй встрече все участники сошлись в том, что соглашение от 26 марта 1902 года не могло быть выполнено, а воинский контингент в Маньчжурии следовало усилить. Кроме того, все согласились с нежелательно­стью российской оккупации северной части Кореи или всей Ко­реи целиком. Японская оккупация южной части Кореи или всего Корейского полуострова была также нежелательна. В случае оккупации Японией Южной Кореи Россия должна была протес­товать, но без применения оружия^[1294]. Что касается Русского лесо­промышленного товарищества («дочки» Восточно-Азиатской промышленной компании), то участие в нем действительных во­еннослужащих стало причиной разногласий между Куропатки­ным и «безобразовской кликой»^[1295]. В достижении компромисса должно было помочь решение царя. Во время обсуждения адми­рал Алексеев заметил, что «совокупность всех сведений, полу­чаемых из Японии, и впечатления лиц, прибывающих оттуда приводят его на убеждение, что Россия стоит близко к возможно­сти войны с Японией». Исходя из этого, он сделал вывод, что Россия должна «относиться с крайней осторожностью ко всем действиям, которые могут ускорить взрыв и тщательно избегать к этому поводу»^[1296].

По ряду решений трое участников были практически едино­гласны. Однако 20 июля Безобразов отправил письмо царю, где изложил некоторые собственные возражения. С точки зрения Безобразова, Российская империя могла позволить Японии со­хранять активность в южной части Корейского полуострова, но

ни в коем случае не должна была допускать японцев в его север­ную часть^[1297]. Безобразов рассматривал Северную Корею как бу­ферную зону, защищавшую Россию от Японии. В письме Без­образова также подробно описывалась военная ситуация на Дальнем Востоке - оборона Российской империи была слаба и находилась в критическом состоянии^[1298].

Суждения Безобразова о военной ситуации на Дальнем Восто­ке во многом основывались на наблюдениях генерала Вогака. Ко­гда Безобразов составил отдельную записку «Силы Японии и России на Дальнем Востоке», Куропаткин раскритиковал его вы­воды и выступил в защиту русской обороны на Дальнем Востоке. Безобразов был уверен, что слабому Порт-Артуру не поможет временное укрепление и в случае войны крепость придется оста­вить или сдать. Куропаткин отрицал такую возможность, подчер­кивая достоинства крепостного гарнизона и Тихоокеанской эс­кадры^[1299].

Дальневосточное наместничество и Вогак

В конце июля 1903 года накануне императорского указа о созда­нии Дальневосточного наместничества возникла серьезная пробле­ма. Адмирал Алексеев, которого Николай II и Безобразов считали единственным кандидатом в наместник, отклонил предложение, ссылаясь на нехватку личного опыта и отсутствие необходимого рвения и энергии после предыдущих четырех лет работы^[1300]. Без­образов неоднократно упрашивал Алексеева поменять свое мне­ние, а Вогак написал Алексееву личное письмо, в котором объяс­нил, что царь видит адмирала единственным претендентом на пост, способным осуществить его волю^[1301]. В конце концов, 30 ию­ля (12 августа) император издал указ об учреждении Дальнево­сточного наместничества, так и не дождавшись согласия Алек­сеева. Адмирал узнал об указе и своем новом статусе наместника

только 5 (18) августа, находясь во Владивостоке. Он был обязан 64

принять назначение .

Тем временем в Санкт-Петербурге министры А.Н. Куропат­кин, С.Ю. Витте и В.Н. Ламсдорф с удивлением узнали об указе из газет^[1302][1303]. Они встретились двумя днями спустя, сойдясь во мне­нии, что лесная концессия на реке Ялу имела провокационный характер и поэтому ее следовало заморозить^[1304]. Вогак был в яро­сти, увидев, как военный министр Куропаткин изменил свои взгляды после возвращения в столицу^[1305].

16 августа долгосрочные усилия Безобразова по смещению Витте с поста министра финансов увенчались успехом. Но его собственные планы по экономической экспансии на Дальнем Востоке, противостоявшие более ранним инициативам Витте, были немногим эффективнее. Так, в записке от 21 июля Безобра­зов выразил надежду на то, что Вогаку удастся договориться о сотрудничестве по лесной концессии на реке Ялу с американским капиталистом Хантом^[1306]. Однако 27 августа Вогак составил запис­ку «О проблеме привлечения американского капитала в россий­ские предприятия на Дальнем Востоке». Вогак полагал, что рас­считывать на американский капитал было невозможно, так как американцы видели противоречия в интересах США и Россий­ской империи, а также считали войну Японии и России неизбеж­ной^[1307]. О военных перспективах Вогак писал так:

Принимаемые ныне меры по усилению нашего военного по­ложения на ДВ [Дальнем Востоке], несомненно, позволяют нам спокойно смотреть на будущее и твердо идти по принятому на­правлению. С общей точки зрения, мы можем относиться равно­душно к толкам о неизбежности нашей войны с Японией^[1308].

