1988 Перестройка и переосмысление советской истории (1986-1988)[915]

Есть тяжкое заболевание - потеря памяти... Что же происходит, если подобное заболевание, вы­зываемое социальными и иными причинами ох­ватывает, общество в целом?

Там, где нарушена общественная память, там ме­сто всем другим общественным бедам и недугам.

От редакции. Исторический сборник «Память» (Вып. 1, Москва, 1976)

Перестройка и история

Брежневский режим, который можно назвать высшей и послед­ней стадией сталинской модели социализма, был режимом без исторической памяти, или режимом, основанным на запрете изу­чения исторического прошлого. С. Трапезников, возглавлявший в брежневское время сектор науки и высших учебных заведений ЦК КПСС, стоял на страже исторического мифа режима, не под­пуская историков к изучению сталинского периода и подавляя все попытки внести что-то новое в советскую историческую нау­ку. Историки В.П. Данилов, А. Некрич, М.Я. Гефтер, П.В. Воло­буев и К.Н. Тарновский подвергались несправедливым и клевет­ническим нападкам, в результате которых некоторые из них были

вынуждены оставить свой пост, а другие - прекратить разработку своей тематики^[916]. В разгар брежневского режима смелые голоса «раздались» со страниц неофициально изданного исторического сборника «Память», но, подвергшись репрессиям, авторы замол­чали. Лишь Рой Медведев, живя в Москве, ухитрился успешно публиковать книги за рубежом. Вероятно, историческая наука оказалась главной жертвой самодовольного обскурантизма, при­сущего брежневской системе.

Поэтому неудивительно, что Михаил Горбачёв, начав в 1986 г., после чернобыльской трагедии, перестройку^[917], первым делом снял печать запрета с исторического знания. Для того, чтобы люди по­чувствовали себя свободнее и стали более активными, необходи­мо было избавиться от наихудшего наследия предыдущих два­дцати лет брежневского правления.

Было понятно, что без исторической Памяти и реабилитации Правды народ не сможет восстановить свою этическую общность и стать полноправным участником исторического процесса. Правда и память стали ключевыми словами того времени.

Центральной темой переосмысливания истории стал стали­низм и феномен Сталина. Вопросов было множество, самые раз­ные интересы переплетались в этой теме. Но что было действи­тельно необходимо - это создание чёткой картины и глубокое осмысление той системы, которая возникла в результате сталин­ской «революции сверху» и которую перестройка должна была разрушить и заменить новой моделью общественного устройства. Советский Союз сегодня похож на об ветшалое здание, подле­жащее реконструкции, но всё ещё заселенное жильцами. Какую часть здания разрушить? Какую сохранить, чтобы спасти жиль­цов? Без ясного понимания сути системы грамотная реконструк­ция будет невозможна.

Наконец, насущно необходимым становится создание более правдоподобной, более убедительной, более полнокровной кар­

тины исторического прошлого. Без понимания национальной ис­тории ни одна нация не смогла бы осуществить такую предельно сложную задачу, как перестройка, явившаяся, по сути, мирным и демократическим вариантом «революции сверху», - нечто, до сих пор не виданное в русской и советской истории.

Один из первых «прорабов перестройки» Юрий Афанасьев писал в июне 1988 г.: «Конечно, путь, который открывается перед нами, - тяжёлый. Но если мы хотим действительно преобразовать наше общество, нам надо вступить на этот путь без колебаний: только новые исторические исследования, свободные от идеоло­гических догм, смогут помочь нам осмыслить во всей целостно­сти и огромности наше прошлое, действительно освободиться от сталинизма и воссоздать нашу общественную идентичность. Пе­рестройка и историческая наука друг другу необходимы»^[918].

Хотя в целом его статья носила противоречивый характер, с её заключительными словами о важности исторического переос­мысления не могли не согласиться все, кто поддерживал пере­стройку.

Я намерен проследить, как развивался процесс исторического переосмысления в СССР по этапам, и показать общую картину успехов, достигнутых советскими коллегами в этом направлении в 1986-1988 гг.

Первые признаки изменений

То, что в брежневское время история и историки подвергались гонениям, означало, что оставшиеся «официальные» историки являлись, по большей части, носителями консервативных взгля­дов. Поэтому вполне естественно, что первые камни должны бы­ли бросить историки-аутсайдеры.

Евгений Амбарцумов, заведующий сектором в Институте эко­номики мировой социалистической системы, 9 ноября 1986 г. опубликовал статью «Молодость революции» в газете «Москов­ские новости»^[919]. Он прямо указал на жестокость и трагедию Ок­

тябрьской революции, а также на жертвы времён культа личности Сталина. Однако читателей больше всего привлёк в его статье те­зис о «революции сверху», которую он охарактеризовал как отказ от НЭП’а и возвращение к военному коммунизму.

«Возродившаяся с отказом от нэпа мобилизационно-приказная система руководства, предполагающая только прямые (сверху вниз) и игнорирующая обратные (снизу вверх) связи, создала по­степенно питательную среду для бюрократии».

Эта система, действовавшая успешно во время войны, в по­слевоенных условиях начала терять свою эффективность. Рост антисоциальных и застойных явлений вынудил Коммунистиче­скую партию начать перестройку, что было равнозначно рево­люции.

Статья Амбарцумова вызвала сенсацию среди советских исто­риков и интеллигенции вообще. Однако руководители историче­ской науки были весьма далеки от подобного новаторства. Их статьи о задачах истории в условиях перестройки, которые поя­вились одна за другой в исторических журналах в конце года^[920], не производили впечатления на читателей. Лишь статья академика А.М. Самсонова, опубликованная в шестом номере «Истории СССР», представляла новые веяния. Критикуя распространённые «идеализацию, некритическое восприятие минувшего, забвение негативных фактов и явлений» истории, Самсонов признавал, что, по сравнению с писателями и публицистами, советские исто­рики не сделали почти ничего для исправления ситуации^[921].

В конце 1986 г. Юрий Афанасьев, в прошлом - член редколле­гии журнала «Коммунист» и специалист по современной фран­цузской историографии, был назначен ректором Московского ис­торико-архивного института. Речь нового ректора, содержавшая острую критику современной ситуации в исторической науке,

была опубликована И января 1987 г. в «Московских новостях»^[923]. Это был первый открытый вызов нового направления консерва­тивной академической элите.

«Состояние отечественной исторической науки по преимуще­ству я назвал бы именно застойным, отстающим во многом от со­временного мирового уровня». Одну из причин застоя он усмат­ривал в том, что «методологические поиски», развернувшиеся было в советской исторической науке во второй половине 60-х - начале 70-х гг., были «искусственно пресечены». Имелся в виду тогдашний сектор методологии истории, возглавляемый Михаи­лом Гефтером, наиболее пострадавший от вмешательства «бюро­кратов от науки», а также гонения на П.В. Волобуева, К.Н. Тар­новского и др. П.В. Волобуев, член-корреспондент Академии наук СССР и бывший директор Института истории СССР, сме­щённый со своего поста по указанию Трапезникова в 1974 г., тоже опубликовал в 1986 г. ряд статей, отвечающих духу перестройки. Источником вдохновения для нового мышления он избрал исто­рико-теоретический анализ категории выбора путей социального развития. Его книга по этой теме вышла в январе 1987 г.^[924] Воло­буев рассматривал выбранные Россией пути развития до и после Октябрьской революции и гражданской войны, уделив особое внимание положительной оценке НЭП’а. Вопрос о сталинизме ещё не стоял на повестке дня.

В этот момент Горбачёв сделал новый шаг вперёд в разруше­нии исторических табу. В январе 1987 г. был снят запрет с филь­ма Тенгиза Абуладзе «Покаяние» и разрешён его прокат в кино­театрах страны.

Здесь храм выступает символом Правды и Справедливости. Ответ на этот вопрос должны были дать историки.

Первый год перестройки

Поначалу лидирующую роль в новом осмыслении истории заня­ли не только кинематографисты, но и писатели, и публицисты. Осенью 1986 г. было опубликовано «Новое назначение» А. Бека, а уже в первой половине 1987 г. литературные журналы были за­полнены новой прозой: роман «Мужики и бабы» Бориса Можа­ева, «Белые одежды» Владимира Дудинцева, «Зубр» Даниила Гранина, пьеса «Брестский мир» Михаила Шатрова, «Дети Арба­та» Анатолия Рыбакова. Наибольший интерес публики вызвали романы Можаева и Рыбакова.

В центре повествования Бориса Можаева (его роман был опубликован в январском, февральском и мартовском номерах журнала «Дон»^[925]) - жизнь советской деревни в 1929 г., в так на­зываемый «Год великого перелома». Можаев рисует мрачную картину коллективизации сельского хозяйства, подлинных бедст­вий крестьян. Он поясняет, что в основе этой политики лежала троцкистская теория построения социализма, и Сталин, по его мнению, даже спас крестьян от её эксцессов, творимых воинст­вующими фанатиками, такими, как герой романа Игнат Сопронов.

