1998 Корейская война и Япония: политика Сталина*

Введение

Ставшее доступным в середине 1990-х гг. обширное собрание российских документов, относящихся к Корейской войне, откры­ло принципиально новые подходы к изучению её истории.

Уильям Стьюк недавно охарактеризовал войну в Корее как «суррогат третьей мировой войны»^[1083][1084], тогда как я назвал её «Севе­ро-Восточной Азиатской войной»^[1085]. Разумеется, Великобритания и Индия также были участницами; но страны Северо-Восточной Азии, судьбы которых вовлечённость в войну затронула в намно­го более глубокой и значительной степени, следует рассматри­вать как главных действующих лиц. Несомненно, в основной со­став участников входили Южная и Северная Корея, Соединённые Штаты Америки, Советский Союз и Китай, но важно не забыть

включить в этот список Тайвань, а также Японию. И именно Брюс Камингс впервые привлёк внимание к этим двум странам, на роль которых долгое время не обращалось внимания. Камингс сделал ряд интересных наблюдений об отношении к войне Тай­ваня. А в том, что касается Японии, он отметил, что среди причин озабоченности, которая выражалась Северной Кореей на пороге войны, наиболее часто упоминавшейся была «растущая озабочен­ность возрождением Японии и, в особенности, её экономически­ми и военными связями с режимом Ли»^[1086]. Цель настоящей статьи - расширить рамки наблюдений Камингса, детально рассмотрев роль японского фактора как одного из важных составляющих Ко­рейской войны^[1087].

В чём же выразилась вовлечённость Японии в войну? Как от­мечалось на протяжении длительного времени и как это было по­дытожено Рэйнхардом Дрифтом^[1088], Япония выступала в качестве тыловой базы для американских войск, извлекала значительные экономические выгоды из специальных заказов, размещавшихся армией США, а непосредственное участие в войне принимали тысячи японских моряков.

процессов, которые привели к этим неизмеримо важным догово­рам, в Японии редко соотносили с развитием военной ситуации в Корее. Названные выше проблемы касаются воздействия Корей­ской войны на Японию. Если же мы зададимся вопросом о воз­действии японского фактора на решения, которые принимались главными участниками войны, и, таким образом, о его воздейст­вии на ход самой войны, то обнаружим, что ответа у нас нет, и именно потому, что, в действительности, сам вопрос ещё никем не был поставлен.

В двух недавно опубликованных книгах^[1089] я сделал первую по­пытку задать некоторые из этих - так долго и неоправданно иг­норировавшихся - вопросов. В январе 1996 г. я принял участие в научной конференции «Новые данные о “холодной войне” в Азии», проходившей в Гонконге в рамках Международного про­екта истории «холодной войны» (МПИХВ), где выступил с док­ладом о Сталине и Коммунистической партии Японии (КПЯ), ис­пользуя новые данные открытых для исследователей российских документов^[1090]. Ознакомившись с работами МПИХВ и, более того, получив возможность детально изучить и другие, недавно став­шие доступными российские свидетельства о Корейской войне, полученные мной благодаря любезности руководства Проекта, я смог на более глубоком (по сравнению с тем, что было возможно ранее) уровне проанализировать меру вовлечённости Японии в войну. И в настоящей статье развиваются основные тезисы моих предыдущих работ благодаря возвращённым к жизни российским архивным источникам^[1091].

Азиатская политика Сталина и Коммунистическая партия Японии

Как следствие второй мировой войны, контроль над Северо­Восточной Азией осуществлялся на основе взаимного согласия между Соединёнными Штатами Америки и Советским Союзом.

Даже после начала «холодной войны» в Европе Сталин про­должал соблюдать эти общие принципы До какой степени всерь­ёз он стремился придерживаться послевоенных реалий в Северо­Восточной Азии, красноречиво подтверждает его отношение к КПЯ, что явствует из пополнения российских документов.

Когда в августе 1945 г. Советский Союз объявил войну Япо­нии, в эмиграции в Москве не находилось практически ни одного лидера КПЯ, поскольку почти все её крупные деятели были аре­стованы и погибли в тюрьмах уже в 30-е гт.^[1092] Член Исполкома

Коминтерна Нозака Санзо, действовавший под псевдонимом Окано Су суму, с 1939 г. работал в городе Яньань в Китае.

10 августа, на следующий день после того, как Советский Со­юз объявил Японии войну, Г. Димитров (в прошлом генеральный секретарь Исполкома Коминтерна) подал Сталину записку, в ко­торой привлёк его внимание к Нозаке и его группе в Яньань.

Нет никаких свидетельств того, что Сталин как-то отреагиро­вал на эту записку, однако известно, что после капитуляции Япо­нии Нозака на пути домой посетил Москву, где жила его жена Рё. 8 сентября вместе с тремя другими активистами Антивоенной ли­ги он вылетел из Яньань на американском военном самолёте. По­сле остановки в Чанчуне группа в начале октября прибыла в Мо­скву^[1094][1095]. Она была принята в ГРУ (Главном разведывательном управлении Красной Армии). Во время встречи с его руководите­лем Ф.Ф. Кузнецовым Нозака интересовался советской полити­кой в отношении Японии и получил «ориентировку в задачах, стоящих в данный период перед Компартией»страны .

Сообщая о встрече с Нозакой, Кузнецов послал памятную за­писку министру иностранных дел В.М. Молотову, а Молотов, в свою очередь, направил её Димитрову, который к тому времени успел также ознакомиться с сообщением советского представите­ля из Токио о его встрече с высшим руководителем КПЯ Токудой Кюити.

Токуда, просидевший в тюрьме 18 лет, был освобождён 10 ок­тября вместе с другими руководителями КПЯ и как раз собирался вернуться к политической деятельности. Непосредственно перед освобождением Токуда интенсивно допрашивался Джоном К. Эмер­

соном из Службы политических советников при ГШК/ВКСД. В своём докладе он цитирует показания Токуды: «Коммунисти­ческая партия Японии не должна быть никак связана с Советской Россией. Коммунистическая партия России настолько крупная партия, что если компартия Японии примкнёт к ней, то потеряет свою самостоятельность и независимость». Токуда утверждает, что, по его убеждению, опасно слишком зависеть от России и что если это случится, то Коммунистическая партия Японии будет ослаблена.

Несмотря на эти заявления, Токуда, находясь в тюрьме, про­сил своих товарищей на свободе установить связь с советскими представителями, а вскоре после освобождения ему удалось встретиться с советским сотрудником по фамилии Воронов. Оче­видно, Токуда говорил Воронову о своём стремлении быть в кур­се советской политики в отношении Японии, а также получать из Москвы указания, как вести себя с оккупационными властями Соединённых Штатов.

Димитров, который не располагал полученной из первых рук информацией о Токуде, предложил Молотову сначала на месте поинтересоваться надёжностью этого человека, а в случае поло­жительного ответа, настоятельно рекомендовать Токуде отка­заться от сотрудничества с американской контрразведкой^[1097]. Ди­митров участвовал в устройстве судьбы группы Нозаки (которого, в отличие от Токуды, он давно уже знал и с которым вместе работал), содействуя их возвращению в Японию, чтобы через эту группу осуществлять советскую поддержку КПЯ. При­мечательно, что, предлагая это, Димитров подчёркивал: связь с Нозакой должна поддерживаться «только через доверенного и подходящего работника НКГБ (Народного комитета государст­венной безопасности - В.Х.) или Разведывательного управления Красной Армии», но не через партийный канал^[1098].

Некоторые истолковывают это мнение Димитрова так, как если бы он вынашивал план склонить Нозаку стать советским аген­том^[1099], однако такая версия ошибочна. В действительности, содержание предложения Димитрова сводилось к тому, что от­ношения с КПЯ должны быть установлены через Нозаку совер­шенно секретно, не возбуждая подозрений американцев, едино­лично осуществлявших оккупацию Японии. В предлагаемом не было ничего экстраординарного. Если советские власти собира­лись установить тайные контакты с каким-либо лицом или орга­низацией на иностранной территории, то передавали дело в руки одной из названных Димитровым тайных служб.

Резонной выглядит догадка, что это предложение было приня­то Сталиным. На протяжении 4 лет, с 1946 по 1949 год, КПСС не поддерживала официальных отношений с КПЯ, а все связи меж­ду партиями осуществлялись тайно через контакты агентов ГРУ с Нозакой^[1100] Такое ведение дела указывает на осторожный подход, избранный Сталиным в отношении Японии, - осторожный в том смысле, что Сталин старался создать впечатление, что согласен с американской монополией на оккупацию Японии, и что Совет­ский Союз не стремится, манипулируя КПЯ, поставить под во­прос американскую гегемонию.