Как будто чтобы укрепить это убеждение, Вогак рассматривал варианты соглашения между Россией и Японией. С его точки зрения, Япония должна была признать два факта: корейский во­прос не может быть решен без соглашения с Российской импери­

ей; российско-японские отношения не улучшатся, пока Япония находится в союзе с Великобританией. Россия, в свою очередь, должна была усилить боевую готовность и упрочить свое поло­жение в Маньчжурии, чтобы убедить Японию в необходимости заключения соглашения^[1309].

В октябре Николаем был создан Особый комитет по делам Дальнего Востока, в состав которого был включен Вогак. Во вто­рой половине месяца он вернулся на Дальний Восток, где провел переговоры с наместником Его Величества Алексеевым. После встречи Вогак отправил письмо Абазе, секретарю комитета:

«У Адмирала нет еще определенного представления о том, как будет поступлено с Маньчжурией, но я мог понять, что просто военную оккупацию он считает недостаточной. Я все-таки счел возможным указать, что заботящие его вопросы разрешатся естественным путем, как только будет надлежащим образом ус­тановлена наша политико-экономическая программа. Эта мысль очень понравилась Адмиралу, и он сказал, что он и сам придает совершенно исключительное значение экономическим вопросам и имеет в виду поговорить о них со мной»^[1310].

Судя по словам Вогака, он был убежден в том, что российская экономическая экспансия на Дальний Восток укрепит позиции Российской империи. После неудачи инициатив, предпринятых С.Ю. Витте, Безобразов и Вогак стали уповать на собственную версию экономического курса, которая в конечном итоге была обречена на ту же судьбу. Лесная концессия на реке Ялу была на­глядным тому доказательством: деревья были повалены, но лесо­пилок не было, и предприятие ничего не продавало. В том же письме о разговоре с Алексеевым Вогак также сообщил о встрече с И.П. Балашовым, который возглавлял Русское лесопромышлен­ное товарищество в Порт-Артуре:

«Окончательного заключения из моей беседы с ним я еще не вывел... Всё дело до такой степени запутано, что требуется нема­ло времени на то, чтобы разобраться в нем. [Д]ело можно спасти, но при непременном условии [в частности] вруче­ния руководства делом здесь на месте компетентному и совер­шенно самостоятельному лицу»^[1311].

Идея об отстранении от должности Балашова была практиче­ски неосуществима. В то же время неприглядное положение дел в Русском лесопромышленном товариществе грозило обернуться банкротством^[1312].

Безобразов и Куропаткин накануне войны

Если говорить о ситуации на Дальнем Востоке в целом, то в преддверии русско-японской войны во взглядах Безобразова про­изошла неожиданная перемена. Вероятно, он осознал, что «новый курс» Российской империи не мог предотвратить вооруженное столкновение с Японией. В записке, составленной 28 декабря 1903 года (10 января 1904), он предлагал заключение русско- японского союза^[1313][1314]. Он писал, что «прочный мир» «может создать только вполне искренний, на основании действительного согла­сования интересов, союз России с Японией». Условия союза вклю­чали отказ от оккупации Маньчжурии и Кореи Россией и Япони­ей соответственно, а также разрешение на разработку маньчжурских ресурсов Россией и корейских ресурсов - Япони­ей. В заключительной части содержались такие слова: «Если мысли, изложенные в настоящей записке, одобряются понимаю­щими дело и власть имущими лицами, то для успеха дела суще­ственно важно заключить союз немедленно».

29 декабря 1903 года (11 января 1904) Безобразов показал эту записку Тано Ютака, переводчику японского посольства в Петер­бурге. Безобразов попросил Тано передать посланнику Курино Синитиро следующее сообщение: если японская сторона сочтет эту идею приемлемой и если можно быть уверенным в том, что император Мэйдзи пришлет телеграмму с выражением «надежды на установление мира и дружеского сотрудничества», то Безобра­зов «примет все необходимые меры для мирного решения, чтобы достичь конечной цели». Безобразов был уверен, что сможет убе­дить Николая II принять подобный демарш. Тем не менее через

Знай своего врага: русские... агенты в Японии три дня Безобразов уехал в Женеву, оставив посланника Курино недоумевать о том, как следует относиться к сделанному предло­жению^[1315].