Роман Рыбакова, повествующий о судьбах советских юношей и девушек, охватывает 1934 год, вплоть до убийства Кирова. По­следний, наряду со Сталиным, является одним из героев романа. Фактически впервые советские читатели следили за мыслями Сталина и за его душевным и психологическим состоянием. На­пример, Сталин говорит Кирову: «Политики всегда претендуют на власть. И чем больше они унижаются, тем больше надеются отомстить за свои унижения... Зиновьев считал Ленинград своей вотчиной...

Киров тогда не согласился со Сталиным и вскоре ему при­шлось осознать, какую ошибку совершила партия, не выполнив ленинского завещания. В Ленинграде была организована тайная кампания по дискредитации Кирова. Орджоникидзе не сумел спасти его, хотя и знал обо всём. Рыбаков показывает, что Сталин был, возможно, причастен к смерти Кирова.

Читающая публика приняла эти два романа с восторженным интересом. Научная интерпретация истории оказалась под угро­зой, и это не могло не волновать профессиональных историков. Так, открытие Можаевым связи между Троцким и насильствен­ной формой проведения коллективизации, повторенное многими, заставило В. Данилова вернуться к своей старой теме после 20 лет молчания.

В марте Афанасьев начал у себя в Институте цикл лекций на тему социальной памяти, пригласив выступить в нём историков- новаторов. Каждый четверг в главную аудиторию Института набивалось более 500 человек. Первым лектором стал В. Поли­карпов, который говорил о «забытых страницах и именах» в ис­тории Октябрьской революции и гражданской войны^[927]. За ним последовал В. Данилов, впервые выступивший перед публикой с докладом о коллективизации. Тарновский и Волобуев также были среди выступавших. Это был свободный форум историков-но­ваторов.

Призыв Афанасьева к обновлению исторической науки про­звучал официально со страниц газеты «Советская культура», опубликовавшей 21 марта интервью с историком^[928]. Открыто ука­зав на деструктивную роль, сыгранную в судьбе исторической науки С. Трапезниковым, он назвал имена историков, пострадав­ших из-за независимости взглядов. В частности, из забвения был возвращён Э.Н. Бурджалов, заместитель главного редактора жур­нала «Вопросы истории», осуждённый в марте 1957 г. за антиле- нинские взгляды. Лечение социальных недугов, говорил Афа­насьев, невозможно без освобождения исторической нации от бюрократических препон, но это непростая задача. Двадцать лет назад историческая мысль была остановлена, и существует опре­делённая группа людей, ответственных за этот «застой». Этих людей нужно знать, говорил Афанасьев, потому что их образ мысли и поведения и сегодня остался тем же. Затем он предло­жил серьёзно заняться исследованием комплекса проблем, свя­занных с культом личности Сталина, поскольку в советской ис­ториографии до сих пор не было исследований на эту тему, в то время как на Западе вышли сотни и тысячи работ. Это интервью стало декларацией борьбы прогрессивных историков с консерва­

тивным руководством исторической науки. Перестройка наконец началась и здесь.

Примерно в это время новые веяния донеслись и из стен Ин­ститута марксизма-ленинизма (ИМЛ) при ЦК КПСС, недавно возглавленного бывшим консультантом Горбачева Г.Л. Смир­новым. 29 апреля там состоялся «круглый стол», посвящённый проблемам истории партии^[929]. На нём выступили Тарновский, Афанасьев, Данилов, Волобуев и др. Председательствовал замес­титель директора ИМЛ В.В. Журавлёв. Печатный орган Институ­та, журнал «Вопросы истории КПСС», начал публикацию мате­риалов в духе нового мышления, хотя главным редактором его продолжал оставаться один из консерваторов - В.И. Касьяненко. Вместе с Министерством высшего и среднего специального обра­зования и издательством «Политиздат» ИМЛ объявил открытый конкурс на создание нового учебника по истории партии^[930].

Несмотря на все перемены вокруг, оплот консерватизма - ака­демический Институт истории СССР, возглавляемый ультра­консерватором С.С. Хромовым, оставался без движения^[931]. Одна­ко не замечать нового направления было уже невозможно. И кон­сервативные историки вступили в бой, сосредоточив огонь на Ю. Афанасьеве. В мае в «Московских новостях» было опублико­вано письмо четырёх профессоров, заведующих кафедрами исто­рии КПСС различных вузов, в котором они резко критиковали январское выступление Афанасьева^[932]. Позиция критиков была проста: тот, кто хочет ревизовать историю партии, неизбежно смыкается во взглядах с Троцким. Обвинив Афанасьева в воз­можных симпатиях к Троцкому и троцкизму, авторы письма зая­вили в заключение, что «энергию исторического знания надо направлять... на воспитание у молодежи исторической ответст­венности и гордости за свою Родину, за её героическую историю и сегодняшний день». Этим людям перестройка была не нужна.

Первый контрвыпад произвёл убогое впечатление. Афанасьев опубликовал на него убедительный ответ в том же номере^[933], а че­

рез две недели «Московские новости» напечатали сразу пять писем, три из которых солидаризировались с Афанасьевым и два - с его оппонентами^[934]. Решительный шаг сделал и Ф. Ваганов, бывший консультант С. Трапезникова, стоявший за четырьмя профессорами. 4 июля он опубликовал в «Советской культуре» собственную критическую статью (совместно с ещё одним авто­ром)^[935].

Основная мысль Ваганова состояла в том, что перестройка есть созидание, а не разрушение. Утверждение это, однако, явля­лось бессмысленным, так как без разрушения старого здания не­возможно было бы строить новое. В частности, Ваганов отрицал тот факт, что в начале 70-х гг. новое направление в исторической науке было задавлено. Новое направление он охарактеризовал как ревизионистскую тенденцию, подрывавшую устои советской историографии и коммунистической доктрины, проверенные не раз в дискуссиях и критике. Советская историческая наука не пе­реживала никакого застоя. Нужно лишь донести её достижения на фабрики и в колхозы. Позиция Ваганова была типичной для ортодоксальной советской элиты в тот период.

Сокрушительный ответный удар по Ваганову нанёс Поликар­пов, только что опубликовавший смелую статью о Ф.Ф. Расколь­никове в № 26 (27 июня) «Огонька». Раскольников, один из руко­водителей кронштадтских революционных матросов, в 1930-е гг. был советским послом в Болгарии и отказался вернуться домой по приказу Сталина. Он был объявлен «врагом народа» и умер в 1939 г. при загадочных обстоятельствах. В 1960-е гг. его реаби­литировали, но во времена Трапезникова на нём продолжала ле­жать тень позора. Поликарпов приводит в своей статье отрывки из «Открытого письма» Раскольникова Сталину: «Рано или позд­но советский народ посадит Вас на скамью подсудимых как пре­дателя социализма и революции, подлинного врага народа, орга­низатора голода и судебных подлогов»^[936]. Свою контратаку против Ваганова Поликарпов построил вокруг вопроса: что за дискуссии были в брежневский период? Это были судилища, на которых академическая элита, словно прокурор, выдвигала обви­нения во враждебных взглядах. Эти дискуссии «лысенковского типа» не заслуживали того, чтобы называться дискуссиями.

В 1976—1983 гг. подвергшиеся критике не имели возможности открыто ответить в журналах. Если забыть обо всём этом, то как же мы сможем осуществлять «демократизацию науки», - спра­шивал Поликарпов^[937]. В своё время, будучи членом редколлегии «Военно-исторического журнала», он сам подвергался опале и был уволен в 1967 г.^[938]

В июле были обнародованы факты о реабилитации ряда быв­ших «врагов народа», наиболее заметным из которых был троц­кист Н. Муралов^[939]. 16 июля «Московские новости» сообщили о реабилитации обвинённых по «делу» Трудовой крестьянской партии (в их числе были А.В. Чаянов и Н. Кондратьев)^[940]. Реаби­литация этих экономистов, связанная с ростом интереса к НЭП’у и кооперативам, привела к возрождению их теорий, посвящённых мелкому крестьянскому производству. Следующим кандидатом на реабилитацию должен был стать теоретик НЭП’а Н.И. Буха­рин. Об этом уже несколько месяцев говорили Шатров и Афа­насьев^[941].

В начале лета 1987 г. были сделаны новые шаги в осмыслении ancient regime. Первым оказался экономист Гавриил Попов. Он написал интересную статью по поводу романа А. Бека «Новое на­значение», главным героем которого был типичный сталинский бюрократ. В этой статье он ввёл понятие «административная сис­тема», имея в виду режим, установленный в СССР в ЗО-е гг. «В основе этой системы - централизация решений и пунктуаль­ное, неукоснительное, беззаветное исполнение директив Верха и особенно лично Сталина-Хозяина»^[942]. Берия был необходимым звеном этой Системы, поскольку «внутренняя логика Админист­ративной Системы требует подсистемы страха»^[943]. Хрущёв не по­нял сути этой Системы, когда полагал, что может решить все проблемы путём лишь искоренения культа личности.

