1990 Образ Великой Французской революции в ходе российской революции 1917 года*

Две революции

Французская революция XVIII в. и российская революция XX в. - две великие революции в мировой истории, имеющие к тому же общие черты. Уровень урбанизации накануне революции был примерно одинаков в обеих странах^[1039][1040].

анализ ограничивается взглядами и деятельностью большевиков, которые возглавили революцию и оказались правителями постре­волюционной России.

Якобинцы и жирондисты

В начале XX в. противоречия современного российского общест­ва породили различной силы социальные движения, в которых Российская социал-демократическая рабочая партия выступала как одна из ведущих сил. В 1903 г. II съезд РСДРП, который яв­лялся, по сути дела, учредительным, завершился расколом на две фракции: большевиков-ленинцев и меньшевиков-мартовцев. Ле­нин проанализировал значение этого события в своей работе «Шаг вперёд, два шага назад» (1904). Он сравнил эти две фрак­ции с двумя политическими группами во Французской рево­люции:

«Разделение на большинство и меньшинство есть прямое и неизбежное продолжение того разделения социал-демократии на революционную и оппортунистическую, на Гору и Жиронду, ко­торое не вчера только появилось...».

«Якобинец, неразрывно связанный с организацией пролета­риата, осознавшего свои классовые интересы, это и есть револю­ционный социал-демократ. Жирондист, тоскующий о профессорах, гимназистах, боящихся диктатуры пролетариата, вздыхающий об абсолютной ценности демократических требований, это и есть оппортунист».

«Реальным основанием страха перед заговорщичеством, блан­кизмом является не та или иная обнаружившаяся черта практиче­ского движения, а жирондистская робость буржуазного интелли­гента...»^[1041].

В русском революционном движении XIX в. под именем «якобинцы» была известна небольшая группа под руководством П.Г. Зайчневского. Ленин в годы жизни в Самаре познакомился с членом этой группы М.П. Ясневой. Эти русские «якобинцы» бы­ли сплошь бланкистами, стремившимися к обретению государст­венной власти революционным меньшинством^[1042]. Теперь пред­

ставляя как якобинскую позицию революционеров - социал-де­мократов, Ленин отстаивал новую идею революционной рабочей партии. Его аргументы базировались на идеях Плеханова.

Образы якобинцев и жирондистов для своей работы 1904 г. Ленин позаимствовал из статей Маркса и Энгельса 1848 г., опуб­ликованных в трёхтомном сборнике «Aus dem literarischen Nach- lass von Karl Marx, Friedrich Engels und Ferdinand Lassalle» (Из ли­тературного наследия Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Фердинанда Лассаля), вышедшем под редакцией Франца Мерин­га в Штутгарте в 1903 г.^[1043] В тот период Маркс и Энгельс сильно переоценивали якобинцев с их методом террора. Например, Маркс писал в 1848 г.: «Весь французский терроризм был не чем иным, как плебейским способом разделаться с врагами буржуазии, с аб­солютизмом, феодализмом и мещанством»^[1044].

Заимствуя этот образ у Маркса, Ленин пришёл к взгляду на якобинцев как на радикальных революционеров.

Ленинское преклонение перед якобинцами остро критиковал меньшевик Л.Д. Троцкий. Он достаточно хорошо знал француз­ский язык, чтобы прочитать сборник документов Олара по исто­рии якобинского клуба в Париже^[1045].

Троцкий считал, что поступательное движение истории долж­но было остановиться, чтобы якобинизм мог остаться у власти.

Чем дальше, тем больше давал о себе знать внутренний раскол среди наследников якобинцев. Революционное движение шло на спад. Вчерашние бескомпромиссные патриоты, якобинцы, начали колебаться. Сказывались центробежные, дезорганизующие силы. Поэтому, «закрепить момент высшего революционного подъёма путем “осадного положения”, определить межевую грань сталью гильотины - такую политическую тактику диктовал инстинкт по­литического самосохранения»^[1047].

До сих пор, кажется, Троцкий вёл речь о неестественной по­пытке якобинцев увековечить революционный дух. Но связывал это он только с буржуазными революциями. Причина заключа­лась в том, что якобинцы были утопистами и идеалистами, кото­рые «хотели республики равенства - на основе частной собствен­ности, республики разума и добродетели - в рамках классовой эксплуатации»^[1048]. Социал-демократы же, в отличие от них, - опти­мисты, материалисты и диалектики, верящие в «классовую силу революционного пролетариата»^[1049].