Есть основания полагать, что в развитии ревизионистского мышления Безобразова, включая идею о несостоятельности «но­вого курса» с точки зрения предотвращения конфликта, участво­вал Вогак. Более того, в декабре 1903 года в Петербурге ходил слух о желании Безобразова заменить военного министра Куро­паткина на начальника Главного штаба В.В. Сахарова - место Сахарова тогда бы занял Вогак^[1316].

В противовес инициативе Безобразова по созданию союза во­енный министр Куропаткин, по имеющимся данным, разрабаты­вал собственное решение дальневосточной дилеммы. В послед­ние месяцы 1903 года Куропаткин предлагал рассмотреть возвращение Квантунского полуострова вместе с Порт-Артуром и продажу Южно-Маньчжурской железной дороги Китаю, а так­же оккупацию Северной Маньчжурии^[1317]. Общее намерение со­стояло в том, чтобы не допустить войны с Японией.

Позже, в широко известном докладе о начале русско-японской войны Куропаткин противопоставил свое смелое предложение якобы примерно тогда же составленной записке Вогака «Общее положение дел на Дальнем Востоке (Маньчжурия и Корея)». По утверждению Куропаткина, его собственное предложение и за­писка Вогака поступили к Николаю II «практически одновремен­но»^[1318]. «Общее положение дел» изобиловало планами активных операций в Маньчжурии и Корее. В верхней части документа, ко­торый хранился в канцелярии Куропаткина, была сделана помет­ка карандашом: «Записка представлена генералом Вогаком в сен­тябре 1903 года»^[1319]. При этом сама записка не подписана и не датирована. У нас нет уверенности в том, что она принадлежит перу Вогака. Как бы то ни было, документ не мог иметь прямого

отношения к событиям конца года, раз он был составлен еще в начале осени.

Таким образом, мы можем сделать надежный вывод, что идея Куропаткина могла быть противопоставлена только предложе­нию Безобразова - вероятно, появившемуся с участием Вогака, - о заключении русско-японского союза. Но надвигавшуюся войну уже ничто не смогло бы остановить. После первых вооруженных атак Куропаткин уехал на Дальний Восток, став командующим Маньчжурской армией, а Безобразов и Абаза исчезли из общест­венной жизни. Вогаку, впрочем, удалось сохранить император­ское доверие, и 24 марта 1905 года бывший агент в Китае и Япо­нии стал русским военным агентом в Лондоне^[1320].

Александр Русин - четвертый военно-морской агент в Японии

Первым русским военно-морским агентом в Японии был лейте­нант А.Ф. Шванк, занявший эту должность в 1894 году. Подробные отчеты Шванка о японском флоте были объединены и отредакти­рованы капитаном 1-го ранга А.М. Доможировым для «Сборника материалов по военно-морским вопросам»^[1321]. Вторым агентом стал лейтенант И.В. Будиловский, сотрудник Главного морского штаба, составивший доклад о японском флоте^[1322]. Именно он за­ложил институциональные основания для деятельности будущих военно-морских агентов в Японии, выбрав дом и штаб в Иокога­ме, а также наняв Такахаси Монсаку в качестве переводчика^[1323][1324].

Третий агент, лейтенант И.И. Чагин, прибыл в Японию в 1896 году ⁶. Он занимал эту должность четыре года, успев тщательно изучить японский флот. В 1898 году он опубликовал статью об

истории и современном состоянии ВМС Японии в «Морском сборнике», официальном журнале Российского императорского флота^[1325]. В октябре 1899 года, докладывая о положении японского флота Главному морскому штабу, Чагин сделал такой вывод:

«Всё это еще раз приводит нас к заключению, что на Япон­ской территории воевать с Японией весьма и весьма трудно и скорее невозможно; что для такой войны необходимо атакующе­му иметь такие громадные морские и сухопутные силы, быть очень крупные морские и сухопутные силы, каковыми пока не располагает здесь на Востоке ни одно государство»^[1326].

Вернувшись из Японии в 1900 году, Чагин был назначен стар­шим офицером крейсера «Россия»^[1327]. Зимой 1902-1903 гг. он играл роль начальника японского Генерального штаба на практи­ческих занятиях по морской стратегии, проходивших в Никола­евской морской академии. Темой занятий была возможная война с Японией^[1328].