Вторым автором, чья позиция заслуживает рассмотрения, был журналист Александр Бовин. Он опубликовал статью «Пе­рестройка и судьбы социализма» в газете «Известия» И июля

1987 г.^[944] Бовин писал, что после Октябрьской революции и нэ­повского эксперимента в СССР в ЗО-е гг. была построена модель новой социальной системы. Он сформулировал четыре основных признака этой модели, один из которых - «административно­командный метод управления социально-экономическими про­цессами». По мнению Бовина, эта система достигла предела сво­их возможностей в конце 50-х - начале 60-х гг., а затем они ока­зались исчерпанными. Таким образом, делал вывод Бовин, отход от прежней системы, её фундаментальная перестройка и создание новой системы является насущной исторической необходимо­стью, которая давным-давно назрела.

Статьи Попова и Бовина заложили основу для дальнейшего осмысления системы сталинизма. Однако в это же время всё бо­лее заметным становилось консервативное противодействие но­вому историческому мышлению. Новый поход консерваторов возглавил член Политбюро № 2 Егор Лигачёв. В июле он высту­пил в редакции газеты «Советская культура». В этой речи он подчеркнул, что подлинную ценность искусству придает единст­во партийной идеологии и художественных достоинств. Неиз­менными принципами культуры, искусства и образования, по Лигачёву, должны являться классовый характер, реализм и ком­мунистическая направленность^[945]. Несмотря на чрезмерную орто­доксальность и догматизм, Лигачёв, тем не менее, может быть, представлял взгляды некоторой части советского народа. Поэто­му критика лигачёвской позиции в статьях Горбачёва и Алексан­дра Яковлева, опубликованных в том же месяце, прозвучала едва заметно^[946].

Лигачёв продолжал отстаивать свою позицию. 26 августа на выступлении в г. Электросталь^[947] он говорил, что есть люди, кото­рые стремятся изо всех сил «дискредитировать процесс построе­ния социализма в СССР, представить его как цепь непрерывных ошибок», а подвиги народа заслонить «фактами необоснованных репрессий». Между тем, по мнению Лигачёва, в 30-е гг. страна

Вада Харуки вышла на второе место по объёму промышленного производства, осуществила коллективизацию сельского хозяйства «и достигла беспрецедентного уровня развития культуры, образования, лите­ратуры и искусства».

В то холодное лето 1987 г., после 17-летнего молчания, в СССР вновь зазвучал голос Михаила Гефтера, историка, руководителя сектора методологии истории Института всеобщей истории в 60-е гг., ставшего писателем-диссидентом в 70-е. Его интервью с предисловием Юрия Афанасьева было опубликовано в журнале «Век XX и мир», органе советского Комитета защиты мира. В нём Гефтер предостерегал против распространённого упроще­ния в оценке Сталина и сталинизма. Сталин был одним из зодчих страны, ставшей мировой державой^[948]. Проблема Сталина сущест­вует внутри нас, и мы не можем так легко от неё избавиться. Гефтер считал, что победе Сталина предшествовало поражение Ленина^[949]. 1923 г. и 1928 г. стали годами выбора, однако крт возможных альтернатив с каждым годом становился всё уже^[950]. Тем не менее возможность альтернативы оставалась даже в 1934 г. Гефтер от­дал должное попыткам Бухарина осуществить «антифашистскую гуманизацию сталинской системы первого издания»^[951], а период 1941-1942 гг. охарактеризовал как «стихийную десталиниза­цию». Возвращение Гефтера стало приятным сюрпризом для мо­лодых читателей, ранее не знакомых с ним. Однако для его быв­ших коллег, профессиональных историков, его образ мышления всё ещё оставался чуждым.

В условиях продолжающейся инертности исторической науки и углубляющегося раскола исторического сознания народа про­текала подготовка доклада Горбачёва, посвящённого 70-летию Октябрьской революции. Поскольку текст доклада предваритель­но должен был быть прочитан и одобрен членами Политбюро, он не мог не оказаться продуктом компромисса между Горбачёвым и Лигачёвым. Неслучайно, что на том же Пленуме ЦК, где ут­верждался текст доклада Горбачёва, против Лигачёва резко вы­ступил Ельцин.

Доклад Горбачёва^[952] представлял из себя смесь новых веяний и традиционных взглядов. Горбачёв высоко оценивал НЭП и

приводил слова Ленина о социализме как обществе «цивилизо­ванных кооператоров». Это показывало, что ему самому был ближе недогматический социализм. Что касается оппозиционной борьбы в партии в 20-е гг., то здесь Горбачёв, к сожалению, не сумел подняться выше традиционной критики Троцкого и избе­жать обычных для этого стереотипов. Заслуги Бухарина призна­вались им лишь на поприще борьбы с Троцким. О реабилитации в докладе речи не было, хотя и предусматривался пересмотр дел репрессированных. Курс на индустриализацию, принятый парти­ей в конце 20-х гг., Горбачев назвал единственно возможным.

Затем в докладе зазвучали новые ноты. Успехи индустриали­зации привели к распространению культа жёсткой централиза­ции. «Возникла административно-командная система партийно­государственного руководства страной, усиливался бюрокра­тизм...». Было «недопустимо» применять такой метод к реконст­рукции деревни. Эксцессы коллективизации были заклеймены как отход от ленинского курса в деревне. Тем не менее Горбачёв признал, что коллективизация привела к фундаментальным пере­менам в жизни крестьян. Положительные результаты, достигну­тые преступными методами, - это противоречие осталось без объяснения. Однако затем Горбачёв сделал ещё один шаг вперёд, заявив, что административно-командная система оказала влияние на всё общество и помешала росту социалистической демокра­тии. А отсутствие нужного уровня демократизации, по мысли Горбачёва, сделало возможным культ личности, беззакония, про­извол и репрессии 30-х гг. В отношении Великой Отечественной войны Горбачёв снова не пошёл дальше традиционных оценок, отметив заслуги Сталина как Главнокомандующего. Ответствен­ность последнего за первоначальные поражения была Горбачё­вым проигнорирована.

Итак, новое мышление и старые идеи были соединены в од­ном докладе. Это продемонстрировало официально признанный на тот момент уровень понимания истории. Д. Казутин в очеред­ном номере «Московских новостей» уверенно утверждал, что этот уровень будет превзойдён в ближайшем будущем⁵⁸. ^[953]

Лигачёвский период

Период с ноября 1987 г. до апреля 1988 г. может быть назван ли­гачёвским периодом. Это было странное время медленного отка­та перестройки назад. Человеком, стоящим у руля в то время был не Горбачёв, а Лигачёв. Интеллигенцию больше угнетал тот факт, что выступление Ельцина на Пленуме ЦК было засекречено, чем собственно факт его отставки. Где же гласность, если столь важ­ный документ не может быть опубликован в газетах? На фев­ральском пленуме ЦК основной доклад делал именно Лигачёв, посвятив его проблеме перестройки образования. Он выступил против тех, кто видел в истории лишь «цепь грехов и ошибок», отрицая «великие достижения прошлого и настоящего», и против тех, кто начал утверждать, что социализм так и не был постро­ен^[954]. Горбачёв на Пленуме выступил лишь в прениях, где отстаи­вал свою позицию в ответ на критику со стороны ревнителей официальной идеологии^[955].

Драма Шатрова «Дальше... дальше... дальше!», напечатанная в январском номере «Знамени», подверглась острой критике со стороны главного редактора газеты «Правда» Виктора Афанась­ева^[956] и ещё трёх авторов опубликованной в той же газете статьи^[957]. В. Журавлёв и В. Горбунов из ИМ Л поддержали антишатровскую кампанию в «Советской России»^[958]. В качестве героев своей пьесы Шатров представил исторические фигуры, в том числе Троцкого и Сталина. Вот примерный диалог, который ведут между собой действующие лица: «Троцкий: ...Я - солдат Мировой Револю­ции, без колебаний отдаю себя на суд потомков.

Единственно, чего не было и быть не могло никогда и что я с презрением отвергаю, - не было разведок, не было никаких кон­тактов со спецслужбами, кроме, пожалуй, одного-единствен- ного... (Помолчав). 20 августа 1940 года у себя в кабинете уда­

ром ледоруба по затылку я был смертельно ранен неким Джексо­ном, под именем которого действовал испанец Рамон Меркадер...

Сталин: ...Что касается нашего испанского товарища Рамона Меркадера, то его роль проста и понятна: он привел в исполнение приговор пролетарского суда.