Что здесь нуждается в выяснении - так это политика, прово­дившаяся Нозакой, которая отличалась от позиции КПЯ в Япо­нии. Придерживаясь Тезиса Коминтерна 1932 г., партия призыва­ла к «свержению монархии», рассматривая это как основную задачу Японской революции. В то же время, действуя в соответ­ствии с изменившейся тактикой Коминтерна, который вместо со­циалистической революции ставил на первый план создание ан­тифашистских народных фронтов, Нозака вместе с Ямамотой призывал из Москвы своих соотечественников в Японии высту­пить против войны и сформировать народный фронт, противо­

стоящий фашистской военщине^[1101]. После того как он переместил­ся в Яньань, опыт его деятельности по формированию антивоен­ных настроений у японских военнопленных привёл его к новому взгляду на императорскую систему. Он обнаружил, что несмотря на сильную ненависть, которую солдаты испытывали к войне и военщине, они сохраняли в своём сердце глубокое уважение и почтение по отношению к императору. В сентябре 1944 г. Но- зака рассказал о своей новой политике в отношении император­ской системы Джону Сэвису из Государственного департамента США, который посетил Яньань в составе миссии Дикси: «За­ставьте нынешнего императора уйти в отставку, и если ему най­дется преемник, то принадлежащая ему по конституции власть должна быть урезана. Нынешнему императору никуда не уйти от известной личной ответственности за войну... Но пока что ниче­го нельзя сделать с существованием самого института импера­тора. Мы не верим, что японский народ готов полностью отка­заться от императора... (курсив оригинала. -ХЯ)»^[1102]

Это же мнение Нозака выразил и советским официальным ли­цам в Москве. Сопоставив воззрения Нозаки с документом, вы­пущенным Токудой и другими лидерами КПЯ в Токио, руково­дство КПСС пришло к выводу, что Нозака прав в своей оценке императорской системы^[1103]. В одной из записок о переговорах с Нозакой заместитель заведующего Отделом Международной Информации Центрального Комитета КПСС Б.Н. Пономарев со­общал, что у него сложилось впечатление о Нозаке как о зрелом государственном деятеле, которому присуща разумная оценка международной обстановки и правильное понимание основных стоящих перед КПЯ политических задач. «В беседах, - продол­жал Пономарев, - мы дали понять Окано, что Советский Союз заинтересован в том, чтобы Япония была демократической стра­ной, и хочет иметь с демократической Японией дружественные отношения. Это наше заявление Окано встретил с большим удов­летворением. Мы также указали на то, что вполне понимаем всю

трудность положения Японии, которая подпала сейчас под пяту американского империализма»^[1104].

Таким образом, советские руководители выразили свою го­товность поддержать КПЯ, если она какое-то время будет видеть свою цель в демократизации японского общества, ведя одновре­менно сложную игру с оккупационными войсками США. Оче­видно, эта точка зрения получила одобрение Сталина. Хотя это и не может быть доказано на основе архивных документов, кажется очень вероятным, что Нозака в это время всё же встретился со Сталиным, как это часто бывало с руководителями коммунисти­ческих партий, которые, находясь в эмиграции в Москве, совеща­лись со Сталиным перед возвращением домой^[1105]. А недавняя пуб­ликация КПЯ указывает на то, что встреча между Сталиным и Нозакой, действительно, имела место^[1106].

В то время советская политика в Корее была направлена на консолидацию опорного пункта в своей зоне оккупации в север­ной половине полуострова. Принципиальная позиция Сталина была ясно выражена в приказе, отданном 20 сентября 1945 г.: «В связи с занятием войсками Красной Армии Северной Кореи Ставка Верховного Главнокомандования приказывает руковод­ствоваться следующим:

1. На территории Северной Кореи советов и других органов Советской власти не создавать и советских порядков не вводить.

2. Содействовать установлению в Северной Корее буржуазно­демократической власти на базе широкого блока всех антияпон- ских демократических партий и организаций»^[1107].

Сталин стремился установить просоветское правительство в северной половине Кореи. Довольствуясь этим, он предоставил южную половину страны её судьбе, какой бы оборот она ни при­няла в будущем. И даже несмотря на то, что лидер южнокорей­ских коммунистов Пак Хон Ёнг просил поддержки у советских оккупационных сил в Пхеньяне для своей партии^[1108]’ Сталин, по­хоже, не был расположен вмешиваться и оказывать активную помощь развитию коммунистического движения на оккупиро­ванном США Юге.

Нозака получил и политическую поддержку, и финансовую помощь от советских коммунистов. Во время пребывания в Мо­скве он обратился с запросом о финансовой помощи КПЯ со сто­роны КПСС в размере 50.000 американских долларов, а Понома­рев и другие члены руководства предложили, чтобы Молотов проследил за тем, чтобы эта сумма была передана Нозаке в Ко­рее^[1109]. (Нозака и его группа возвратились в Японию через Корею в январе 1946 г.)

Нозаку, все 16 лет изгнания упорно боровшегося против япон­ского империализма; встречали как героя, немедленно по воз­вращении он стал вторым человеком в руководстве КПЯ после Токуды Кюити. Однако руководство партии только частично приняло его политическую программу, отклонив пункт о немед­ленном отречении от царствующего императора. Вслед за этим Нозака выдвинул умеренный курс достижения «мирной револю­ции» законными средствами, и эта линия, предполагавшая свора­чивание уже проводившейся партией деятельности, была принята как официальная политическая линия КПЯ. Такая политика, ори­ентированная на демократическую революцию законными сред­ствами в условиях американской оккупации, на практике означа­ла бы деятельность по демократизации Японии в сотрудничестве с оккупационными войсками США, путём создания обществен­ного давления «снизу»^[1110]. А при проведении такой политики заяв­

ления КПЯ о том, что она полностью независима и не поддержи­вает никаких прямых связей с КПСС, оборачивались в её пользу.

Тем не менее дружественные отношения между КПЯ и ГШК/ ВКСД были недолгими. Впервые разрыв произошёл в январе 1947 г., когда Главнокомандующий Союзных держав Дуглас Ма­картур запретил всеобщую забастовку занятых в общественном секторе, к которой призывала КПЯ. Впоследствии, на пресс- конференции 26 марта, представитель ГШК/ВКСД обрушился на КПЯ, охарактеризовав её как такого же опасного врага демокра­тии, как и нацизм, фашизм или возглавлявшийся Тодзио япон­ский шовинизм. 29 марта Нозака и третий человек в руководстве КПЯ - Ито Рицу ответили на вопросы корреспондента ТАСС’а (Телеграфное агенство Советского Союза). Комментируя нападки со стороны ГШК/ВКСД Ито утверждал: «В заявлении распро­страняется клевета не только на коммунистов, но и на комму­низм, как доктрину. Естественно, что в результате подобных за­явлений будет невозможно - и это при наличии “свободы” - защищать коммунизм, т. к. это может быть истолковано амери­канцами как выпад против штаба Макартура.

Всё это сводит на нет то некоторое сотрудничество в деле де­мократизации Японии, которое раньше существовало между компартией и штабом оккупационных войск.

Мы делаем и будем делать всё зависящее от нас, чтобы не вносить дальнейшего обострения во взаимоотношения с оккупан­тами. За истекшие полтора года оккупации и особенно после за­явления [Джорджа] Ачесона в мае 1946 г., японская компартия делала ряд уступок, желая не обострять отношения с оккупаци­онными властями. Однако сейчас мы подошли к пределу, когда дальнейшие уступки для партии невозможны...

Политбюро недавно разбирало эти вопросы и ещё раз под­твердило, что компартия Японии будет верна лозунгу мирного развития и завершения революции. Однако путей для такого раз­вития становится всё меньше и меньше, но в создавшейся обста­новке другого выбора мы не имеем»^[1111].

Таким образом, оба руководителя партии тайно проинформи­ровали Москву о намерении партии продолжать политику со­трудничества с оккупационными войсками США, несмотря на нападки на КПЯ со стороны ГШК/ВКСД. Иными словами, про­

цитированный выше отрывок показывает, что КПЯ продолжала сотрудничество с оккупационными войсками с одобрения Ста­лина.

Победа Китайской революции, изменения в советской политике по отношению к Японии и начало Корейской войны

Хорошо известно, что исход Китайской революции коренным об­разом изменил политический климат в Северо-Восточной Азии. К октябрю-ноябрю 1948 г. Народная армия Китая захватила всю Маньчжурию.

Соединённые Штаты незамедлительно отреагировали на из­менение положения в Китае. 9 октября 1948 г. они, воздержива­ясь от какого-либо прямого военного вмешательства в Китае, приняли документ Совета Национальной Безопасности NSC13/2, согласно которому демократизация в качестве приоритета окку­пационной политики в Японии уступала место ускоренному вос­становлению японской экономики^[1112]. В конце 1948 г. ГШК/ВКСД представили японскому правительству программу экономической стабилизации, состоявшую из 9 пунктов, а американский банкир Джозеф Додж, прибывший в Японию как специальный экономи­ческий советник ГШК/ВКСД, начал осуществление ряда мер жё­сткой экономии, известных под названием «плана Доджа» и при­званных ускорить восстановление японской промышленности. Эта переориентация оккупационной политики означала, что от­ныне ГШК/ВКСД вступает в открытую конфронтацию с КПЯ и профсоюзами. Совершенно явной стала необходимость контро­лировать и профсоюзы, и КПЯ (пользовавшуюся большим влия­нием среди их руководства) для того чтобы запретить забастовки в общественном секторе и для проведения принудительного со­кращения работников на Национальных железных дорогах.