В декабре 1899 года в Японию прибыл Александр Иванович Русин, ставший четвертым военно-морским агентом России. Ру­син родился в 1861 году в семье священника, в 1882 году окончил Морское училище и в 1888 году - Николаевскую морскую акаде­мию. Военную службу он начал на крейсере «Россия» под коман­дованием капитана Доможирова. Именно Доможиров рекомендо­вал Русина на должность военно-морского агента в Японии^[1329].

Находясь в Японии, капитан 2-го ранга Русин полностью до­верился переводчику Такахаси, который остался работать у него после отъезда Чагина. Родом из Фукусимы, Такахаси Монсаку вырос в семье самурая, которая в 1880 году приняла православие. Сразу после этого события старшая сестра Монсаку Ине начала учебу в православной женской гимназии в Токио, и он сам вскоре

последовал ее примеру и поступил в токийскую православную семинарию. Там «Григорий» Монсаку в совершенстве овладел русским языком, а затем отправился на Кюсю, чтобы вести мис­сионерскую деятельность. Однако немногим позже склонность к разгульному образу жизни вынудила его покинуть Русскую пра­вославную церковь^[1330].

Именно в этот момент русский военно-морской агент Буди- ловский пришел на помощь Такахаси, предложив ему должность переводчика. Такахаси не только переводил статьи из японских газет и различные публикации о японском флоте, но и находил японцев, готовых к сотрудничеству. Сам Русин собирал инфор­мацию из англоязычных источников. К тому же, они оба регу­лярно осматривали японские военно-морские базы. Как отмечает Брюс Меннинг, военно-морские агенты видели важное преиму­щество над своими коллегами по сухопутным войскам в «полной доступности японских морских сил, сосредоточенных большей частью в нескольких военных базах, которые могли находиться под прямым наблюдением»^[1331]. Русин также открыто обращался к представителям японского флота с запросами на посещение вер­фей и других военных предприятий.

Естественным образом его деятельность привлекла внимание японской полиции. Первый полицейский отчет о Русине в архиве японского министерства иностранных дел датирован 23 (10) мар­та 1900 года. Губернатор префектуры Канагава докладывал:

«После своего прибытия новому русскому атташе Русину не удавалось найти достаточное количество полезных своей стране материалов для отчетов. Его доклады были короче, чем доклады его предшественника, Чагина. Это могло испортить репутацию. Поэтому он [Русин] попытался посетить каждую военно-морскую базу, чтобы получить необходимую информацию. Но, опасаясь возможности попасть под подозрение при личном осмотре флота, перепоручил это задание Такахаси Монсаку. Сегодня в 11:10 Та­кахаси сел на поезд из Иокогамы в Йокосуку»^[1332].

Русин отправлял свои отчеты контр-адмиралу З.П. Рожествен- скому, начальнику Главного морского штаба. Обычные рапорты шли в Санкт-Петербург почти месяц, но телеграммы через Порт- Артур и начальника штаба Тихоокеанской эскадры адмирала В.К. Витгефта могли дойти до столицы всего за несколько дней. Хотя Рожественский регулярно получал сообщения Русина, он зачастую пренебрегал трезвыми рассуждениями агента и его осо­быми предупреждениями.

Рожественский не стал уделять особого внимания и результа­там практических занятий по стратегии, которые состоялись в Николаевской морской академии зимой 1902-1903 гг. Капитан 2-го ранга Л.А. Брусилов, брат знаменитого генерала А.А. Бруси­лова, играл роль начальника русского Главного морского штаба, а капитан 2-го ранга Чагин - японского. В этой игровой модели военных действий российская сторона ожидала, что Япония предпримет всё возможное, чтобы «сделать объявление войны как можно более внезапным». Тем не менее боевые действия на­чались чинно с почти синхронных объявлений войны каждой стороной^[1333]. В то же время в завершающей части отчета о военной игре указывалось, что для нейтрализации русского флота на Дальнем Востоке должны быть уничтожены эскадры в Порт- Артуре и Владивостоке, и приводился следующий вывод:

«...а самым лучшим надо признать - внезапное нападение без предварительного объявления войны. При современном состоя­нии морского дела, флот, атакованный на якоре, можно считать бесповоротно погибшим. А так как наш флот обыкновенно стоит на открытом рейде Порт-Артура или в незащищенной бухте Та- лиенвана, то при внезапном нападении, даже одними японскими миноносцами наших, судов не будет в продолжении нескольких минут»^[1334].