Троцкий: Вы убили меня даже без видимости суда, Сталин!»^[959].

Совместная кампания против пьесы, которую вели «Правда» и ИМЛ, вызвала возмущение прогрессивных деятелей, однако «Правда» отказалась опубликовать коллективное письмо истори­ков в защиту Шатрова^[960].

Тем временем состоялась наконец долгожданная реабилита­ция Н. Бухарина. 6 февраля 1988 г. на первой странице «Правды» было опубликовано краткое сообщение о признании недействи­тельным приговора суда 1938 г. Однако никаких комментариев по этому поводу дано не было. Более того, на следующий день в «Правде» появилась статья, призывающая не делать сенсации из этого факта^[961]. Только «Труд» опубликовал статью, освещавшую некоторые ужасающие подробности процесса (например, неод­нократные репетиции)^[962][963].

Итак, тон официальных газет, таких как «Правда», целиком зависел от соотношения, баланса сил «наверху». Но гласность «внизу» не поддавалась контролю. Появилась плеяда новых авто­ров, которые предлагали различные взгляды на Сталина и ста­линизм.

Первым в этом ряду стоит отметить И. Клямкина и его статью «Какая дорога ведет к храму?» (название статьи взято из финаль­ной сцены фильма «Покаяние»). Клямкин видел основы стали­низма в русской исторической традиции. «На Западе вхождение в индустриальную эру сопровождалось ростом свободы. В России - ростом рабства». По мнению Клямкина, в России был «свой, самобытный, полуазиатский-полуевропейский капитализм, наса­ждённый царизмом, им опекаемый и без него чаще всего беспо­

мощный»^[964]. Сталинскую «революцию сверху» он считал неиз­бежной для России, так как «другого “проекта застройки” нашей улицы, способного конкурировать с коллективизацией, в ту пору не было»^[965]. Теперь - другое дело: «Эпохальный сдвиг произошёл прямо на наших глазах: Русь крестьянская окончательно исчезла, её сменила Русь городская»^[966]. В конечном счёте, процесс урбани­зации играет в истории решающую роль. Через семьдесят лет по­сле Октябрьской революции «мы переживаем совершенно новый этап не только советской, но и национальной и мировой исто­рии»^[967]. Клямкин таким образом объяснял, почему перестройка началась именно сейчас. Статья Клямкина вызвала целый взрыв самых разнообразных откликов. Историки, в целом, встретили негодованием его мнение об отсутствии альтернатив накануне коллективизации.

Вторым автором был директор Института военной истории Министерства обороны Д. Волкогонов, чья статья «Феномен Сталина» была опубликована 9 декабря в «Литературной газете». Большое внимание он уделил личным качествам Сталина. «Ста­лин смотрел на общество как на человеческий аквариум: всё в его власти... Разве, например, можно было даже мысленно допус­тить, что из семи членов Политбюро, избранных в мае 1924 года на XIII съезде ВКП(б), шестеро (все, кроме самого Сталина!) окажутся “врагами”!.. Сталин уничтожал “врагов”, а волны шли дальше и дальше... Это был трагический триумф злой силы». И как знать, продолжал Волкогонов, не была ли тайная, никогда не диагностированная душевная болезнь Сталина причиной его жестокости? Иначе трудно объяснить, почему он продолжал уничтожать лучших людей страны уже после того, как были уст­ранены его противники, и накануне тяжёлых испытаний^[968]. Легко критиковать Волкогонова за игнорирование системных факторов и социальных отношений, но советские люди должны знать больше и о Сталине-человеке. Как стало известно, эта статья яв­лялась частью будущей биографии Сталина, которую готовит Волкогонов.

Третья статья, представлявшая из себя полную версию интер­вью М. Гефтера о Сталине, была опубликована в январском но­

мере журнала Института международного рабочего движения^[969]. Уже сам заголовок статьи - «Сталин умер вчера...» - заключал в себе животрепещущий вопрос: умер ли Сталин лишь вчера и дей­ствительно ли он умер вчера?

Четвёртым в списке следует назвать целый ряд статей Л. Гор­дона и Э. Клопова, первая из которых появилась в № 2 журнала «Знание - сила»^[970]. Будучи хорошими историками, эти авторы продемонстрировали взвешенный и аргументированный анализ. В своей первой статье они доказали, что в конце 20-х гг. партий­ное руководство стояло перед выбором одного из двух вариантов социалистической реконструкции промышленности. Оба вариан­та: и сталинский (включавший форсированную индустриализа­цию и административно-командную систему) и более органиче­ский (основанный на принципах НЭП’а) вариант его оппонентов были одинаково возможны и реальны. Победил вариант Сталина, и это означало, что он более подходил к сложившейся ситуации. Авторы полагали, однако, что внимательный анализ последовав­ших затем процессов сможет показать ненадежность внешне без­условно практичного сталинского варианта.

Так началась дискуссия о Сталине и сталинизме. Уровень, за­данный докладом Горбачёва, оказался быстро преодолён. Это го­ворит о том, что лигачёвский контроль имел силу лишь в очень узкой области.

С этого момента, наконец, стали происходить реальные пере­мены в официальной исторической науке. 22 и 23 декабря 1987 г. состоялись выборы в Академию наук^[971]. По новым правилам, если кто-то из академиков переступал 70-летний рубеж, избирался но­вый член. В этот раз отделение истории АН СССР пополнилось шестью академиками и одиннадцатью членами-корреспонден­тами. Результаты не были особо впечатляющими, хотя не обош­лось без сюрпризов. Консервативная часть Отделения получила пополнение в лице Ю.С. Кукушкина (академик) и В.И. Касьяненко (член-корреспондент). Но также членами-корреспондентами были избраны такие уважаемые историки, как Н.Н. Болховитинов,

А.А. Фурсенко, Н.Н. Покровский, В.А. Шишкин и В.Н. Гращен­ков. Среди них особого внимания заслуживает фигура Покровско­го. В 1957 г. он был арестован, как член независимого марксист­ского кружка Краснопевцева и провёл шесть лет в заключении^[972]. Однако в то же время такой прогрессивный историк, как В.П. Да­нилов, не был избран, хотя его фамилия и фигурировала в списке.

После выборов все члены Отделения истории, академики и члены-корреспонденты, собрались для избрания вместо С.Л. Тих­винского нового секретаря-академика Отделения, но увы, не су­мели прийти к соглашению. Этот факт может быть истолкован, как проявление здоровых тенденций и как признак острой поле­мики, начавшейся в цитадели академического консерватизма и бюрократизма. После академических выборов во всех институтах состоялись показные выборы директоров. Сотрудники институ­тов избирали кандидатов на пост директора. Первый или второй кандидат по списку утверждался Отделением истории в качестве директора. Однако Президиум Академии наук мог аннулировать решение Отделения. В Институте истории СССР место ультра­консерватора С.С. Хромова занял А.П. Новосельцев, член-коррес­пондент АН и специалист по кавказскому феодализму. Кандида­тами на пост директора Института всемирной истории были А.О. Чубарьян и А.А. Искендеров. Выиграл первый, и его канди­датуру утвердило Отделение истории. В Институтах археологии и славяноведения и балканистики кандидаты, победившие на вы­борах, не были затем утверждены Отделением истории. Хотя данные выборы были скорее видимостью, чем выборами в пол­ном смысле слова, их можно считать первым шагом в процессе демократизации академических институтов. В 1966 г. партком Института истории, возглавляемый В.П. Даниловым и К.Н. Тар- новским, впервые предложил систему выборов директора^[973]. Од­нако вскоре после того, как они оставили свои партийные посты, их предложение было забыто. Теперь о нём вспомнили. Весной 1988 г. в академических институтах состоялись подлинные выбо­ры учёных советов, имевших право контролировать директоров.

Последнее (по времени, но не по значимости) изменение име­ло отношение к редакционной коллегии журнала «Вопросы исто­рии». Согласно новым правилам, редакторы академических жур­

налов не могли теперь оставаться на своём посту более десяти лет. Главный редактор «Истории СССР» И.Д. Ковальченко зани­мал этот пост более 15 лет. Сектор назначил на его место В. Бовыкина, но, как говорили, его кандидатуру не одобрил ЦК. Так что Ковальченко продолжал исполнять обязанности главного редактора, и журнал остался практически без изменений. Однако новые веяния, так или иначе, ощущались и здесь. Так в послед­нем номере 1987 г. была опубликована статья Е.Н. Городецкого, Г.З. Иоффе и др. «Э.Н. Бурджалов - историк Февральской рево­люции 1917 года»^[974]. Это была запоздавшая рецензия на замеча­тельную книгу Бурджалова, вышедшую в 1967 г. и совершенно проигнорированную советскими историческими журналами. Те­перь советские авторы цитировали письмо (от 25 февраля 1986 г.) группы японских, американских и английских историков, зани­мающихся темой Февральской революции, которое учёные, отда­вая дань заслугам Бурджалова, направили его вдове по случаю его смерти (31 декабря 1985 г.)^[975]. Но, с другой стороны, в том же номере журнала были опубликованы две рецензии на книгу И.К. Пантина, Е.Г. Плимака и В.Г. Хороса «Революционная тра­диция в России»^[976], (рецензии сопровождались суровыми крити­ческими замечаниями редакции)^[977] . Таким образом, этот журнал ещё ждал своей перестройки.