В январе 1949 г. Советский Союз, официально признававший правительство Гоминьдана, тайно направил А.И. Микояна в штаб- квартиру Коммунистической партии Китая на встречу с Мао Цзэ­дуном и другими руководителями КПК. Когда в апреле 1949 г.

китайская Народно-освободительная армия перешла Янцзы и за­хватила Нанкин, Сталин наконец почувствовал необходимость изменить свою политику по отношению к Китаю. Однако на этом этапе начатое Сталиным изменение советской политики в отно­шении Китая не привело к соответствующим изменениям в поли­тике в отношении Японии и Кореи.

Что касается Северной Кореи, то в марте 1949 г. Ким Ир Сен и Пак Хон Ёнг во время визита в Москву выразили стремление си­лой объединить Северную и Южную Корею, однако их план не был поддержан Сталиным^[1113]. 12-14 августа, после того как 29 ию­ня завершился вывод американских войск из Южной Кореи, Ким и Пак провели переговоры с советским послом в Северной Корее Т. Штыковым, ясно сказав ему о своей готовности объединить Корею силой^[1114]. Когда впоследствии с ними обоими 12-13 сен­тября встречался временный поверенный в делах СССР в КНДР Г.Н. Тункин, то они подтвердили прежде высказанные взгляды. На этот раз Ким и Пак расценили вероятность прямого вмеша­тельства американских вооружённых сил как малую, выразив озабоченность, главным образом, возможной интервенцией со стороны вооружённых сил Японии. «В случае гражданской вой­ны в Корее, - утверждали оба лидера, - американцы... могут: прислать в помощь южанам японцев и китайцев [солдат Чан Кайши]; поддержать [Южную Корею] с моря и с воздуха» своими средствами^[1115]. Штыков возражал против этого, указывая в отчёте Сталину на то, что предлагаемое военное вторжение на Юг по­ставит Советский Союз в трудное положение^[1116].

24 сентября Политбюро ЦК КПСС постановило, что осущест­вление вторжения на Юг невозможно, поскольку Северная Корея ещё не готова к нему в военном и политическом отношении и «если военные действия начнутся по инициативе Севера и при­мут затяжной характер, то это может дать американцам повод ко

всякого рода вмешательствам в корейские дела». Тем самым, По­литбюро отвергло идею начать военное вторжение на Юг и вме­сто этого решило рекомендовать северокорейским коммунистам усилить там партизанские действия^[1117]. До конца 1949 г. Советский Союз не показывал признаков того, что отходит от прежней по­литики раздела Кореи между ним и Соединёнными Штатами Америки.

Тем временем в Японии правительство Либеральной партии Иосиды Сигэру приняло в мае 1949 г. план массового увольнения 267.300 человек, занятых в общественном секторе. Националь­ный профсоюз железнодорожных рабочих (НПЖР), который то­гда находился под сильным влиянием КПЯ, уступил уговорам руководства партии не начинать всеобщей забастовки, призван­ной помешать массовым увольнениям. В июле-августе 1949 г. произошла серия загадочных инцидентов, посеявших смятение в обществе и создавших неблагоприятную атмосферу вокруг рабо­чего движения; в свою очередь, НПЖР и другие профсоюзы на­чали сопротивление плану увольнений и потерпели катастрофи­ческое поражение. Это поражение означало также банкротство проводившейся КПЯ политики сотрудничества. Добившись три­умфальной победы, японское правительство и ГШК/ВКСД при­бегли к роспуску Лиги корейцев в Японии, или «Чорен (Choren)», которая рассматривалась ими как наиболее воинственно настро­енная и опасная из всех связанных с КПЯ организаций.

Объединяя корейцев, постоянных жителей Японии, «Чорен» являлась первой народной массовой организацией, которая была создана в послевоенной Японии значительно раньше, чем такие же организации самих японцев, и которая действовала под руко­водством корейских коммунистов - членов КПЯ. С 1948 г. «Чо­рен» открыто поддерживала Корейскую Народно-Демократичес­кую Республику. В 1949 г. организация насчитывала 360.000 членов, её лидер Ким Чонг Хэ был членом Политбюро КПЯ^[1118]. Обоснованным выглядит предположение, что «Чорен» поддер­живала непосредственный контакт с Пхеньяном.

Иосикава Мицусада, в то время директор Агентства специаль­ных расследований Министерства юстиции, направил 8 июля

1949 г. главе Административного отдела Управления правитель­ственных органов ГШК/ВКСД майору Дж. Нэйпиру доклад, в ко­тором есть наблюдения о «Чорен»: «В настоящее время, когда победа китайских коммунистов в Китае имеет тревожные послед­ствия в том, что касается так называемых “Красных освободи­тельных походов”, влияние которых чувствуется решительно на каждом пятачке Азиатского пространства, воздействие этой по­беды на положение в непосредственно граничащей с Китаем Ко­рее может быть еще более серьёзным. В частности, нынешняя си­туация в [sic] Южной Корее представляет собой, в известном смысле, настоящую гражданскую войну... и, хотя сейчас трудно себе представить, чтобы прямое вторжение войск Северной Ко­реи в Южную действительно послужило бы внезапным началом для гражданской войны, это не является чем-то абсолютно не представимым в будущем... И когда мы, помня о положении в обеих Кореях, наблюдаем за деятельностью корейцев в Японии и, в особенности, за теми из их многочисленных организаций, кото­рые связаны с Лигой корейцев, то кажется вероятным, что, пред­ставляя собой одно из крыльев коммунистического движения, они втайне выжидают возможности совершить революцию в на­шей стране, в соответствии с последними действиями [sic] Се­верной Кореи, и поддерживая негласные сношения с коммуни­стическими элементами в самой Японии... В этой ситуации можно предположить, что в будущем эти корейские элементы, и в особенности, упомянутые связанные с ними организации будут переходить ко всё более и более решительным действиям»^[1119].

И ГШК/ВКСД, и правительство Японии приняли трактовку Иосикавы, указывавшую на связь деятельности японской «Чо­рен» с ситуацией в Корее и акцентировавшую потенциально опасную роль, которую Лига может сыграть в стране. 8 сентября 1949 г. «Чорен» и Демократическая молодежная лига корейцев в Японии были распущены. 28 руководителей этих организаций, включая Ким Чонг Хэ, были уволены и лишены права работать в общественном секторе. И на этот раз КПЯ оказалась не в состоя­нии организовать какого-либо массового движения против раз­грома правительством корейских организаций в Японии.

Это унизительное поражение компартии в 1949 г. поставило её в настолько отчаянное положение, что, если бы она не реши­

лась на радикальный пересмотр своих взглядов на общественно­политическую ситуацию в целом, а также на выработку стратегии и тактики, которые могли бы быть использованы для овладения ситуацией, то перестала бы пользоваться каким-либо политиче­ским влиянием в обществе.

В конечном итоге, летом-осенью 1949 г. отношения между Советским Союзом и революционным Китаем претерпели драма­тические изменения. 1 июля Мао Цзэдун провозгласил свою по­литику «опоры на одну сторону» («lean to one side»), заявив о стремлении скрепить новыми союзническими узами отношения с Советским Союзом, а на следующий день Лю Шаоци как пред­ставитель революционного режима прибыл с визитом в Москву. Сталин выразил Лю сожаление, что проводил в прошлом оши­бочную политику в отношении Китая^[1120]. Возникновение Китай­ской Народной Республики было провозглашено 1 октября, после того, как 25 сентября Советский Союз сообщил миру, что облада­ет атомной бомбой. Решение Сталина признать и вступить в союз с революционным правительством Китая означало, что он также должен будет пересмотреть свою политику в других частях Севе­ро-Восточной Азии. Советская политика в отношении Японии начала претерпевать тонкие изменения.

8 октября Политбюро ЦК КПСС постановило сделать откры­тым процесс в Хабаровске над генералами и офицерами Квантун­ской армии, возглавлявшими 731-е армейское подразделение. Они обвинялись в том, что участвовали в подготовке бактериоло­гической войны^[1121]. Это решение было открытым вызовом Между­народному военному трибуналу по Дальнему Востоку, в котором совместно занимались этим «делом» независимые члены Союз­ных держав.

29 октября полковник К. Сеськин, возглавлявший японский отдел ГРУ Красной армии, составил - по всей вероятности, по распоряжению Сталина - секретную справку о Нозаке Санзо^[1122], которая должна была использоваться при пересмотре советской политики относительно Японии. Однако в этом отчёте Сеськин не опорочил деятельность Нозаки, оценив его утверждение о

мирной революции (относящееся к 1946 г.) как, в целом, прием­лемое, хотя оно и было «искажённо воспринято».

«Нозака старается получить от ЦК ВКП(б) подробную ин­формацию и материалы по всем основным политическим собы­тиям и о работе компартий других стран, - отмечал Сеськин. - Нозака поддерживает связь с одним из наших работников [аген­тов] в Токио и через него информирует нас о внутриполитиче­ском и экономическом положении Японии, о политике оккупаци­онных властей, о деятельности различных политических партий, в том числе и о работе КПЯ. Иногда Нозака сам и от имени По­литбюро ЦК КПЯ обращается к нашим представителям в Японии с рекомендациями и пожеланиями той или иной позиции Совет­ского правительства по отношению к Японии.»