Этот тезис был важным предостережением, которое могло бы спасти Тихоокеанскую эскадру Российской империи от серьез­нейших потерь в начале русско-японской войны. Хотя адмирал Рожественский в ходе занятий выполнял функции арбитра, он, очевидно, не проявил должного внимания к подведению итогов игры^[1335]. Учитывая эти обстоятельства, можно не удивляться тому,

что сообщения от русского военно-морского агента в Японии, как правило, не вызывали в Главном морском штабе ощущения чрез­вычайной ситуации.

Отчеты Русина за 1903 год

На протяжении 1903 года Русин отправлял многочисленные ра­порты и телеграммы, которые предупреждали Санкт-Петербург и Порт-Артур о подготовке японцев к войне. В январе 1903 года Русин проинформировал адмирала Алексеева о четырех возмож­ных планах действий японской армии в случае войны: 1) высадка армии на севере Кореи или вблизи Ялу и Пхеньяна; 2) высадка армии в Пусане и движение на Сеула; 3) высадка десантной ар­мии вблизи Порт-Артура с одновременным или последующим движением в Маньчжурию; 4) занятие Кореи и ожидание наступ­ления русских войск^[1336]. Вплоть до самого начала войны в начале 1904 года Русин прикладывал все усилия, чтобы понять, какой вариант или комбинацию вариантов могла выбрать Япония.

В течение 1903 года уровень угрозы в докладах Русина коле­бался от низкого к высокому вместе с характером отношений между Россией и Японией. В телеграмме от 3 (16) мая он сооб­щал, что слух об особой военной подготовке оказался несостоя­тельным и в действительности речь шла о тестировании японско­го плана мобилизации^[1337]. Однако в его телеграммах от 20 июня (3 июля) и 21 июня (4 июля) указывалось, что «демонстрация возможна из за Маньчжурию», после того как Российская импе­рия нарушила обещание вывести войска из Маньчжурии^[1338]. 3 (16) июля в конце длинного отчета об отставке премьер-министра Ка­цура он писал:

В заключение позволю себе доложить, что флот и армия Япо­нии [пребывают] в состоянии готовности, насколько возможно по мирному времени. Со стороны технической, не встретится ника­кого затруднения к отправке на материк двух дивизий (около 30 тысяч [человек]) в течение от одной до двух недель. Вся армия может быть мобилизована и готова через две недели, а через три

месяца у устьев Ялу может быть сосредоточено до 150, 000 [че­ловек] войска^[1339].

20 августа (2 сентября) Русин сообщил, что текущие перего­воры России и Японии вряд ли могли бы привести к положитель­ному результату. Превалирующие русофобские настроения в по­литических кругах и средствах массовой информации мешали заключению соглашения между правительствами двух стран. Поддержка, оказываемая Японии Великобританией и Соединен­ными Штатами, также препятствовала достижению компромисса. Поэтому, идя навстречу Японии, Российская империя не выпол­нила бы поставленных целей. Русин оценивал ситуацию следую­щим образом:

«Отрезвит Японию лишь твердый отпор с нашей стороны, от­пор, основанный на наличии такой русской военной силы на Дальнем Востоке, которая делала бы проблематичным даже в глазах японцев их успех, хотя бы первое время, на поле военных действий».

Необходимо подчеркнуть, что, по мнению Русина, подготовка японской армии и японского флота к войне велась «как бы де­монстративно, слишком явно и открыто». Он полагал, что если «подобная гласность существует, то это объясняется, с одной стороны, желанием кабинета графа Кацура убедить японский на­род, что правительство не дремлет и готовится к самым энергич­ным мерам, а с другой стороны, повлиять на уступки с нашей стороны». Если русско-японские переговоры зашли бы в тупик, Япония, с точки зрения Русина, воспользовалась бы любым пред­логом, для того чтобы поставить ультиматум Корее и отправить свои войска на северное побережье реки Ялу. Он почти отрицал возможность прямой японской атаки на Россию^[1340].