Главный редактор «Вопросов истории» В.Г. Трухановский, занимавший свой пост более четверти века (с 1961 г.), летом 1987 г. подал в отставку и оставил пост вакантным. Отделение истории АН назначило на его место А.А. Искендерова, члена- корреспондента АН СССР и специалиста по средневековой япон­ской истории и по новейшей истории. Это было удачное назначение. Новый главный редактор, готовый работать в духе перестройки, тут же назначил Волобуева и Данилова членами редколлегии^[978].

Первым номером, вышедшим под редакцией Искендерова, стал февральский выпуск журнала за 1988 г., который открылся ре­дакционной статьей «Перестройка и задачи журнала “Вопросы истории”».

«Не секрет, что период застоя привёл к заметному падению интереса читательской массы к современной научной литературе по истории». «Время, переживаемое нами, настоятельно требует решительного преодоления застойных и негативных явлений в исторической науке и глубокой её перестройки».

«На историческую науку в период застоя наложили отпечаток и объективные условия, в которых работали историки: жёсткое администрирование, догматический диктат, засилье конъюнк­турщины, навязывание неверных точек зрения, отсутствие твор­ческих дискуссий и т. д. Всё это отражалось и на содержании журнала “Вопросы истории”»^[979].

В этой редакционной статье были перечислены конкретные задачи, стоящие перед журналом, среди которых особо были вы­делены глубокий научный анализ культа личности Сталина и ис­следования по методологии истории. Следуя прогрессивным тра­дициям, журнал провозгласил свою патриотическую позицию, но без примеси национализма и шовинизма.

Приверженность новому курсу продемонстрировал «круглый стол» «Перестройка и историческая наука», который занял пер­вые пятьдесят три страницы следующего, мартовского, номера журнала. Впечатление было ошеломляющим. Декан историческо­го факультета Ленинградского государственного университета И.Я. Фроянов критиковал академика Б.А. Рыбакова. Е.В. Аниси­мов, тоже из Ленинграда, критиковал решение ЦК КПСС от 9 марта 1957 г. и выразил надежду, что статья о журнале «Вопро­сы истории» 1956 г. будет опубликована. Новый директор Инсти­тута истории СССР А.П. Новосельцев продолжил критику Рыба­кова. В.И. Старцев из Ленинграда присоединился к Анисимову в критике шовинистически настроенного исторического романиста В. Пикуля. Он также настаивал на необходимости изучения дея­тельности масонов в российской истории^[980]. Это была первая сво­бодная дискуссия историков на страницах советского историче­

ского журнала. Такого в «Вопросах истории» не было даже в 1956 г., несмотря на смелость его тогдашних издателей, Э.Н. Бурд- жалова и академика А.М. Панкратовой. Второй номер журнала, вышедший под новой редакцией, открыл абсолютно новую стра­ницу в истории советской исторической науки.

Что думала о ситуации февраля 1988 г. консервативная элита, считала ли она её в целом благоприятной или критической в смысле «теперь или никогда», мы, скорее всего, никогда не узнаем. Так или иначе, но они заняли линию активной обороны. 13 марта 1988 г. «Советская Россия» под заголовком «Не могу поступиться принципами» опубликовала открытое письмо преподавателя Ни­ны Андреевой^[981]. Оно начиналось с нападок на Шатрова и А. Рыбакова и с оправдания Сталина. Даже враги, такие как Чер­чилль и Де Голь, признавали величие и мудрость Сталина, писала Андреева. Для неё руководством для оценки деятельности Ста­лина по-прежнему оставалось постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствий» (1956).

Во второй части своего письма Андреева упоминает две опас­ные группы «фальшивых» сторонников перестройки: последова­телей «лево-либерального интеллектуального социализма» и «кре­стьянского социализма». К первым она отнесла большинство советской интеллигенции, включая советников и помощников из окружения Горбачёва, а ко вторым - так называемых «деревен­щиков», пишущих на сельскую тематику. Письмо заканчивалось призывом соблюдать верность принципам марксизма-ленинизма.

Письмо Нины Андреевой было опубликовано в одной из цен­тральных газет как раз накануне отъезда Горбачёва в Югославию и Яковлева - в Монголию. Их отсутствие наводило на мысль, что письмо является отражением директивы сверху. Ни одного голо­са протеста не прозвучало по поводу письма в других средствах массовой информации, за исключением небольшой колонки в «Московских новостях»^[982]. Более того, местные газеты начали пе­репечатывать его на своих страницах.

Горбачёв и Яковлев по возвращении оказались перед лицом свершившегося факта. Но, несмотря на упорное сопротивление со стороны Лигачёва, им удалось убедить членов Политбюро не

оставлять письмо Андреевой без внимания. 5 апреля в «Правде» была опубликована большая статья «Принципы Перестройки: ре­волюционный характер мышления в действии»^[983]. Это анонимная статья назвала письмо Андреевой «манифестом антиперестроеч­ных сил». Красной нитью через него проходят два тезиса: «Зачем вся эта перестройка и не слишком ли далеко мы зашли в вопросах демократизации и гласности?» Вывод статьи в «Правде» был од­нозначным: письмо, по сути, стремится опровергнуть партийные решения о Сталине и развести проблемы социализма и морали. А с точки зрения истории, «замолчать больные вопросы нашей истории ~ значит пренебречь правдой, неуважительно отнестись к памяти тех, кто оказался невинной жертвой беззакония и произ­вола. Правда одна».

Так Горбачёв одержал победу над Лигачёвым. Поскольку в этой борьбе центральной была проблема Сталина, её итог не мог не оказать глубокого воздействия на дальнейший ход историче­ских дискуссий.

Второе дыхание перестройки

Как написал в письме в газету «Советская культура» один чита­тель из Киева, статья в «Правде» «дала второе дыхание пере­стройке»^[984]. Творческая элита, обычно придерживающаяся кон­сервативных позиций, поспешила выступить с коллективными письмами в поддержку нового мышления. Один за другим твор­ческие союзы присягали на верность перестройке^[985]. 24 апреля с таким же письмом выступили в «Правде» десять академиков и восемь членов-корреспондентов из Отделения истории АН СССР^[986].

Отныне все газеты наперебой начали публиковать материалы «из спецхрана». 29 апреля в «Правде» были напечатаны воспо­минания военного прокурора, который пересматривал итоги про­

цесса Тухачевского и других генералов^[987]. Со страниц «Правды» предстала яркая картина, рисующая подробности механизма фаб­рикации фактов. 4 мая в «Литературной газете» была опублико­вана статья Аркадия Ваксберга о «делах» Мейерхольда, Кольцова и Бабеля, содержащая поразительные сведения^[988]. В апреле-июне впервые подверглось анализу «дело врачей»^[989], суд над Берией^[990], ждановщина^[991], дискуссия о языкознании с участием Сталина^[992], дело Рютина^[993]. Весной и летом были также опубликованы мемуа­ры Симонова о Сталине^[994] и Аджубея о Хрущёве^[995][996], вызвавшие ог­ромный интерес широкой публики.

Дискуссия о Сталине и сталинизме приобретала всё более свободный и широкий характер. Острая полемика разгорелась между учёными и писателями. Авторы, сгруппировавшиеся во­круг журнала «Наш современник», будучи, по большей части, консерваторами и националистами, ополчились на прогрессив­ных демократов. А. Кузьмин опубликовал в мартовском номере журнала статью «К какому храму ищем мы дорогу?». Он подверг критике Клямкина и Г. Попова, обвинив их в «европеизме», отсутствии патриотизма и антикрестьянских настроениях. «Пес­симизм И. Клямкина в отношении перспектив строительства со­циалистического общества в СССР всё-таки вытекает из троцки­стско-мартовского понимания социализма как чего-то заведомо чуждого национальным особенностям и несовместимого с 81 ними» .