Отчёт завершался следующей оценкой: «Нозака является од­ним из инициаторов перевода наиболее надежных коммунистов и целых организаций на нелегальное положение. Он же является и воспитателем коммунистов по основным принципам конспира­ции». Это суждение может служить возможным указанием о просьбе Сталина оценить способности Нозаки в том, что касалось перехода КПЯ к тайным действиям. Словом, Сеськин составил свой доклад, исходя из того, что следует продолжать поддержи­вать курс, проводимый Нозакой.

Напротив, внутри самой КПЯ ни Токуда, ни Нозака не видели никакой необходимости подвергать ревизии существующую по­литику партии. В датированной 26-м июня 1950 г. памятной за­писке А.Н. Мамина, младшего политического советника совет­ского представителя в Союзном совете для Японии, сообщалось о высказываниях Токуды и Нозаки советскому представителю Со­вета К.Н. Деревянко и одному из его помощников, когда те И ноября 1949 г. встретились с Токудой, Нозакой и Ито Рицу. При этой встрече первые «...решительно заявили, что американ­цы не посмеют запретить компартию, которая выросла в такую мощную организацию и пользуется огромным влиянием среди японского народа»^[1123].

Всё же верным кажется предположение, что в ноябре полити­ка Сталина в отношении Японии изменилась, поскольку ближе к концу ноября КПСС решительно отвергла секретный запрос КПЯ о предоставлении финансовой помощи. Комментируя этот запрос,

который Нозака прислал через Деревянко, возглавлявший Комис­сию КПСС по международной политике В.Г. Григорьян в памят­ной записке от 29 ноября поделился со Сталиным следующими соображениями: «Товарищ Деревянко сообщает из Токио о прось­бе члена Политбюро компартии Японии тов. Нозака оказать де­нежную помощь и выдать на текущие расходы ЦК КП Японии 500.000 иен. По сообщению тов. Деревянко деньги, переведённые на нужды КП Японии в ноябре 1948 года, израсходованы. Проект ответа тов. Деревянко прилагается. Прошу рассмотреть».

Приложенный проект ответа, который Разведывательное управление должно было отправить Деревянко в виде шифрован­ной телеграммы, гласил: «Для Вашего сведения сообщаем, что выдача денег на упоминаемые Вами текущие расходы признана нецелесообразной. Вы также не должны выдавать средств на эти цели из имеющихся в Вашем распоряжении сумм»^[1124].

То, что, отказывая КПЯ в финансовой помощи, Григорьян сам составил проект письма и послал его Сталину, ни с кем предва­рительно не консультируясь, указывает на уже принятое Стали­ным решение: в нынешнем положении и при позиции, занимае­мой КПЯ, ни она, ни Нозака больше не стоят того, чтобы их поддерживать.

1 декабря Политбюро назначило дату суда над военными пре­ступниками в Хабаровске, а 3 декабря оно направило инструкции Деревянко и Григорию Павлычеву «О нарушении принципов и невыполнении задач демократизации Японии»^[1125] с поручением осудить оккупационные власти Соединённых Штатов, а также японское правительство. Советский Союз начал изменять свою политику по отношению к Японии ещё до того, как китайский лидер нанёс свой визит в Москву.

Мао Цзэдун со свитой сопровождавших лиц выехал на поезде из Пекина 6 декабря 1949 г. и 16 декабря прибыл в Москву. В 18 часов в день прибытия у него состоялась встреча со Сталиным. Согласно недавно обнародованным протоколам встречи^[1126], Мао

выразил готовность заключить новый китайско-советский дого­вор о дружбе, союзе и взаимопомощи, но Сталин ответил, что предпочёл бы не менять существующий договор 1945 г., а напол­нить его новым содержанием в ходе практической реализации. Сталин на этом подходе настаивал, указывая, что договор был одобрен Соединёнными Штатами и Великобританией как часть Ялтинских соглашений, и что любые действия со стороны Совет­ского Союза по пересмотру этого договора позволят американ­цам и англичанам подвергнуть ревизии то, что было согласовано в Крыму, включая вопрос о принадлежности Курильских остро­вов. Принимая во внимание, что Сталин уже решил бросить вы­зов США в ответ на их способ управлению Японией, его упоми­нание Ялтинских соглашений следует рассматривать как игру - элемент дипломатического блефа.

П.Ф. Юдин, встречавшийся с Мао 31 марта 1956 г., записал, что председатель ЦК КП Китая сказал, будто после первых двух встреч Сталин отказался его видеть^[1127]. Но согласно телохраните­лю Мао - Вану Донгшингу, официальная встреча в верхах между Мао и Сталиным проходила 24 и 26 декабря и каждый раз дли­лась около 5 часов и, представляется, что за двумя последовала еще одна (27 декабря) встреча^[1128]. Хотя содержание того, что гово­рилось во время этих встреч, еще недоступно, не вызывает со­мнения, что в ходе их оба лидера обсуждали широкий круг во­просов, в том числе и об Азии, о положении внутри страны и о будущем месте Китая в Организации Объединённых Наций, ра­зумеется, о советской критике КПЯ, а также о развитии ситуации на Корейском полуострове. Очевидно, от имени КПСС Сталин поддержал вступительную речь Лю Шаоци на Пекинской конфе­ренции представителей Всемирной федерации профсоюзов и Азиатско-Тихоокеанских профсоюзов 16 ноября. Тем временем, 25 декабря, в Хабаровске начались слушания в военном трибуна­ле, призванном решить «дело» 731-го подразделения Квантун­ской армии, командование которой было усажено на скамью под­судимых. Приговор был объявлен 30 декабря.

Сдвиги в советской политике на Дальнем Востоке стали яв­ными после серии драматических шагов, предпринятых в начале 1950 г. Начать с того, что в номере «Правды» от 4 января привели

полный текст упомянутой выше речи Лю Шаоци 16 ноября 1949 г., а в ней Лю заявлял, что китайский путь вооружённой ре­волюции - «основной путь» в деле освобождения народов Азии, в том числе народов Японии и Кореи^[1129]. Сам факт, что орган ЦК КПСС опубликовал эту речь, свидетельствовал о советской под­держке вооружённой революции китайского типа. Вторым, ещё более поразительным шагом, явилось появление 6 января статьи Коминформа (которая на следующий день была перепечатана «Правдой»), критиковавшей умеренную линию КПЯ, в особенно­сти нападая на теорию мирной революции, отстаивавшуюся Но­закой Санзо, т. е. тем самым лидером КПЯ, о котором КПСС ко­гда-то была столь высокого мнения. Хотя статья появилась за подписью «Обозреватель», полагают, что её настоящим автором был сам Сталин. Статья наносила смертельный удар по тем не­двусмысленным заявлениям, с которыми КПЯ публично высту­пала с момента окончания второй мировой войны, а именно по её утверждениям, что она полностью независима от КПСС. Крити­куя курс КПЯ на мирную революцию, статья настаивала, чтобы партия выступила против американских оккупационных войск. Тем самым, отвергалось сотрудничество с ГШК/ВКСД, вторым центром опоры в политике КПЯ. В статье Нозаке ставили в вину то, что он назвал свою теорию мирной революции «натурализа­цией марксизма-ленинизма в японских условиях».

«Вся эта “натурализация” марксизма-ленинизма, - заявлялось в статье, - есть не более как японский вариант антимарксистской и антисоциалистической “теории” о мирном перерастании реак­ции в демократию и империализма - в социализм. “Теория” Но­зака есть теория приукрашивания империалистических оккупан­тов Японии, теория восхваления американского империализма, следовательно, она есть теория обмана японских народных масс»^[1130].

Что Мао Цзэдун приветствовал публикацию этой статьи, явст­вует из следующего отрывка телеграммы, посланной им 14 янва­ря 1950 г. из Москвы Ху Цяому в Пекин: «Наша партия должна поддержать критику Нозаки в органе Коминформа, а также выра­зить своё разочарование неспособностью Политбюро КПЯ при­нять эту критику и свою уверенность в том, что Коммунистиче­ская партия Японии предпримет соответствующие шаги для исправления ошибок Нозаки»^[1131].

Статья с критикой в адрес Нозаки и КПЯ безошибочно указы­вала на изменение политики Советского Союза по отношению к Японии, которое было следствием победы Китайской революции. В Пхеньяне это привлекло внимание Ким Ир Сена и Пак Хон Ёнга. Ким Ир Сен и другие северокорейские лидеры должны бы­ли рассуждать следующим образом: теперь, когда Советский Со­юз поменял свои взгляды в отношении Японии, он, по зрелому размышлению, также может по-иному отнестись и к нашему стремлению начать войну за воссоединение Кореи. А это значит, что настало время вновь обратиться к Сталину за согласием.