Хотя Русин осознавал риск манипуляции, он все равно про­должал приписывать большое значение возможности японской оккупации Кореи - теме, которая широко обсуждалась на стра­ницах японских газет. 7 (20) сентября он отправил телеграмму, где сообщил, что в течение десяти дней Япония может отправить на северную часть Корейского полуострова смешанную брига­ду^[1341]. 16 (29) сентября он доложил, что, судя по слухам и газет­

ным публикациям, эшелон 12-й японской дивизии отчалил от порта Кокура^[1342]. 17 (30) сентября Русин добавил, что пять япон­ских линкоров, шесть крейсеров и десять миноносцев сосредото­чились в корейском порте Масампо^[1343]. В Порт-Артуре и Санкт- Петербурге эти телеграммы создали напряженную обстановку. Они были направлены в министерство иностранных дел Россий­ской империи, а также фактическому начальнику морского ве­домства, генералу-адмиралу великому князю Алексею Александ­ровичу в Париж^[1344][1345]. Испуганный сведениями о неминуемой высадке японских войск в Корее, вице-адмирал Алексеев начал докучать Петербургу запросами о подобающей реакции россий­ской стороны. Алексеев предлагал немедленные контрмеры, включавшие атаку на японский десант в случае его высадки в Чемульпо или в устье Ялу. Но Николай II поспешил запретить такие ответные действия - даже при оккупации территории меж­ду Сеулом и Ялу^[1346]. В то же время адмирал Ф.К. Авелан, управ­ляющий морским министерством, попросил министерство ино­странных дел проинформировать его, в каком случае, по мнению МИД, ситуация на Дальнем Востоке будет считаться достаточно серьезной и опасной, чтобы немедленно удовлетворить запросы вице-адмирала^[1347].

В самом морском министерстве капитан 2-го ранга Брусилов, очень опытный и по-боевому настроенный штабной офицер, 4 (17) октября представил свой доклад адмиралу Рожественско- му. Он рекомендовал избегать военного столкновения с Японией в ближайшие месяцы, с тем, чтобы объявить войну Японии через два года, когда будет завершена российская судостроительная программа на Дальнем Востоке. Рожественский записал на отчете Брусилова собственное мнение: «нам нет надобности иметь по­давляющего превосходства на море перед японцами. Достаточно быть равносильными, не допустить этим господства японцев на море и таким образом облегчить напряжение армии для изгнания

их из Кореи». Далее Рожественский добавлял: «Сейчас более чем когда-нибудь мы готовы к войне с Японией»^[1348][1349].

25 октября (7 ноября) Русин сбавил градус напряжения, напи­сав: «Вообще теперь Япония как будто предусматривает, что лишь с раннею весною ей может встретиться необходимость в применении своих вооруженных сил» . Этот тезис он аргумен­тировал несколькими фактами. Во-первых, японское правитель­ство наметило покупку коммерческих судов. Во-вторых, Япония купила в Англии 60 тысяч тонн угля. В-третьих, Япония приоб­рела чилийский броненосец «Constitution»^[1350]. Все эти сделки тре­бовали времени для их полного осуществления, и Русин считал, что вероятный конфликт будет отсрочен. 19 ноября (2 декабря) агент написал вице-адмиралу Алексееву: нет оснований полагать, что самодовольные японцы станут предпринимать рискованные шаги. Несмотря на серьезную подготовку японских морских и сухопутных войск, по мнению Русина, до начала активных дейст­вий Японии должен был пройти как минимум месяц^[1351].

Однако 7 (20) декабря Русин повторил «слух, хотя необосно­ванный, но все-таки как бы подсказывающий один из возможных исходов из нынешнего положения». Японское правительство бу­дет продолжать переговоры с Россией, но в то же время пошлет в Корею одну или две бригады с целью удовлетворения народных настроений. К весне 1904 года, когда переговоры не приведут к желаемым результатам, «будут начаты военные действия»^[1352]. В этот судьбоносный период непосредственно перед началом войны Русин сделал шаг вперед и предупредил о неотвратимости наступающего кризиса, который, по его мнению, ограничивался только японской оккупацией Кореи.

Его следующий отчет датирован 12 (25) декабря 1903 года. Русин настойчиво предостерегал, что японская оккупация Кореи имеет неизбежный характер:

Задорный, демонстративный шум Японии выльется, можно ожидать, в ближайшем будущем (в течение двух-трех недель,

если не ранее) в форму военной экспедиции в Корею: вероятно, отправят одну смешанную бригаду (около 8 тысяч человек) и вы­садят ее преимущественно (если не исключительно) в Фузане и отчасти в Чемульпо, для чего у военного ведомства уже зафрах­товано от 8 до 10 пароходов общим водоизмещением в 20-25 ты­сяч тонн, В первую голову пойдут, надо думать, части из 12-ой, 5-ой, 4-ой и 6-ой дивизий, с местом посадки Кокура, Удзина, Осака или Кобе и Карацу.