Узконационалистические взгляды Кузьмина разделял Вадим Кожинов, опубликовавший в следующем, четвёртом, номере статью «Правда и истина». Но если Кузьмин критиковал роман Гранина «Зубр», Кожинов сосредоточил внимание на романе Рыбакова «Дети Арбата». Кожинов отверг точку зрения, что сталинский культ был типично российским явлением, выросшим на кресть­янской почве. Он оценивал культ вообще и 1937 год в частности как явление мирового революционного движения. «Культ Ста­лина - это вовсе не результат интриг его самого и каких-то со­мнительных подручных; это было в прямом смысле слова все­мирное явление, которое осуществлялось повсюду, от Мадрида до Шанхая»^[997]. Кожинов также настаивал, что людские потери 1937-1938 гг. были меньше, чем потери 1933 г. или 1918-1922 гг.^[998]Он намекнул, хотя и неявно, что гигантские потери двух преды­дущих периодов были кроме того жертвами революции и боль­шинство их составляли крестьяне. Статья демонстрировала анти­патию Кожинова к евреям, как к чуждым для России элементам.

Тем временем в противоположном лагере подверглась исто­рическому переосмыслению проблема военного коммунизма. В. Селюнин опубликовал в майском номере «Нового мира» ста­тью «Истоки», в которой подчеркнул, что «не голод толкнул к реквизициям, а скорее наоборот: массовые реквизиции имели своим следствием голод. Крестьянам предлагалось кормить стра­ну даром, без какой-либо выгоды для себя. На эти меры мужик отвечал в лучшем случае сокращением посевов, в худшем - обре­зом»^[999]. В этом контексте Селюнин упомянул антоновский мятеж и осудил метод внеэкономического принуждения. Корни военно­го коммунизма он видел в русской истории. Обратив внимание на сочетание факторов сильной авторитарной центральной власти и сельской общины, он цитирует книгу князя Львова, который ус­мотрел в советской системе реализацию славянофильского идеа­ла общинного социализма. Завершая, Селюнин предупредил, что «социальная инертность - оборотная сторона бюрократии»^[1000]. Его позиция была откровенно противоположной кожиновской.

М.П. Капустин опубликовал статью «От какого наследства мы отказываемся?» в журнале «Октябрь» (№ № 4-5). Он первым от­

крыто использовал термин «сталинизм» и противопоставлял «сталинизм» «ленинизму», обращая внимание на революцион­ность последнего. С точки зрения Капустина, сталинизм тем не менее является разновидностью социализма, это «грубый, казар­менный коммунизм»^[1001]. Брежневский режим он назвал «постста­линизмом», «суть его - в дальнейшем развитии бюрократическо­го авторитаризма с некоторыми поправками на время»^[1002].

Гордон и Клопов продолжили цикл своих статей в мартов­ском, апрельском и майском номерах журнала «Знание - сила». В последней статье они так оценивали сталинский режим: эле­менты подлинной социалистической социализации переплелись в нём с элементами простого механического огосударствления. Ре­зультатом быстрой экспансии государства и колхозной собствен­ности без параллельной демократизации стало огосударствление, на основе которого мог вырасти только «казарменный», автори­тарный социализм^[1003]. Мало подлинного социализма они видели в сталинском режиме.

Лидирующую позицию среди академических историков занял В.П. Данилов, опубликовавший целый ряд статей^[1004]. Его обзор дискуссий западных историков по поводу жертв голода 1933 г. в № 3 «Вопросов истории»^[1005] был первым существенным вкладом профессионала в дело установления исторической правды о стали­низме в новых условиях. Позиция Данилова была близка истори­кам «минималистской» школы, которые оценивали число жертв голода 1932-1933 гг. в три миллиона. Его точка зрения на ста­линскую «революцию сверху» была полностью отражена в статье «Феномен первых пятилеток», опубликованной в № 5 журнала «Горизонт». Данилов отмечал, что в конце 20-х гг. существовало не два, а три конкурирующих варианта дальнейшего развития. Первым был бухаринский вариант, вторым - вариант первого пя­тилетнего плана и третьим был реализованный сталинский вариант.

Данилов полагал, что можно и нужно было избрать второй ва­риант. Сталин исказил первоначальные цели первой пятилетки, т. е. второго варианта, который был таким образом необоснован­но отброшен. Чрезмерное форсирование массовой коллективиза­ции привело к голоду 1932-33 гг. и серьёзным трудностям во многих отраслях промышленности. В течение двух первых пяти­леток советский народ проделал огромную работу по строитель­ству социализма, но построил лишь сталинское самовластие. В этом заключалось «непримиримое противоречие»^[1006]. Данилов повторил мысль Амбарцумова, заявив, что на место НЭП’а при­шла административно-командная система управления. Таким об­разом, Данилов развил тезис Гордона и Клопова о двух альтерна­тивах и опроверг тезис Клямкина.

В июне, накануне XIX партийной конференции, внимание привлекли две дискуссии. 12 июня в газете «Московские ново­сти» были опубликованы мнения двух бывших диссидентов на тему «Сталин и сталинизм»^[1007]. И.Р. Шафаревич, математик, член- корреспондент АН СССР и один из авторов сборника под редак­цией Солженицына^[1008], выразил свою обеспокоенность и недо­вольство уровнем современной дискуссии о сталинизме. «Все эти попытки свести историческую трагедию к вопросу о преступле­ниях одной личности - не есть ли нежелание понять более глубо­ко её корни?». Шафаревич, представляясь христианином и не- марксистом, отметил статью Кожинова, дающую, на его взгляд, наиболее глубокий анализ проблемы. Вслед за Кожиновым он подчеркивал «глубокие всемирные корни сталинизма». Письмо Шафаревича было вызвано его критическом отношением к про­грессивным авторам и изданиям, включая «Московские новости».

Выступить оппонентом Шафаревича редакция попросила Роя Медведева. К тому времени он был уже популярным автором. 28 апреля в «Собеседнике» (еженедельное приложение к «Комсо­мольской правде») было напечатано большое интервью с ним^[1009], в котором Рой Медведев рассказал о собственном понимании проблемы сталинизма. Характерными чертами его позиции, впер­

вые заявленной в книге «Let History Judge» (Нью-Йорк, 1972), были признание наличия исторических альтернатив, особенно в конце 20-х гг., внимание к различиям между тремя вариантами первого пятилетнего плана и доводы в пользу существования в 1933-34 гг. «тайной оппозиции» Сталину.

В дискуссии с Шафаревичем Медведев, не возражая, в прин­ципе, против исходного тезиса своего оппонента, решительно от­вергал кожиновские аргументы антисемитского и шовинистиче­ского толка. Он отмечал, что Кожинов приписал все ужасы коллективизации одному человеку, еврею Якову Эпштейну-Яков­леву, занимавшему в 1929-34 гг. пост наркома земледелия. Здесь Медведев попал в точку. Однако следующий его выпад оказался неудачным. Медведев вспомнил старую книгу диссидента Шафа­ревича «Социализм как явление мировой истории» (Париж, 1977), в которой он якобы оценивал социализм как абсолютное зло, а сталинизм как одно из адекватных воплощений сущности социализма. На семьдесят первом году советской истории в Со­ветском Союзе не было единого взгляда на социализм. Уже был опубликован роман Замятина «Мы»^[1010] и готовился к публикации «1984» Джорджа Оруэлла^[1011]. В такой момент было бы несправед­ливо отстранять от дискуссии тех, кто полностью отвергал идею социализма, отталкиваясь от существующих моделей.

Вторую важную дискуссию начал Юрий Афанасьев. 17 июня он опубликовал в «Литературной России» статью «Перестройка и историческое знание»^[1012], которую начал с откровенного заявления о том, что в СССР социализм так и не был построен в том виде, как это мыслили в 20-е гг. Ленин и его «старая гвардия». Он счи­тал термин «казарменный социализм» подходящим для опреде­ления сталинизма. Он подчеркивал, что перестройка, хотя и есть «выбор, сделанный уже», никогда не была чем-то заранее данным и навсегда определённым. «Полифония голосов», разнообразие мнений поэтому являются насущно необходимыми. Затем Афа­насьев перечислил негативные тенденции, проявившиеся в исто­рической науке.

Однако эта часть его статьи была слабее и не соответствовала новой ситуации в процессе перестройки исторической науки. В качестве первой негативной тенденции Афанасьев отметил предубеждённое и неисторическое отношение к фигурам Троцкого, Зиновьева и Каменева. Вторая заключалась в двойст­венной оценке коллективизации. Среди примеров подобного от­ношения Афанасьев назвал статью В.П. Данилова, который, по его мнению, полагал, что несмотря на все ужасы, коллективиза­ция была логическим продолжением ленинского кооперативного плана. Здесь крылось досадное заблуждение. Данилов всегда вы­ступал против такого толкования. Конечно, в недавнем прошлом Данилов тяготел к выявлению плюсов и минусов коллективиза­ции, используя формулу «с одной стороны... с другой стороны...». Однако впоследствии Данилов, как и его коллеги-академики, на­чал искать иные, более реальные формулы объединения совет­ской истории. Таким образом, критика Афанасьева относилась ко вчерашнему дню исторической науки.