17 января 1950 г. Ким Ир Сен довёл до советского посла Т.Ф. Штыкова своё желание и нетерпение привести в действие план воссоединения военным путём, о чём Штыков сообщил в Москву. Приведя тот аргумент, что «теперь, когда завершилось объединение Китая, на очереди стоит освобождение южной части Кореи», Ким пояснил, что«сам он начать наступление не может потому, что он коммунист, человек дисциплинированный и ука­зания тов. Сталина для него являются законом», выразил желание посетить Москву и встретиться со Сталиным. Уже на этой ранней стадии подготовки Корейской войны у Кима обнаружилась ин­стинктивная наклонность стравливать для своей выгоды Совет­ский Союз и Китай. «Затем, - передавал Штыков, - он заявил, что если сейчас невозможно встретиться с тов. Сталиным, то он бу­дет стремиться встретиться с Мао Цзедуном, после его возвраще­ния из Москвы. Ким Ир Сен подчеркнул, что Мао Цзедун обещал ему после окончания войны в Китае оказать поддержку... Ким Ир Сен сказал, что у него есть и другие вопросы к Мао Цзедуну, в частности, вопрос о возможности создания восточного бюро Ко- минформа»^[1132].

Ким был хорошо осведомлен: то, какую форму примет вопрос о Восточном бюро Коминформа, находилось в центре тонкой ди­пломатической игры, которую вели между собой Китай и Совет­ский Союз, соревнуясь за лидерство в революционном движении в Азии. В мае 1949 г. идею создания такого бюро Мао Цзэдун высказал заместителю министра национальной обороны Север­

ной Кореи Ким Иру, которому Ким Ир Сен поручил нанести ви­зит Мао и попросить его после окончания гражданской войны в Китае передислоцировать в Северную Корею корейские части Народно-освободительной армии Китая. При этом Мао сказал Ким Иру, что получил письменные обращения от четырёх ком­мунистических партий Азии, в том числе - Бирмы, Малайи и Ин­докитая, в которых предлагалось создать «Информбюро компар­тий восточных стран». Согласно заключению Мао, в тот момент осуществлять это предложение было преждевременно, даже если это и стало бы необходимо в будущем. Достаточно интересно объяснялось, почему это преждевременно: Мао указывал, что КПК еще не установила контактов с коммунистическими пар­тиями Японии и Индонезии. В ответ на это, Ким Ир заявил, что северокорейское руководство вообще ещё не обсуждало этот во­прос^[1133]. Получив сообщение Ким Ира о его встрече с Мао, Ким Ир Сен должен был за выдвинутой идеей Мао увидеть его намерение поставить под вопрос доминирующее влияние Сталина.

Ким Ир Сен понял, что за критикой КПЯ Коминформом на самом деле стоит заявленное намерение КПСС отныне поставить революционное движение в Японии под свой прямой контроль. Если это так, рассуждал он, и если он окажет давление на КПСС, то советские коммунисты согласятся с северокорейским планом воссоединения Кореи; в противном случае, он присоединится к Мао Цзэдуну в том, что касается осуществления идеи Мао о Вос­точном бюро Коминформа.

Тем временем речь государственного секретаря США Дина Ачесона в Национальном клубе прессы 19 января, очевидно, про­извела впечатление на Сталина. Ответом Советского Союза на заявление госсекретаря послужило заявление А.Я. Вышинского, опубликованное в «Правде». Осуждая так называемую «линию обороны» Ачесона, как ни что иное, как «линию агрессии» про­

тив Филиппин и Окинавы, Вышинский выразительно подчеркнул «банкротство американской политики в Китае», не упомянув, что Южная Корея помещалась с внешней стороны «линии оборо­ны»^[1134]. Полное молчание Вышинского о Южной Корее может свидетельствовать о том огромном интересе, который советское руководство могло испытывать в связи с восприятием ситуации американским правительством. Глубоко обеспокоенные тем, что начало Ким Ир Сеном военных действий может вызвать амери­канское военное вмешательство, Сталин и другие советские ру­ководители должны были понять речь Ачесона так, как если бы вероятность американского вмешательства была, на самом деле, не столь велика, как им казалось. С другой стороны, руководство Северной Кореи, которое больше беспокоила не столько вероят­ность прямого американского вмешательства, сколько возмож­ность того, что на смену американским войскам будут присланы японские, по-видимому, не придало особого значения речи Ачесона.

На китайско-советских переговорах в верхах, возобновивших­ся 22 января вскоре после прибытия в Москву Чжоу Эньлая и других китайских руководителей, Сталин впервые признал, что существующий Китайско-советский договор стал «анахрониз­мом» и согласился начать переговоры о новом Договоре. Согла­шаясь с настоянием Мао о том, что новый Договор должен вклю­чить в себя пункт об обоюдной решимости Китая и Советского Союза предотвратить любое повторение японской военной агрес­сии, Сталин заметил: «У японцев остались кадры, и они непре­менно поднимут голову, особенно при условии продолжения американцами их нынешней политики». Для Сталина Япония была предметом беспокойства, как источник военной угрозы в буду­щем. Было решено, что о новом Договоре пройдут переговоры между Чжоу Эньлаем и В.М. Молотовым.

Сталин, спрошенный Мао о том, что стало с его прежним за­мечанием, будто изменение старого Договора пойдёт вразрез с решениями Ялтинской конференции, ответил: «Верно, идёт - ну и чёрт с ним! Раз мы стали на позицию изменения договоров, значит нужно идти до конца. Правда, это сопряжено с некоторы­ми неудобствами для нас, и нам придётся вести борьбу против американцев. Но мы уже с этим смирились»^[1135]. Из процитирован­

ного высказывания Сталина ясно, что он принял решение укреп­лять китайско-советский союз. Впоследствии, 30 января, Сталин лично дал ответ Штыкову, который ранее передавал ему просьбу Ким Ир Сена: «Я понимаю недовольство тов. Ким Ир Сена, но он должен понять, что такое большое дело в отношении Южной Ко­реи, которое он хочет предпринять, нуждается в большой подго­товке... Если он хочет побеседовать со мной по этому делу, то я всегда буду готов принять его и побеседовать с ним. Передайте всё это тов. Ким Ир Сену и скажите ему, что я готов помочь ему в этом деле»^[1136].

Разумеется, Ким Ир Сен с восторгом воспринял это сообще­ние Сталина, ибо, тем самым, практически полностью удовлетво­рялась его просьба. В этот момент Сталин очень быстро менял свою политику в отношении Японии и Кореи, готовясь полно­стью отбросить систему послевоенного американо-советского со­трудничества в Северо-Восточной Азии.

В известном смысле, оккупационные власти США положи­тельно восприняли критику КПЯ Коминформом, главным обра­зом, потому, что, вызвав полное замешательство, она привела к серьёзному конфликту в партии^[1137]. После существенных внутрен­них разногласий 22 марта ЦК КПЯ постановил согласиться с кри­тикой Коминформа и призвал своих членов к созданию «демо­кратического народного фронта», который будет вести борьбу совместно со всеми «миролюбивыми силами мира» против «ком­прадорского правительства Японии»^[1138].

Примерно в то же самое время Управление правительствен­ных органов ГШК/ВКСД подготовило доклад, озаглавленный «Коммунистическая партия Японии и её ставшие известными связи с советской миссией в Японии», составленный М. Учиямой, сотрудником Управления правительственных органов^[1139]. В отчёте

приводилась следующая информация о недавних событиях в ме­ждународном коммунистическом движении.

Во время пребывания Мао Цзэдуна в Москве было решено ор­ганизовать Дальневосточное бюро Коминформа, в котором на специальное Бюро «G» (G-Bureau) будет возложено руководство КПЯ через особый орган «G» Советской миссии в Японии. 16 февраля Бюро «G» и Комитет по созданию революционного фронта азиатского секретариата выпустили совместное извеще­ние, озаглавленное «Объединение революционных фронтов в Японии» и предписывавшее КПЯ создать объединённый фронт с живущими в Японии китайскими и корейскими коммунистами. В ответ на это предписание 24-25 февраля на горном курорте Ха- кон прошла встреча Комитета по подготовке организации совме­стного китайско-японского фронта, призванная обсудить вопрос об организации Объединённого фронта.

Этот отчёт был чистым вымыслом; основанным на документе, который был сфабрикован агентом Sempu (Ураган), работавшим на Бюро специальных расследований Агентства юстиции, кото­рое хотело запрета КПЯ^[1140].

Тем не менее, новая структура сотрудничества между комму­нистическими партиями Советского Союза, Китая, Северной Ко­реи и Японии, отдалённо напоминавшая то, что было придумано в отчёте Управления правительственных органов, начинала обре­тать реальные очертания. Хотя отчёт и основывался на выдуман­ных данных, но он позволил Макартуру быстро продвинуться к разгрому КПЯ. 2 мая он обнародовал заявление, в котором обви­нил компартию в том, что она, как нелегальная организация, показала свою истинную природу агента международного ком­мунистического революционного движения, действующего на­сильственными методами. 6-7 июня он потребовал, чтобы япон­ское правительство лишило работы в общественном секторе 24-х лидеров КПЯ и 17-и членов редакционного совета партийного органа «Акахата». Высшее руководство, включая Токуду, Нозаку и Ито, создав Временное главное руководство, ушло в подполье. Миямото Кэндзи (высший руководитель КПЯ с 1958 г. и до ухода в отставку в 1997 г.) и несколько других руководителей не под­

пали под действие этого постановления, а партия, в буквальном смысле, была расколота на части^[1141].