Русин черпал эти сведения из японских газет. Он писал, что «официозная японская пресса настойчиво доказывает необходи­мость отправки японских войск в Корею для обеспечения япон­ских интересов и противодействия русскому влиянию на Корей­ском полуострове»^[1353]. На этом рапорте Рожественским была сделана помета: «Читал. 3. Рожественнский. 9/1»^[1354][1355]. Он получил отчет 9 (22) января 1904 года.

Последний доклад от военно-морского агента, который при­был в Петербург до начала вооруженных действий, был отправлен 23 декабря 1903 (5 января 1904) и получен 20 января (2 февраля) 1904 года. Русин писал, что, судя по различного рода сведениям, 26 декабря (8 января) Япония отправит в Корею три смешанных бригады. На момент отправки отчета Русин по-прежнему счи­тал, что Япония только отправит войска в Корею, но не будет объявлять войну.

Доклады от Русина, по всей видимости, вместе с докладами военного агента подполковника В.К. Самойлова, формировали стратегию правительства Российской империи. Николай II и ад­мирал А.М. Абаза в Санкт-Петербурге, а также вице-адмирал Алексеев в Порт-Артуре обменивались телеграммами и обсужда­ли, до какого момента японская оккупация Кореи оставалась бы приемлемой. 24 декабря Алексеев запросил императорского раз­решения на мобилизацию дальневосточных провинций в случае оккупации Кореи Японией^[1356]. Николай выразил свое согласие^[1357], но 14 (27) января 1904 года уточнил свое решение, предписав Алексееву считать допустимой японскую оккупацию Корейского

полуострова от южного побережья до Сеула как крайней север- « 120

НОИ точки .

31 декабря (13 января 1904) Русин отправил свой последний рапорт из Японии. Он писал о том, что 40 судов, зафрахтованных японским правительством, могли перевезти две дивизии. По­скольку коммерческие логистические связи с различными стра­нами были приостановлены, дополнительные корабли могли быть взяты в аренду, и на них поместилось бы еще две дивизии. Русин предупреждал, что в случае непосредственного разрыва отношений и враждебных действий против Российской империи японцы захотят столкнуться с русским флотом, чтобы заполучить контроль над морем. Даже когда он писал об этом, Русин про­должал считать, что Пусан и Чемульпо будут использованы как плацдармы для высадки японских войск в Корее без объявления войны¹ . Однако адмирал Рожественский получил последний от­чет Русина только 30 января (12 февраля) 1904 года - уже после того, как война началась.

В январе 1904 года телеграммы передавались исключительно через Порт-Артур. 15 (28) января Русин телеграфировал о 60 зафрахтованных японцами пароходах, а также о транспортировке угля из Амоя в Сасебо. В то же время большое количество воен­ных ресурсов отправлялось на базу Удзина. Русин сообщал далее:

Можно ожидать общую мобилизацию. Размеры приготовле­ний и их стоимость, достигшая 50 миллионов, указывают на ши­рокие планы Японии. Возбуждение сильное. Мой переводчик арестован по подозрению в передаче мне важных военных секре­тов, улик нет^{[1358][1359][1360]}.

Теперь и для Русина было очевидно, что Япония намерена на­чать войну против России. Но ничто не указывало на то, что ре­шительное предупреждение Русина имело какой-либо прямой эффект. В Санкт-Петербурге и Порт-Артуре продолжали ожидать начала японской оккупации Кореи.

После 16 (29) января Русин уделял повышенное внимание ожидавшейся доставке в азиатские воды крейсеров «Касуга» и «Ниссин». Изначально предназначавшиеся для Южной Америки,

они были выкуплены японцами и теперь должны были прибыть в Японию из Генуи. По убеждению Русина, их вход в японские во­ды должен был стать сигналом скорого начала войны. 23 января (5 февраля) он передал в Порт-Артур, что японским флотом были призваны «все специалисты» и «часть запасных чинов» и, кроме того, часть резервистов была призвана во всех армейских дивизи­ях. На следующий день он отправил свою последнюю телеграм­му: «Общая мобилизация. Русин»^[1361].