Третьим объектом критики Афанасьева стал Волкогонов и его восприятие сталинизма. «Многие, писал Афанасьев, хотели бы пожертвовать Сталиным во имя спасения сталинизма». Это было верно, но, как и предыдущее замечание, не соответствовало мо­менту. Дискуссии о сталинизме к тому времени приобрели более разнообразный характер и нуждались в более обстоятельной кри­тике.

Четвёртой негативной тенденцией, с точки зрения Афанась­ева, была ситуация с учебниками по истории. Он остро критико­вал Ю.С. Кукушкина и Б.А. Рыбакова, которые оправдывали сложившееся положение вещей. По мнению Афанасьева, в учеб­нике истории СССР для девятого класса невозможно найти ни одной нефальсифицированной страницы. «Нет, пожалуй, в мире страны, - писал он, - со столь фальсифицированной историей, как наша». Этот вопрос требовал обсуждения.

Важные положения содержала вторая половина статьи Афа­насьева. Марксизм-ленинизм он назвал догматически схоласти­ческой идеологией и призвал к «критическому переосмыслению марксизма, возвращению к истокам». Он утверждал, что три ис­точника марксизма относились все к XVIII-XIX вв. и сегодня недействительны. Источниками современного марксизма, по Афанасьеву, являются все «наиболее талантливые и мощные ин­теллектуальные направления современного мира при сохранении и углублении марксизмом своего, присущего ему своеобразия».

Среди таких он упомянул не только западный марксизм и его от­дельные проявления, типа Грамши или Франкфуртской школы, но и немарксистские социальные учения.

«Правда» поспешила выступить с протестом по поводу статьи Афанасьева. 25 июня на её страницах появилась статья «Вопросы историку»^[1013]. Её автором был некий Побиск Кузнецов (возможно, никому не известное имя было псевдонимом). Цитируя доклад Горбачёва, Кузнецов отрицал существование реальной альтерна­тивы сталинскому пути в конце 20-х гг. Для него советское обще­ство было, хотя и деформированным, но социализмом. Юрию Афанасьеву он адресовал вопрос: «Является ли общество, по­строенное в нашей стране, социалистическим или нет?».

Это случилось всего за четыре дня до партийной конферен­ции, подавляющее большинство делегатов которой были право­верными марксистами-ленинцами. Поэтому «Правда» сочла не­возможным оставить афанасьевский либерализм без ответа. Партийная конференция одобрила предложение Горбачёва о по­литической реформе. Это происходило в условиях беспрецедент­но свободной дискуссии, однако, когда Лигачёв напал на Ельци­на, делегаты приветствовали его аплодисментами. Безусловно, Горбачёв выиграл больше, но и линия Лигачёва приобрела види­мую поддержку, что несколько осложняло ситуацию. 9 июля, на­конец, было объявлено о партийной реабилитации Бухарина, Ры­кова и других^[1014]. Само решение было принято ещё 21 июня, накануне партийной конференции. ИМЛ выпустил сборник из­бранных произведений Бухарина^[1015]. Бухарин был официально возвращён в контекст истории партии.

22 июля «Литературная Россия» опубликовала отклики на ста­тью Афанасьева^[1016]. Г. Селезнев и А.Л. Иванов выступили в защи­ту Афанасьева от нападок Кузнецова. В то же время Данилов взялся защищать историков от нападок Афанасьева. Он напомнил читателям, что предыдущие статьи Афанасьева сыграли важную роль в борьбе против догматизма в исторической науке. Но в его новой статье, продолжал Данилов, уже нет позитивных предло­

жений. Вместо глубокого переосмысливания - «монологи борца за правду», в одиночку сражающегося с невежественными мас­сами. Данилов с негодованием отверг критику Афанасьева в ад­рес его статьи. Он также отметил, что метод и поза Афанасьева напомнили ему о таких персонажах с «перстом указующим», как Трапезников. Такая разобщённость в стане искренних сторонни­ков перестройки была тем более трагичной, что ситуация про­должала оставаться крайне неопределённой.

26 июля Афанасьев опубликовал в «Правде» свои «Ответы ис­торика»^[1017]. Он откровенно заявил, что не считает общество, построенное в СССР, социалистическим, хотя бы и «деформиро­ванным». Затем он продемонстрировал новый взгляд на пере­стройку: «Мы... найдём в себе силы и теоретические подходы, и адекватную политическую тактику, чтобы заново вырулить на социалистическую дорогу». Что касается проблемы альтернатив, то он утверждал: «Контрреволюционный путь Сталина и его ог­ромного аппарата не был исторически вынужденным и поэтому оправданным».

Редколлегия «Правды» сопроводила ответ Афанасьева собст­венным пространным опровержением^[1018]. Называя советское об­щество несоциалистическим, Афанасьев якобы забывает его фун­даментальные основы, такие как общественная собственность на средства производства и отсутствие эксплуататорских классов. Проблему альтернатив редакция отрицала и для подтверждения этого многократно цитировала доклад Горбачёва. Через пять дней в «Правде» была опубликована статья заместителя главного ре­дактора журнала «Коммунист» Отто Лациса и его коллеги И. Дедкова, которая называлась «Путь выбран»^[1019]. В ней они вы­ступили против фаталистического объяснения прошлого, в защи­ту исторических альтернатив. Однако они отвергли точку зрения Афанасьева на советское общество. «Идея социализма 70 лет ис­пытывается в нашей стране жизнью, практикой, и, несмотря на все пережитые тяготы, народ не мыслит своего будущего вне со­циализма. Уже в этом заключена важная характеристика сущно­сти общественного строя». Позиция этих двух авторов была не­определённой и весьма апологетичной. Вынужденные защищать горбачёвский вариант перестройки, они поспешили заверить, что

«путь выбран», и «нельзя сравнивать перестройку с самолётом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка».

Так или иначе, эта дискуссия породила два фундаментальных вопроса: «что есть социализм?» и «является ли советское общест­во социалистическим?». Готовых ответов не было. Их надлежало выстрадать в будущем.

В том же месяце обратила на себя внимание ещё одна полеми­ка. В журнале «Вопросы истории КПСС» было опубликовано письмо А.П. Бутенко^[1020]. В нём он отстаивал свой тезис об узур­пации Сталиным власти. Пояснив, что исходил из «марксовой формулы правительственной узурпации классового господства», он критиковал своих оппонентов, которые полагали, что сталин­ское единоличное правление было формой диктатуры пролета­риата.

Заключительной фигурой в данной полемике стал Ю.А. Поля­ков, член-корреспондент АН СССР. Опубликовав статью «Исто­рический процесс многомерен» в сентябрьском номере «Вопро­сов истории КПСС», он отверг все определения сталинизма, предложенные в последнее время представителями перестроеч­ной интеллигенции: и «казарменный коммунизм», «деспотиче­ский тоталитарный режим» М. Капустина, и «узурпацию власти Сталиным» А. Бутенко, и «отсутствие социализма до наших дней» Афанасьева. Создавалось впечатление, что Поляков вооб­ще не склонен признавать Советский Союз сталинского периода как общественную систему. Он настаивал на необходимости мно­гомерного подхода, в котором исторический процесс предстаёт в многообразии потоков, его составляющих. Поляков назвал поло­жительные сдвиги в жизни советских людей «мощным и полно­водным руслом нашей истории», а негативные тенденции, такие как развитие бюрократии, - «другим руслом нашей истории»^[1021]. Однако взаимоотношения между этими двумя «руслами», сис­темные или структурные, остались под вопросом.

Перестройка в полном разгаре

Реорганизация Политбюро, произошедшая в начале октября 1988 г., привела к консолидации власти в руках Горбачёва. После отставки А.А. Громыко он стал фактически главой государства. Яковлев стал ответственным за внешнюю политику, а Вадим Медведев - за идеологию, сменив на этом посту Лигачёва. «Но­вое мышление» Горбачёва восторжествовало над партийной ли­нией в идеологии. С чувством неопределённости было поконче­но. Гласность вступила в стадию полного расцвета. Историческая наука могла наконец наслаждаться максимумом свободы.

9 октября 1988 г. отмечалась сто лет со дня рождения Н.И. Бу­харина. Накануне и в день юбилея почти все газеты опубликова­ли статьи в его честь. В «Правде» появилась статья В. Журавлёва и В. Наумова под заголовком «Назад к правде»^[1022]. Журнал «Знамя» начал печатать воспоминания вдовы Бухарина Анны Михайлов­ны Лариной «Незабываемое»^[1023]. Эта женщина, донёсшая, благо­даря своей удивительной памяти, потомкам завещание Бухарина, представила ещё одно интересное свидетельство эпохи, соеди­нившее в себе достоинства не только памяти, но и ума. В послед­ней части своих мемуаров, увидевшей свет в декабре, она напи­сала о поездке Бухарина в Париж и проанализировала рассказ Бориса Николаевского об «откровениях» Бухарина. Эти воспо­минания утверждают, что большевик Бухарин ни за что не стал бы рассказывать о секретных решениях по поводу Сталина меньшевикам-эмигрантам, таким как Николаевский или Фёдор Дан. К тому же, во время поездки, совершаемой с беременной женой, он находился под неусыпным контролем. Вообще, по мнению Лариной, Николаевский и Дан были людьми, которые сознательно помогли Сталину затянуть верёвку, уже наброшен­ную на бухаринскую шею^[1024]. Это был вызов историкам, некрити­чески оценивавшим «Письмо старого большевика» Николаевского.