Как сообщалось, Ким Чон Хэ, постоянный житель Японии и влиятельный член ЦК КПЯ, который был лишён работы в 1949 г., 15 июня отбыл в Северную Корею, выехав из Сакаиминато в префектуре Тоттори. Под руководством Пак Ун Чола, сменивше­го Ким Чон Хэ, корейцы (члены КПЯ) 15-16 июня провели соб­рание, на котором приняли решение создать Демократический национальный фронт корейцев - жителей Японии. Собрание одобрило призывы фронта, и в их числе: « Немедленно положить конец приготовлениям японо-корейских поджигателей войны!» и «Выступим против всех форм войны, против превращения Япо­нии и Южной Кореи в военные базы и колонии, за сохранение мира!»^[1142].

Тем не менее, не представляется возможным узнать, какое влияние эти события в Японии оказали на приготовления Север­ной Кореи к войне, а также, как Ким Чон Хэ после своего прибы­тия в Пхеньян описывал Ким Ир Сену и Пак Хон Ёнгу положение в Японии.

Как же, в итоге, оценивали возможность вторжения японских войск Северная Корея и Китай? Эта оценка последовала, когда Ким Ир Сен и Пак Хон Ёнг в мае 1950 г. посетили Пекин. Мао Цзэдун спросил у них, что они думают о вероятности участия японских войск в войне в Корее. Ким Ир Сен ответил, что хотя он и рассматривает такой вариант как довольно маловероятный, но не может исключить возможности того, что Соединённые Штаты смогут мобилизовать от 20 до 30 тысяч японских солдат, однако, если эти войска и будут действительно посланы в Корею, то, по его мнению, это вряд ли скажется на исходе войны, поскольку в этом случае корейцы будут сражаться ещё более ожесточённо. Мао заявил, что хотя вероятность и невелика, но мобилизация та­ких сил может затянуть войну; но если это произойдёт, Китай пошлёт в Северную Корею собственные войска^[1143].

К этому времени Ким Ир Сен уже пересмотрел свою раннее высказанную оценку и пришёл к выводу: японская интервенция маловероятна, если не исключена вообще. Мао эту возможность

допускал ещё в меньшей степени, чем Ким... Можно сказать, что наконец оба лидера пришли к правильному пониманию реально­сти, ибо после уже происшедшего роспуска японских вооружён­ных сил возможности для прямого участия Японии в войне по­просту не было. Но поразительным различием во взглядах двух лидеров было то, что если Мао был озабочен возможной интер­венцией и участием в войне войск США, то Ким Ир Сен сверхоп­тимистически отвергал такую возможность.

Как оказалось на деле, именно американские, а не японские войска немедленно вмешались в войну после её начала 25 июня, а в это время ВКСД учредило программу перевооружения Японии, предложив японскому правительству сформировать состоящие из 75.000 человек Национальные полицейские резервные войска для поддержания законности и порядка в Японии, которая преврати­лась в критически важную базу снабжения военных операций США в Корее.

Начало переговоров о перемирии и советский бойкот Сан-Францисской мирной конференции

Несмотря на интервенцию войск США, Северо-корейская народ­ная армия (КНА) всей своей мощью обрушилась на Юг, оттеснив войска США и Южной Кореи в окрестности Пусан. Казалось Се­верная Корея добьётся успеха в объединении полуострова воен­ным путём. Но части КНА, линии снабжения которых чрезмерно удлинились, были рассечены десантной операцией Макартура в Инчхоне, а затем обращены в беспорядочное бегство. Продолжая двигаться на север, войска Южной Кореи и США пересекли 38-ю параллель и захватили Пхеньян. Теперь уже Южная Корея и США могли добиться объединения полуострова военным путём. Однако вступление 19 октября в войну отрядов китайских народ­ных добровольцев сделало это невозможным. К началу декабря китайские части вернули Пхеньян, заставив в беспорядке отсту­пить части Южной Кореи и США.

Тем временем к середине июля Советский Союз поддержал план Китая сосредоточить в Маньчжурии войска для их после­дующей мобилизации в Корею, если войска Соединённых Шта­

тов продвинутся дальше 38-й параллели, а также пообещал на этот случай обеспечить китайским сухопутным частям прикры­тие с воздуха силами советской авиации^[1144]. Когда создалась угро­за продвижения частей США и Южной Кореи к северу от 38-й параллели, Сталин удвоил усилия, чтобы убедить Мао послать китайские войска в Корею. Первый зашёл настолько далеко, что утверждал: если Соединённые Штаты приведут к эскалации кон­фликта, он не будет стараться избежать вовлечения в войну Со­ветского Союза как союзника Китая. «Если война неизбежна, - заявлял Сталин, - то пусть она будет теперь, а не через несколько лет, когда японский милитаризм будет восстановлен, как союзник США, и когда у США и Японии будет готовый плацдарм на кон­тиненте в виде лисымановской Кореи »^[1145].

В ходе китайско-советских переговоров относительно участия Китая в войне Мао поручил Чжоу, ведшему переговоры в Моск­ве, попытаться добиться от Советского Союза возможно больших уступок, заявляя, что Китай не склонен бросать свои войска в войну. В ответ на это Сталин предложил, что если Китай не мо­жет участвовать в войне, то основные части Северной Кореи должны быть выведены в Маньчжурию вместе с вооружением, частью личного состава и командованием, а раненные, ослаблен­ные и старые солдаты должны быть выведены в советскую си­бирскую провинцию Приморского края^[1146]. Это предложение было доведено до Северной Кореи как уже получившее одобрение Ки­тая. Однако, как представляется, его действительная цель была, по всей видимости, убедить Мао послать китайские войска в Ко­рею. На самом деле, как только Мао принял решение вступить в войну, Сталин немедленно отменил своё предложение^[1147]. Сталин

не только приветствовал вступление Китая в войну, но и испытал восхищение воинами китайских отрядов, сражавшихся на поле боя.

Что же касается событий в Японии, служившей важной базой снабжения американских войск во время Корейской войны, то Сталин был озадачен продолжавшимся разбродом и дезорганиза­цией в КПЯ^[1148]. Но когда Токуда и Нозака, соответственно в октябре и ноябре, изгнанные в Пекин, создали там Пекинское бюро КПЯ, Сталин, по-видимому, стал связывать свои надежды с этим бюро^[1149].

Проводя боевые действия в Корее, Соединённые Штаты, из­влекали выгоду для себя, осуществляя оккупацию Японии, - сво­бодно использовали её социальные, политические и экономиче­ские структуры в своих военных нуждах. В частности, когда они начали подготовку к заключению мирного договора с Японией, что было уже предусмотрено Союзными державами, то нашли необходимым разработать такие соглашения, которые даже после подписания договора оставляли бы в неприкосновенности амери­канские интересы, а именно право использовать военные базы в Японии, а также по-прежнему удерживать Окинаву под своим единоличным контролем. Для достижения этих целей следовало бы устранить от участия в мирной конференции Советский Союз и коммунистический Китай. С американской точки зрения, нужно было освободить Японию от обязательств уплаты репараций, чтобы не мешать восстановлению экономики, т. к. представля­лось желательным поддержать процесс её перевооружения.

Однако после вступления в игру Китая ситуация в Корее при­няла для Соединённых Штатов настолько тревожные и опасные очертания, что президент Трумэн всерьез задумывался о том, чтобы пустить в ход атомную бомбу. 30 декабря Макартур по­требовал, чтобы Вашингтон выбрал одно из двух: либо вывести американские войска из Кореи, бросив их на защиту Японии, либо

начать ограниченную войну на территории материкового Китая^[1150]. 4 января 1951 г. Сеул был вновь захвачен войсками Северной Ко­реи и Китая. В том же месяце, когда военные действия в Корее приняли для Соединённых Штатов особенно тяжёлый оборот, Джон Фостер Даллес вновь посетил Японию и оказал энергичное давление на премьер-министра Иосиду, вынуждая его согласить­ся с ускоренным перевооружением Японии и с предложенными американцами сроками заключения мирного договора. В Токио Даллес испытал давление со стороны посла Великобритании, а в Канберре - со стороны министра иностранных дел Австралии: оба настаивали, чтобы Соединённые Штаты уважали обязатель­ство, взятое ими перед Советским Союзом в Ялте^[1151]. Участвуя в Корейской войне, Великобритания и Австралия, тем не менее, никак не стремились к устранению Советского Союза от заклю­чения мирного договора с Японией. В результате, в составленном 1 марта «мартовском проекте» мирного договора с Японией Дал­лес предложил передать Курильские острова Советскому Союзу. Проект договора был составлен исходя из того, что Советский Союз будет одной из подписавших сторон, которой он должен был быть послан 23 марта^[1152], и, в то же время, он отражал амери­канское стремление отдалить друг от друга Советский Союз и Китай, поскольку только первый из них приглашался участвовать в мирной конференции.