Хотя и якобинцы, и социал-демократы были не склонны к компромиссам, методы борьбы у них были различными: у яко­бинцев - гильотина, у социал-демократов - «идейно-политичес­кое изживание разногласий»^[1050].

В понимании Французской революции взгляд Троцкого был куда более проницательным, чем ленинский. Хотя Ленин ссылал­ся в 1905 г. на книги Жореса и Олара, сомнительно, чтобы он их действительно читал. В своей брошюре «Две тактики социал- демократии в демократической революции» он ссылался на всё ту же, уже упомянутую статью Маркса. Ленин утверждал, что большевики не собирались «обязательно подражать якобинцам 1793 года, перенимать их взгляды, программу, лозунги, способы действия». Что большевикам действительно хотелось, так это, подобно якобинцам, вдохновить народ, чтобы тот «разделался с монархией и аристократией “по-плебейски”, беспощадно унич­

тожая врагов свободы, подавляя силой их сопротивление...»^[1052]. В тот революционный год он неоднократно повторял, что не не­последовательная германская революция 1848 г., а именно фран­цузская революция 1789 г. должна быть для них примером. Од­нако содержание последней сводилось, по его мнению, лишь к установлению республики. Декларация о правах человека 1789 г. оставалась за пределами сферы его интересов.

Позднее, в 1913 г., Ленин внимательно прочитал четырёхтом­ный сборник переписки между Марксом и Энгельсом. Тогда он впервые столкнулся с критикой якобинцев поздними Марксом и Энгельсом. В частности, Энгельс писал 4 сентября 1870 г., что «террор - это большей частью бесполезные жестокости, совер­шаемые ради собственного успокоения людьми, которые сами испытывают страх»^[1053]. Читая этот абзац, Ленин записал на полях: «Террор =... мелкой буржуазии», трижды подчеркнул и поставил помету NB. Но я сомневаюсь, изменило ли это открытие его представление о Французской революции.

Террор

С падением монархии русская революция 1917 г. оказалась втя­нута в серьёзный процесс дезорганизации государства, начатый мировой войной.

Ленин вернулся в Россию после Февральской революции и сумел убедить свою партию отказаться от курса на условную под­держку Временного правительства. Он начал ревностно защи­

щать якобинцев, подчеркивая, что его партия, борющаяся за власть Советов, и есть «якобинцы XX века». «Историческое ве­личие настоящих якобинцев, якобинцев 1793 г., состояло в том, что они были “якобинцы с народом, с революционным большин­ством народа”»^[1055].

Но сначала Ленин заявил, что они не будут повторять террор. В июне 1917 г. он записал: «“Якобинцы” XX века не стали бы гильотинировать капиталистов - подражание хорошему образцу не есть копирование»^[1056].

Однако уже в сентябре Ленин настаивал на необходимости ак­тивной борьбы против грозящей катастрофы и напоминал: «...Великие буржуазные революционеры Франции, 125 лет тому назад, сделали свою революцию великой посредством террора против всех угнетателей, и помещиков и капиталистов»^[1057]. Нака­нуне Октябрьской революции он снова призвал отказаться от гильотины, перешагнуть этот рубеж: «Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильоти­ны. Гильотина только запугивала, только сламывала активное со­противление. Нам этого мало»^[1058][1059].

После Октября он заявил, что в гильотинах нет необходимо­сти. «Нас упрекают, что мы арестовываем. Да, мы арестовываем и сегодня мы арестовали директора Государственного банка. Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безо­ружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем приме­нять.

Но в действительности новое правительство большевиков не обладало столь большой силой. Кроме того, перед ним стояла сложная задача перестройки военного механизма государства в условиях мировой войны. Поэтому пример Французской револю­ции оказался более влиятельным. Уже в декабре Ленину припом­нилась критика Марксом и Энгельсом Парижской коммуны: «...Коммуна недостаточно энергично пользовалась своей воору­жённой силой для подавления сопротивления эксплуататоров»^[1060].

Именно якобинской диктатуре, а не Парижской коммуне надле­жало стать образцом власти для большевиков.