Переводчик Русина Такахаси Монсаку был арестован 9 (22) января 1904 года. Японские газеты написали об этом 12 (25) ян­варя^[1362]. 10 (23) февраля он был допрошен в районном суде Иоко­гамы и приговорен к восьми годам тюремного заключения^[1363]. Та­кахаси обращался к инженеру на верфи в Йокосуке, а также к офицеру морской полиции в порте Майдзуру, чтобы ему показа­ли карты портов, планы военных кораблей и другую информа­цию. Однако оба гражданина, «помня об интересах империи, пе­редали лишь незначимые сведения». Никаких военных секретов Такахаси получить не смог.

Эти данные указывают на то, что двое упомянутых участни­ков следствия тесно сотрудничали с японской полицией и пере­дали Такахаси и Русину только то, что японский флот желал со­общить русскому флоту в качестве дезинформации. Такахаси заявил в суде, что «когда-то сам сотрудничал с офицерами япон­ской полиции и старался действовать в интересах империи» и что «он не имел злого намерения, в котором его обвиняют». В то же время не было сомнений в его верности русским. Именно поэто­му за ним пристально наблюдала и манипулировала его дейст­виями японская полиция.

Арест Такахаси стал большим потрясением для Русской пра­вославной церкви в Японии и ее главы священника Николая^[1364]. Русин объяснял в приложении к финансовому отчету, что Така­хаси был предан своему делу и был крайне полезен на протяже­нии всех долгих лет службы. Русин считал своим долгом выпла­тить причитавшиеся ему 500 йен и впоследствии попросил

французского банкира пересылать жене Такахаси 40 йен ежеме- 127 сячно .

Русин уехал из Японии 3 (16) февраля 1904 года. Во время войны он занимал должность начальника морской обороны в главном штабе Маньчжурской армии. Летом 1905 года в составе российской делегации он участвовал в мирной конференции в Портсмуте. После 1907 года он продолжил работу на высоких должностях в морских учреждениях, а в 1913 году занял пост на­чальника Морского генерального штаба - последнего в царской России.

Заключение

Константин Вогак, вероятно, может быть назван самым талант­ливым и влиятельным из русских военных агентов, работавших в Японии до вооруженного конфликта 1904-1905 годов. В начале 1903 года его оценки японских военных сил и общей ситуации на Дальнем Востоке были достаточно объективными и продуман­ными, чтобы завоевать уважение и сторонников в высших эше­лонах власти. Неслучайно, что император Николай II и «безобра- зовская клика» избрали Вогака архитектором своего «нового курса» на русском Дальнем Востоке. Однако мероприятия «ново­го курса», включавшие создание Дальневосточного наместниче­ства, умеренное укрепление вооруженных сил, а также задачи по экономической экспансии в Маньчжурии, не смогли достигнуть желаемых результатов. В конечном итоге эти инициативы вызва­ли в Японии лишь новые опаски и подозрения, ставшие причиной роста агрессивных настроений. Безусловно, «новый курс» не мог предотвратить войну с Японией. Безобразов предложил заклю­чить русско-японский союз слишком поздно. По всей видимости, в формулировке этой идеи участвовал Вогак.

В то же время Александр Русин был, наверное, лучшим рус­ским военно-морским агентом в Японии. Он усердно работал вместе с помощником Такахаси Монсаку, чтобы заблаговременно

¹²⁷ РГА ВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 2486. Л. 195-195 об. После тюремного за­ключения Такахаси был нанят в 1907 году в качестве переводчика россий­ским консульством в Кобе. См.: Накамура К., Накамура Е. Никорайдо но жосеитати. С. 431.

предупредить своих начальников о военных приготовлениях японцев. В 1903 году он многократно сообщал Главному мор­скому штабу в Санкт-Петербурге и вице-адмиралу в Порт-Артуре о том, что Япония собирается отправить оккупационные войска в Корею. Слишком демонстративный характер подготовки казался ему подозрительным, но истинных планов японского флота - внезапной атаки на Порт-Артур без объявления войны - ему.не удалось выявить. Русин изменил свою точку зрения только 15 (28) января 1904 года, доложив о скором объявлении всеобщей мобилизации в Японии. Тем не менее Санкт-Петербург и Порт- Артур продолжали заниматься выбором уместной реакции на японскую оккупацию Кореи.

Говоря в целом, русские военные и военно-морские агенты проделали впечатляющий объем работ, но из-за противоречий органов власти, различных аналитических недоработок и зачас­тую недальновидных взглядов царского правительства и военных элит рапорты и донесения агентов не были в полной мере исполь­зованы для пользы Российской империи.