В этой ситуации Сталин был занят оценкой ситуации с войной в Корее, стремясь найти способ предотвратить эскалацию войны Соединёнными Штатами, увеличить военную помощь Китаю и Северной Корее, правильно решить вопрос о мирном договоре с Японией и попытаться найти возможность для оживления дея­тельности КПЯ в Японии, и всё - в одно и то же время.

Войска Китая и Северной Кореи начали четвёртое наступле­ние 11 марта, но вскоре стало ясно, что оно не сможет прибли­зить войну к быстрому и победоносному концу. 2 марта Мао Цзэдун передал Сталину оценку ситуации, исходившую от Пэн Дэхуая, главнокомандующего Объединёнными китайско-северо­корейскими силами: «Ход последних военных операций на ко­рейском театре военных действий показал, что пока не будет раз­громлена большая часть вражеских войск, противник не уйдёт из Кореи, а для разгрома большей части войск противника требуется

определённое время. Поэтому возможно, что военные действия в Корее примут затяжной характер. Мы должны рассчитывать по меньшей мере на два года»^[1153].

Отвечая на новую просьбу Мао о привлечении советских во­енно-воздушных сил для прикрытия с воздуха, Сталин 3 марта сообщил Мао, что согласен с его оценкой военной ситуации и решил переправить две дивизии советских военно-воздушных сил из Аньдуна в Корею^[1154]. Однако по мере того, как войска Объ­единённых Наций разворачивали начатую 7 марта операцию «Потрошитель» («Ripper»), войска Китая и Северной Кореи были вынуждены оставить Сеул и были, к огорчению Сталина, оттес­нены назад, отойдя к концу марта к северу от 38-й параллели. Сталин должен был почувствовать облегчение, по крайней мере, после того, как Трумэн 11 апреля отстранил Макартура от долж­ности Главнокомандующего союзных держав, равно как и после заявления Трумэна днём позже. Пятое и, как первоначально предполагал Мао, «последнее наступление», призванное навсегда вытеснить войска США из Кореи^[1155], началось 22 апреля, но не достигло даже минимальной цели, заключавшейся в том, чтобы прорвать западный фронт, пересечь 38-ю параллель и замкнуть кольцо вокруг Сеула. Мало того, целая дивизия китайских народ­ных добровольцев была уничтожена в конце мая в результате контратаки частей США и Южной Кореи.

После ухода в подполье компартия Японии на Четвёртой на­циональной конференции, проходившей с 23 по 25 февраля, при­няла новую партийную линию на достижение революции насиль­ственным путём. В апреле Сталин пригласил посетить Москву лидеров основного течения в КПЯ, в их числе Токуду, Нозаку и Нисизаву Рюдзи, находившихся в эмиграции в Пекине, а также пребывавшего там представителя фракции меньшинства Хака­маду Сатоми. В поездке в Москву их сопровождали заведующий и заместитель заведующего Отдела международных связей Цен­трального Комитета КПК. Сталин настаивал, чтобы Токуда и другие представители основного течения в КПЯ проработали ре­золюцию Четвёртой национальной конференции КПЯ и разрабо­

тали новую партийную программу^[1156]. И желанию Сталина, и об­щим настроениям коммунистических партий Советского Союза и Китая отвечало воздействие на КПЯ с тем, чтобы она активизи­ровала антиамериканскую деятельность и нанесла по войскам США удар с тыла.

С другой стороны, к этому времени Сталин должен был уже осознать невозможность достичь исходную цель войны, а именно объединить Корею военным путём. Этим, по-видимому, объясня­ется то, что 2 мая, ещё до того, как завершилось пятое наступле­ние, он проинструктировал главного советского представителя при ООН Якова Малика с тем, чтобы установить контакт с аме­риканским представителем при ООН. Малик сообщил своему американскому партнеру, что существует много вопросов, вклю­чая Корейскую войну, которые оба правительства могут и долж­ны разрешить путём переговоров^[1157]. Сталин предпринял это по своей инициативе, без предварительных консультаций с китай­скими руководителями. На следующий день, 3 мая, был состав­лен совместный американо-английский проект мирного договора с Японией, по которому она должна была уступить Советскому Союзу свои права на территорию южной половины Сахалина и Курильских островов. Содержание этого проекта мирного дого­вора было немедленно сообщено Мао Цзэдуну.

6 мая Сталин послал в Пекин текст предполагаемого ответа на американские предложения по мирному договору с Японией, прося Мао согласиться с этим ответом. Предполагаемый ответ Сталина был сформулирован на основе следующих пяти пунктов: 1) отвергая сепаратные приготовления к мирному договору с Японией, Советский Союз считал необходимым, чтобы подго­товка договора велась совместно Соединёнными Штатами, Со­единённым Королевством, Советским Союзом и Китаем; 2) в мир­ном договоре должно было быть ясно заявлено о суверенных правах Китая на Тайвань; 3) Советский Союз отвергал передачу Окинавы, территории суверенной Японии, под американский контроль; 4) договором должны были накладываться явные огра­ничения на японский военный потенциал; и 5) Япония не должна была получить права вступать в какие-либо военные союзы, а

Оккупационные войска должны были оставаться в Японии не бо­лее года после заключения мирного договора^[1158]. Получив в этот же день, 7 мая, одобрение Мао^[1159], Советский Союз направил свой официальный ответ Соединённым Штатам. Согласно Статье 2 Китайско-советского договора о союзе, Советский Союз брал на себя обязательство не подписывать мирный договор с Японией иначе, как с «обоюдного согласия» и «совместно с другими Со­юзными державами», обещая, таким образом, воздерживаться от подписания любого мирного договора с Японией, который ис­ключал бы Китай^[1160]; тем более, он не мог предать Китай, когда тот вёл войну с Соединёнными Штатами. Сталин выбрал путь очень сложного дипломатического маневрирования, пытаясь начать пе­реговоры о перемирии в Корее, и в то же время оказывая проти­востояние ведшимся под диктовку американцев приготовлениям к сепаратному мирному договору с Японией.

Что касается заинтересованности Советского Союза в начале переговоров об урегулировании Корейской войны, то американ­ским политикам был послан в качестве сигнала номер газеты «Правда» от 19 мая, в котором говорилось о принятой 17 мая Се­натом США резолюции о прекращении огня в Корее. В свою оче­редь, Государственный департамент США попросил Джорджа Кеннана 31 мая тайно встретиться с Я. Маликом^[1161]. Эта тайная встреча была проведена также без ведома Мао Цзэдуна.

3 июня Ким Ир Сен посетил в Пекине Мао, чтобы оценить во­енную ситуацию после провала пятого наступления и обсудить стратегию в новых условиях. После этой встречи Мао сообщал Пэн Дэхуаю, что он и Ким решили не начинать какого-либо крупномасштабного контрнаступления на протяжении следую­щих 2-х месяцев, но подготовить (предположительно в августе) контроперацию под лозунгом «надёжного наступления и надеж­ной обороны»^[1162]. Очевидно, вопрос о перемирии на этой встрече не поднимался^[1163].

5 июня Мао отправил телеграмму Сталину, прося разрешения на то, чтобы Гао Ган, секретарь партийного комитета КПК Севе­ро-Восточной провинции, а также Ким Ир Сен посетили его в Москве: «В ходе ведения нами войны в Корее мы столкнулись с такими серьёзными вопросами, как финансовый вопрос, вопрос ведения военных действий непосредственно на фронте, вопрос опасности возможной высадки противником десанта на морском побережье в нашем тылу. Мы думаем на-днях послать на самолё­те в Москву тов. Гао Ган информировать Вас по выше-указанным вопросам и просить Вашего указания в деле разрешения этих важных вопросов. В настоящее время тов. Ким Ир Сен находится в Пекине. Он хочет поехать вместе с товарищем Гао Ган для об­суждения с Вами этих вопросов»^[1164]

Тем временем Малик 5 июня во второй раз встретился с Кен­наном, проинформировав его о том, что советское правительство желает начать переговоры о прекращении военных действий^[1165]. 7 июня в ответной телеграмме Мао Сталин лишь выразил согла­сие на предполагаемые визиты Гао Гана и Ким Ир Сена в Моск­ву, храня полное молчание о встрече Малика с Кеннаном^[1166]. 9 июня, два дня спустя, Мао послал Сталину ещё одну телеграмму, уточ­нявшую некоторые малозначительные детали. Телеграмма закан­чивалась следующими словами: «Вопросы о войне и мире, а так­же по приглашению в добровольческие войска советских советников тов. Гао Ган доложит Вам лично, поэтому здесь я не касаюсь их.»^[1167] Это можно интерпретировать как реакцию Мао на появившиеся в средствах информации сообщения о новых собы­тиях, связанных с «вопросом о войне и мире», а конкретнее, с во­просом о прекращении огня.