В то же время Троцкий, который примкнул к большевикам и стал одним из главных действующих лиц Октябрьской револю­ции, ничуть не колебался пугать террором сразу после захвата власти. В своих действиях он руководствовался образом Фран­цузской революции. 29 октября, выступая по поводу подавления восстания кадетов в Петрограде, он говорил: «Пленные являются для нас заложниками. Если нашим врагам доведётся брать наших пленных, то пусть знают: каждого рабочего и солдата мы будем обменивать на 5 юнкеров... Меры, которые применяются в борь­бе за защиту интересов народных масс, не нуждаются в оправда­ниях... Пусть знают наши враги: жизнь каждого рабочего, жизнь каждого солдата обойдётся им очень очень дорого»^[1061].

Это было первое открытое признание института заложничест­ва. А 2 декабря в связи с объявлением кадетской партии вне зако­на Троцкий заявил: «Мы сделали скромное начало, арестовав ка­детских главарей и приказав на местах взять их под надзор. Во время французской революции якобинцы более честных людей за сопротивление народу вели на гильотину. Мы никого не казнили и не собираемся казнить, но бывают минуты народного гнева, и кадеты сами набиваются на него. Они саботируют, срывают, вся­чески злостно усугубляют разруху, и никто из нас не возьмётся сказать, что народ, доведённый до крайности, откажется и от этой последней меры»^[1062].

Революционное правительство основало ЧК - чрезвычайный орган для подавления саботажа и контрреволюции. Учредитель­ное собрание, большинство которого находилось под влиянием эсеров, было распущено и запрещено. Последовали незаконные расправы над спекулянтами. После так называемого «восстания» левых эсеров 6 июля 1918 г. провинцию охватили мятежи, и ста­ли применяться массовые расстрелы их участников. Ленин лично отдал соответствующий приказ в телеграмме, разосланной на места. Он отверг критику террора, заявив, что «английские бур­жуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год»^[1063].

2 сентября после убийства двух видных большевиков и не­удавшейся попытки покушения на Ленина был объявлен «крас­

ный террор». Народный комиссар внутренних дел отдал приказ арестовать эсеров и взять ряд заложников из числа буржуазии и бывших царских офицеров. А с началом гражданской войны тер­рор, похоже, стал незаменимым средством борьбы. Образ Фран­цузской революции служил для оправдания террора.

И наоборот, критическое отношение к нынешнему террору сопровождалось критическим отношением к Робеспьеру и терро­ру Французской революции. Анархист П.А. Кропоткин был авто­ром нескольких томов о Французской революции. 17 сентября 1918 г. он послал Ленину письмо, в котором просил отменить «красный террор», аргументируя это тем, что «в 1794 году... тер­рористы Комитета общественной безопасности оказались мо­гильщиками народной революции»^[1064]. Народная революция опи­ралась в своей власти на секции в городах и народные общества в провинции. Однако милицейские силы «пожрали» секции, вверг­ли в террор Комитет общественной безопасности и открыли до­рогу реакции. Иной образ Французской революции сопровождал предложение иного пути для революции российской. Но в то время Ленин не пожелал ответить на это предложение.

Термидор

В конце 1920 г. - начале 1921 г., когда гражданская война против белой гвардии закончилась, Тамбовская губерния, бывшая цен­тром крестьянской революции, оказалась охваченной массовым крестьянским антисоветским восстанием, в ходе которого унич­тожались коммунисты. Тяжёлым ударом явилось и антикоммуни­стическое восстание моряков Кронштадта, ещё одного оплота ре­волюции. Ленин делал всё возможное, чтобы осуществить переход от системы продовольственной развёрстки к продоволь­ственному налогу. Эта идея, с которой Ленин выступил с трибу­ны X съезда партии в марте 1921 г., принадлежала Троцкому. Оба, и Ленин, и Троцкий, считали этот переход к НЭП’у «отступ­лением» и беспокоились по поводу опасностей, таившихся в та­ком варианте. Следует отметить, что в примечания к своей статье о продналоге Ленин дважды записал: «1794 versus 1921». Уделяя повышенное внимание «мелкобуржуазной стихии», он держал в

уме «модель» Французской революции. Что именно он имел в виду, становится ясным из следующего примечания: «“Терми­дор”? Трезво, может быть, да? Будет? Увидим»^[1065]. Рядовые боль­шевики, только пробудившиеся от грёз военного коммунизма, с отвращением взирали на чёрные рынки, расцветшие пышным цветом при НЭП’е, и крестьян, выгодно сбывающих излишки зерна.