Новые успехи были сделаны после октября и в разрешении сталинской проблемы. Волкогонов закончил биографию Сталина

«Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина» и опубликовал краткую версию первого тома в № № 10-12 журнала «Октябрь»^[1025]. Биограф заявил, что изучил сталинские архивы и его личную библиотеку, а также интервьюировал многих лиц из окружения Сталина. До него никто ничего подобного не делал. Уже благодаря этим новым материалам, книга Волкогонова должна стать заметным фактом историографии, какой бы узкой и ограниченной ни была точка зрения её автора. Волкогонов писал, что из всех современных ему авторов Сталин больше всего читал Троцкого и Бухарина. Он пришёл к выводу, что именно «призрак Троцкого» оказал решающее влияние на организацию москов­ских показательных процессов. «Книга Троцкого “Преданная ре­волюция”, доставленная ему в начале 1937 г., была одной из по­следних капель, переполнивших чашу его терпения ко всем “недобиткам”»^[1026].

Но наиболее важным достижением советской историографии того времени стала статья Г. Бордюгова и В. Козлова «Время трудных вопросов» в «Правде» (30 сентября и 3 октября)^[1027]. Коз­лов, ранее работавший в Институте истории СССР АН, опубли­ковал ряд статей в 1987 г.^[1028] В 1988 г. он был приглашён в ИМЛ на должность заведующего сектором, а уже в августе вышла их первая совместная с Бордюговым статья^[1029]. Второй стала «Время трудных вопросов». Это была сознательная попытка заполнить интеллектуальный «вакуум», последовавший за крахом старых догм, создать новую, более широкую, более убедительную и бо­лее обоснованную картину периода сталинизма. Возможно, эти двое недавних сотрудников ИМЛ были выдвинуты администра­цией для демонстрации нового мышления Института. Вот основ­ные положения их статьи.

Первое. Проанализировав ряд современных определений со­циализма 30-х гг., таких как «государственный социализм», «казарменный социализм», «феодальный социализм», авторы на­поминали, что Ленин первоначально мыслил социализм как «го­сударственно-капиталистическую монополию, обращённую на пользу всего народа». Именно этот, «старый взгляд» Ленина, а не его новая идея социализма как «строя цивилизованных коопера­торов», был реализован и получил название административно­командной системы. Причину этого авторы усматривали в объек­тивной реальности России, где отсутствовала материально-техни­ческая база для социализма. Это был важный момент. Но не ме­нее важно было учесть обстоятельства всемирной истории, особенно влияние эпохи мировых войн. Так, ленинский «старый взгляд» на социализм был основан на германском «военном со­циализме», т. е. экономике военного времени^[1030].

Второе. Авторы утверждали, что для уяснения «феномена ста­линизма» необходимо чётко понимать, что «административно-ко­мандная система... зародилась в рамках нэповской экономики». В 1925 г. Советский Союз пережил «критическую точку», но она «была пропущена», и в 1927-1928 гг. хлебные заготовки привели к кризису. Это был новый взгляд, который имел большое значе­ние для дискуссии об альтернативах. Мне кажется, он объясняет то явление, которое М. Гефтер назвал «сужением выбора».

Третье. Авторы утверждали, что в 30-е гг. существовало сопротивление Сталину. В партии продолжалась борьба двух на­правлений. Умеренная линия была связана с именем Бухарина. Этот аргумент нуждается в дальнейшем разъяснении и обосно­вании.

Четвёртое. Что касается сталинизма, авторы придерживались взгляда об узурпации Сталиным права руководящих партийных органов представлять интересы партии и рабочего класса. «Сами по себе цели провозглашенной им политики интересам рабочего класса не противоречили... Но сталинские методы достижения исторически прогрессивных целей интересам рабочего класса не отвечали. Порочные методы “зодчего” деформировали здания, вели к отклонению от первоначального проекта, от социалисти­

ческого идеала». Так можно ли считать такое строительство со­циалистическим? Этот вопрос нуждается в дальнейшем обсужде­нии. Авторы также подчеркнули, что личный режим Сталина во многом вырастал из крестьянской культуры, из психологии кре­стьянина, ставшего рабочим.

По сравнению с этими достижениями историографии, долго­жданный «круглый стол» по проблемам советской истории 30-х гг. в журнале «Вопросы истории», не произвёл сильного впечатле­ния. Его материалы (от 24 июня) были опубликованы в декабрь­ском номере журнала. В дисскуссии выступил Рой Медведев. Он говорил: «Для Сталина ограничений не было. Это был узурпатор, тиран, деспот и по отношению к партии, и по отношению к госу­дарству, и по отношению к народу. Это утверждение не означает, что я отрицаю всё то положительное, что происходило в 30-е го­ды»^[1031]. Это был ещё один пример доказательств, построенных по принципу «плюсов» и «минусов». Возможно, за полгода произош­ло значительное углубление исторического сознания. Свидетель­ством тому служит тенденция к расширению спектра историче­ских аргументов.

Журнал «Наука и жизнь» в октябре начал публикацию боль­шого эссе Натана Эйдельмана «“Революция сверху” в России»^[1032]. О своём замысле Эйдельман поведал в интервью журналу «Ого­нёк»^[1033]. Следуя примеру Гавриила Попова, он намеревался про­вести сравнительное исследование реформ в России. В первой половине 1987 г. Попов опубликовал две статьи о реформе 1861 г. с целью извлечь уроки для перестройки^[1034]. Эйдельман начал с Ивана Грозного, затем перешёл к Петру I и закончил реформами конца 1850-х - начала 1860-х гг. Он считал особенно актуальным проанализировать каждый из этих комплексов реформ и сравнить их с перестройкой, этой новой «революцией сверху». Так он пришёл к заключению о типично русском характере «революции сверху». Статья Эйдельмана является хорошим примером того,

как жизненные интересы современности помогают углубить ис­торическое понимание. Мы, японцы, также движемся в этом на- 120

правлении .

В заключение я хотел бы отметить один недостаток современ­ных исторических дискуссий в Советском Союзе, который необ­ходимо преодолеть как можно скорее. Это отсутствие историо­графической проработки сюжетов. Без внимательного изучения предыдущих дискуссий существует опасность повторения ста­рых, уже опровергнутых идей. Таким образом, советские истори­ки должны уделить больше внимания историографии, включая не только официальные советские работы, но и «самиздатовские» публикации и работы зарубежных историков. В конце 1988 г. вышел сборник статей «Историки спорят». В этой книге под ре­дакцией В. Лельчука были собраны тринадцать дискуссий по важнейшим проблемам^[1035][1036]. Но одна тема отсутствовала в этом сборнике: это историография, или история истории.

В связи с этим следует упомянуть статью В.И. Бовыкина об историографии экономических предпосылок Октябрьской рево­люции, опубликованную в № 5 журнала «История СССР» за 1988 г.^[1037] Бовыкин взялся опровергнуть утверждения Ю. Афа­насьева и покойного К. Тарновского об имевшей место расправе с новыми веяниями в начале 70-х гг. Бовыкин настойчиво утвер­ждал, что никакого административного давления в отношении академических исследований по данной теме не было, но при этом абсолютно проигнорировал факт расправы с гефтеровским сектором методологии. В этом вопросе должна быть восстанов­лена правда.

В то же время подлинная дискуссия по историографии раз­вернулась на страницах «Московских новостей» в начале нояб­ря^[1038]. В. Логинов и Г. Иоффе сравнили судьбы Э.Н. Бурджалова и А. Некрича. Бурджалову повезло, говорили они, так как он не был исключён из партии, как это было с Некричем. Иоффе отме­тил достойное поведение Некрича, сохранившего верность своим взглядам перед лицом испытаний. Вспомнили участники дискус­сии и историю с группой Гефтера. Самым примечательным фак­том дискуссии стало выступление В. Сироткина, рассказавшего о деле Краснопевцева - группе выпускников исторического фа­культета МГУ, репрессированной в 1957 г.

Мы вправе надеяться, что в недалёком будущем эта тема бу­дет подхвачена журналом «Вопросы истории». Этот журнал уже опубликовал блестящий очерк В. Данилова о зарубежных публи­кациях по теме голода 1932-33 гг. Этот почин должен получить продолжение.