Гао Ган и Ким Ир Сен 13 июня встретились в Москве со Ста­линым. Хотя записи встречи и недоступны, но переводчик Ши Чжэ оставил её описание в своих мемуарах. После того, как его вкратце проинформировали о театре военных действий в Корее, Сталин обратился к прибывшим сразу с двумя вопросами: «Как вы думаете, что лучше? Считаете ли вы, что лучше немедленно остановить боевые действия, или следует продолжать сражаться, пока вы не сможете отодвинуть линию фронта и только тогда на­чинать переговоры о прекращении огня?» Ши Чжэ пишет, что от­веты Гао Гана и Ким Ир Сена были спутанными и не имели пря­мого отношения к делу. Добиваясь чёткого ответа, Сталин настаивал: «К чему конкретно сводятся ваши намерения, пожела­ния или требования?», объяснив затем, что «прекращение огня означает остановку военных действий на достаточно длинный период времени, но не означает вступления в фазу подготовки мира, ибо во время перемирия обе стороны всё ещё остаются в состоянии войны, война не окончена, и боевые действия могут возобновиться в любой момент». Выслушав объяснения Сталина, что перемирие не то же самое, что подготовка мира и заключение мирного договора, «...китайский и корейский руководитель отве­тили, что перемирие - это то, чего они хотят»^[1168]. Очевидно, Ста­лин их уговорил. Несомненно, хотя Ши Чжэ об этом не упомина­ет, Сталин должен был сказать обоим руководителям о контактах между Маликом и Кеннаном, а также о том, что Кеннан сказал Малику.

В тот же день, сообщая о состоявшейся встрече, Сталин от­правил телеграмму Мао. «Были поставлены три вопроса: Первое - о перемирии. Признали, что перемирие теперь выгодное дело. Второе - о военных советниках. Если они Вам очень нужны, то мы готовы удовлетворить Вас. Третье - о поставке вооружения для шестидесяти дивизий. С нашей стороны возражений не бу­дет.» В конце телеграммы Сталин возвращался к вопросу о пере­говорах по прекращению огня, сообщая Мао, что «...мы получи­ли сведения, что англо-американцы намерены в ближайшее время обратиться к Вам и к корейцам от имени шестнадцати воюющих против Кореи стран с предложением о перемирии. Но раньше, чем обратиться с этим предложением, они хотят произвести удар по Вашим войскам. Возможно, что это слухи, но вполне возмож­но и вероятно, что это не просто слухи, а соответствует действи­

тельности. Поэтому советуем держаться крепко в обороне и не пропустить вперёд противника» .

В ответе Мао Цзэдуна на телеграмму Сталина говорилось, в частности, следующее: «Относительно того, как ставить вопрос переговоров о перемирии, мы считаем нецелесообразным для Ко­реи и Китая выдвинуть самим этот вопрос сегодня, поскольку в ближайшие два месяца Корейская армия и Китайские доброволь­ческие войска должны занять оборонительную позицию. Лучше поступать таким образом: 1) Ждать, когда противник обратится. 2) Желательно, чтобы Советское правительство на основании за­явления Кэннана сделало бы запрос американскому правительст­ву о перемирии. Можно одновременно осуществлять указанное двумя способами, то есть, с одной стороны, советское правитель­ство делает запрос, а с другой, - если противник выдвигает во­прос о перемирии, то Корея и Китай выразят своё согласие на это. Что целесообразнее, просим Вас поделиться мнениями и раз­решить с тов. Филипповым [т. е. Сталиным]»^[1169][1170].

Это означает, что Мао предпочёл, хотя и сделав некоторые оговорки, последовать осторожным убеждениям Сталина.

Обеспечив согласие Китая и Северной Кореи, советское пра­вительство открыто взяло на себя инициативу, предложив начать переговоры о прекращении огня в Корее. 23 июня в своём высту­плении по внутренней радиосети ООН советский представитель при ООН Яков Малик намекнул на возможность достигнуть уре­гулирования в Корее путём переговоров. 29 июня Командующий войсками Объединённых наций в Корее Мэтью Б. Риджуэй в ре­чи, переданной по радио, предложил Китаю и Северной Корее, чтобы обе находящиеся в состоянии войны стороны начали пере­говоры о прекращении огня. Китай без промедления принял это предложение и под непосредственным руководством Мао Цзэду­на начал подготовку к переговорам^[1171].

В действительности, правительства Америки и Великобрита­нии уже 14 июня договорились о новом проекте мирного догово­ра с Японией, предусматривая, что Советского Союза не будет

среди подписывающих мирный договор, а также предложили, чтобы Япония отказалась от предъявления территориальных прав на Южный Сахалин и Курильские острова, не обусловливая при этом, что эти территории должны быть переданы Советскому Союзу^[1172]. 7 июля проект договора был доведен до сведения СССР^[1173]. После того, как СССР очень настойчиво предъявлял свои территориальные требования, он всё же пошел на то, чтобы эти требования не стали международно признанными, т. к. считал более важным сохранить верность союзу с Китаем даже ценой отказа от собственных территориальных претензий^[1174]. В этой си­туации 7 июля в Корее начались переговоры о перемирии.

Тем временем, Сталин трижды встречался с тремя лидерами основного течения в КПЯ, которых, как отмечалось выше, он в апреле пригласил в Москву. В ответ на настояние Сталина на их первой встрече, «перевести» резолюцию Четвёртой националь­ной конференции КПЯ в новую партийную программу, Токуда и два других руководителя подготовили проект партийной про­граммы и представили его Сталину во время их второй встречи, однако Сталин нашёл его неудовлетворительным. Во время третьей встречи Сталин продемонстрировал новый вариант про­екта, который он лично отредактировал и который был принят его собеседниками. На четвёртой встрече новый, отредактиро­ванный Сталиным проект программы пообещал поддержать и не принадлежавший к основному течению Хакамада, который также был приглашён на эту встречу. Согласно Н.Б. Адырхаеву, быв­шему переводчиком на этих четырёх встречах, все они прошли в течение полутора месяцев, в то время как, по воспоминаниям Ха­камады, встреча, на которой он присутствовал, произошла через четыре месяца после его приезда в Москву. Во всяком случае, Адырхаев согласен с тем, что лидеры японских коммунистов по­кинули Москву летом^[1175].

14 августа московское радио сообщило о статье, появившейся в органе Коминформа: в соответствии с договорённостью, дос­тигнутой в Москве между основным и оппозиционным течением в КПЯ, партии рекомендовалось урегулировать внутренние раз­ногласия, сплотившись на базе курса, принятого на Четвёртой национальной конференции^[1176]. Вслед за тем оппозиционеры из КПЯ выразили самокритику и присоединились к основному те­чению. Принадлежавший к этому течению Центральный Комитет КПЯ на собрании 18 19 августа одобрил присланный из Пекина новый проект программы и принял решение об объединении пар­тии^[1177]. В её новой программе, спустя два месяца единогласно приня­той на состоявшейся в подполье 16-17 октября Пятой национальной конференции КПЯ, правительство Иосиды характеризовалось «как ведущее дело к порабощению японского народа под ярмом американского империализма». Утверждая неизбежность «демо­кратической революции национального освобождения» ради свержения правительства Либеральной партии Иосиды, програм­ма призывала к её проведению насильственными средствами: «Ошибочно думать, что освобождения Японии и проведения в ней демократических реформ можно добиться мирным путем»^[1178].

Велась и подготовка к тому, чтобы превратить Сан-Фран­цисскую мирную конференцию в трибуну для политической аги­тации. 8 августа советское Министерство иностранных дел пред­ставило Сталину свой проект мирного договора с Японией. В отличие от англо-американского проекта договора, в преамбу­ле советского проекта прямо утверждалось, что, участвуя в пакте трёх держав «Оси» Япония «...предприняла агрессивную войну и тем самым вызвала состояние войны со всеми Союзными и Со­единёнными Державами и другими Объединёнными Нациями» и «на ней лежит ответственность за войну в Азии и на Тихом океа­не»^[1179]. Тем не менее, основываясь на своей оценке ситуации, Сталин предпочёл поручить советским делегатам во главе с А.А. Громыко

на мирной конференции не выносить в таком виде на рассмотре­ние этот проект, а, вместо этого, предложить поправки к амери­кано-британскому проекту договора^[1180]. Вскоре после открытия в начале сентября 1951 г. мирной конференции в Сан-Франциско руководитель советской делегации Громыко, действуя в духе по­лученных инструкций, попытался использовать конференцию ис­ключительно как платформу для политической пропаганды, а за­тем поспешил бойкотировать конференцию вместе с делегациями союзных Советскому Союзу стран.

Таким образом, поставив под свой контроль лидеров Китая и Северной Кореи, Сталин предпочёл приступить к переговорам о перемирии в Корее; однако в том, что касалось Японии, он отка­зался участвовать в заключении мирного договора, по отноше­нию к Соединённым Штатам он стал занимать всё более враж­дебную позицию, также рассчитывая на то, что революционная борьба КПЯ примет более наступательный и насильственный ха­рактер. В основе решения Сталина начать переговоры о переми­рии в Корее лежало его представление о том, что, приступив к переговорам, коммунистические силы могут продолжать воору­жённую борьбу, в чём он был недалек от мнения Китая. Он счи­тал, что переговоры застрахуют от дальнейшей эскалации войны, и в особенности, от распространения её на советскую террито­рию. Застраховав себя от этого, он, в то же время, намеревался раздувать революционное движение в Японии, которая была для военных действий тыловой базой, и, тем самым, атаковать войска США с тыла.