Столь неожиданная перемена в политике большевиков тут же привлекла пристальное внимание эмигрантов. Меньшевик Ю. Мар­тов, расценивший ленинский НЭП как «программу бонапартист­ской военно-бюрократической диктатуры», предсказывал, что вслед за экономическим термидором последует новое 18 брюмера. Кадет П.Н. Милюков написал ряд статей, в которых сравнил про­цесс в России с термидорианским периодом Французской рево­люции^[1066]. Другой кадет, Н. Устрялов, опубликовал статью «Путь термидора», которая стала частью его статьи в сборнике «Смена вех». По мнению Устрялова, термидор «не есть революционная ликвидация революции», «путь термидора есть путь эволюции». «...Основным, определяющим моментом термидора явилось именно изменение общего стиля революционной Франции и обу­словленная им эволюция якобинизма в его “толпе”». Он делал позитивный вывод о том, что НЭП и есть термидор Российской революции. Ленин, который «более гибок и чуток, нежели Робес­пьер», начинает «“спуск на тормозах” от великой утопии к трез­вому учёту обновлённой действительности и служению ей...». «Революция спасается от собственных излишеств»^[1067].

Все эти аргументы уже сами по себе усиливали подозритель­ность Ленина. В августе 1921 г. он приказал распустить Комитет помощи голодающим, организованный представителями старой интеллигенции (среди которых был бывший министр Н.М. Киш­кин, А.В. Чаянов, В.Н. Фигнер)^[1068]. В феврале и марте следующего года он объявил, что «отступление закончено»^[1069] и дал инструк­ции наркому юстиции Д. Курскому по организации показатель­ных процессов в ряде городов с целью более эффективного по­давления «политических врагов Соввласти и агентов буржуазии

(в особенности меньшевиков и эсеров)»^[1070]. Эти инструкции нашли воплощение в процессе по делу эсеров, состоявшемся в июне 1922 г. Так, держа в уме образ Французской революции, Ленин продолжал бороться против опасности термидора.

В мае 1922 г., Ленина постиг удар, после которого он оказался частично парализованным и к работе смог вернуться лишь в но­ябре. Но теперь, заглянув в лицо смерти, он на многие вещи смотрел по-другому. Теперь НЭП не был для него отступлением. «Из России нэповской будет Россия социалистическая», - запи­сывает он. А в январе 1923 г. Ленин провозгласил: «Строй циви­лизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией - это есть строй социализма»^[1071]. Так первоначальный образ социализма, основанный на германской модели регулируе­мой военной экономики, был Лениным решительно пересмотрен. В качестве конкретной задачи он предложил культурную рево­люцию, призвав учиться буржуазной культуре.

Михаил Гефтер, один из оригинальных представителей совет­ской исторической мысли, однажды написал о произошедшей пе­ремене во взглядах Ленина в статье «Россия и Маркс»^[1072].

Гефтер обратил внимание на то, что все революции неизбежно сталкиваются со своими термидорами, и важным является то, как обратить этот «прорыв истории в новую норму, в новую повсе­дневность, в новый “консерватизм”»^[1073]. Если же «самотермидори- зация» не произошла, происходит «термидор». Гефтер обнаружил идею «самотермидоризации» в последних зафиксированных мыслях Ленина. Эта идея была выражена как «приостановка ре­волюции», «превращение революции в реформу» в другой статье Гефтера «Сталин умер вчера...»^[1074]. Правомерно сказать, что Геф­тер возродил идею Устрялова в наши дни.

Чтобы увидеть вещи в реальном свете, Ленин начал освобож­даться от образа Французской революции, главным образом, от

идеи перехода от якобинской диктатуры к термидору. В своём последнем высказывании о русской революции он цитирует На­полеона для объяснения своих действий: «Помнится, Наполеон писал: “On s’engage et puis... on voit”. В вольном русском перево­де это значит: “Сначала надо ввязаться в серьёзный бой, а там уже видно будет”»^[1075]. Это можно интерпретировать как выраже­ние его нового отношения к Французской революции.

Напротив, со временем становился всё более одержим обра­зом Французской революции Троцкий. В 1923 г., ещё при живом Ленине, он возглавил оппозицию в партии, среди членов которой образ термидора был особенно популярным. Российский иссле­дователь Тамара Кондратьева, живущая в Париже, назвала его «призраком термидора»^[1076].

Накануне XIV съезда партии в 1925 г. П. Залуцкий из фракции Зиновьева заговорил об угрозе термидора для партии^[1077]. Объеди­нённая оппозиция, шумно выступив против социализма в одной стране и против роста кулачества в деревне, была склонна оцени­вать весь НЭП как термидор. Она считала себя последовательни­цей Робеспьера, борющейся против термидорианцев в лице Ста­лина, Бухарина и K^o. Н. Бухарин, в котором левая оппозиция видела сердце термидора, с негодованием отверг подобную исто­рическую аналогию. Ему казалось, что якобинский мелкобуржу­азный террор был необходим, чтобы сокрушить феодальный ре­жим, и как только задача была выполнена, якобинцы должны были уступить в пользу крупного производства. Пролетариат же не только разрушает старый порядок, но и воплощает плановое крупное производство. Поэтому наша ситуация, говорил Буха­рин, несравнима с ситуацией буржуазной революции^[1078]. Аргумент Бухарина в 1926 г. был схож с аргументом Троцкого 1904 г.: оба проводили чёткую грань между буржуазной и пролетарской ре­волюциями. Оппозиционеров, однако, не смогли убедить эти догматические доводы. Как ни удивительно, но образ Француз­

ской революции оказался доминирующим в ходе дискуссии вто­рой половины 20-х гт., ставшей фатальной для судеб советского социализма.

В июне 1927 г. Троцкий был вызван в Президиум Централь­ной контрольной комиссии. Это было слушание «дела» о его ис­ключении из партии. Свою речь Троцкий полностью построил на исторических аналогиях. Гильотины и расстрелы, говорил он, имели совершенно разное значение на первом и на втором этапах революции. На первом этапе якобинцы - большевики того вре­мени - гильотинировали роялистов и жирондистов, а на втором этапе термидорианцы и бонапартисты начали ссылать и расстре­ливать левых якобинцев. Обращаясь к председателю Комиссии А. Сольцу, Троцкий сказал: «Мы все - старые революционеры. Но надо знать кого, по какой главе расстреливать. Когда мы рас­стреливали, то твёрдо знали, по какой главе. А вот сейчас, - ясно ли вы понимаете, товарищ Сольц, по какой главе собираетесь расстреливать? Я опасаюсь, товарищ Сольц, что вы собираетесь нас расстреливать по устряловской, т. е. термидорианской главе»^[1079].

Поскольку оппозиционеры были столь одержимы идеей борь­бы с термидором, они, будучи в ссылке, поддержали сталинскую «революцию сверху» и попытались, путём самокритики, войти в сталинскую систему. Сталин казался им лидером, преуспевшим в борьбе против правой оппозиции, являвшейся воплощением тер­мидора. Но у меня вызывает сомнение утверждение Т. Кондрать­евой, что левая оппозиция оказала влияние на отмену НЭП’а, за­клеймив его как термидор^[1080].

Только Троцкий, который был изгнан из страны и не имел времени на колебание, опубликовал в 1936 г. книгу под заголов­ком «Преданная революция», в которой развил свою концепцию «советского термидора». В соответствии с этой концепцией, «со­ветские бюрократы», благодаря поражению мировой революции, одержали победу над левой оппозицией и, найдя вождя в лице Сталина, завоевали партию. «Революция сверху» 1929 г. тоже была их работой. Тем не менее Троцкий соглашался, что суть со­ветского государства как государства рабочих оставалась неиз­менной^[1081]. Таким образом, он ревизовал свою концепцию тер­мидора.

Но в 1936 г., после того как на смену сталинской «революции сверху» пришёл процесс стабилизации, грянувший массовый террор поразил в первую очередь раскаявшихся левых оппози­ционеров, а позднее - раскаявшихся правых и часть сталинистов. Тогда стало ясно, что процесс русской революции очень отличал­ся от французской. Для Сталина последняя никогда не служила образцом.

Заключение

Революция есть человеческое деяние с большими затратами. Если насилие и диктатура являются необходимым злом, желательно свести их к минимуму, а затем избавиться от них как можно ско­рее, чтобы дать дорогу реформам. Прецедентом для русской ре­волюции была Великая французская революция. Если бы русские революционеры извлекли урок из этого прецедента, они могли бы вполне смягчить революционную диктатуру и сознательно осу­ществить переход к государству реформ. Но в эпоху мировых войн подобная попытка воплотилась лишь частично. Воспомина­ния о диктатуре 1793 г. и термидоре 1794 г. явились доминирую­щими в ходе русской революции. Для Декларации прав человека 1789 г. не осталось места. Теперь российский народ после 70 лет, отделяющих его от своей революции, миновав эпоху мировых войн, заново открывает для себя Французскую революцию и её Декларацию.