1987 Наследство 1960-х годов

60-е двух веков

«От какого наследства мы отказываемся?» - под таким заглавием В.И. Ленин написал статью в конце XIX в. Тогда он думал, что надо сохранить наследство 60-х гг., имея в виду те стремления просветителей 1860-х гг., которые характеризовались неприятием крепостного права, горячей защитой просвещения, самоуправле­ния, свободы, европейских форм жизни и отстаиванием интере­сов народных масс.

В истории встречаются интересные случайные совпадения. В 1856 г. новый император Александр II выразил своё стремле­ние к реформам в своём манифесте по окончании Крымской вой­ны. Ровно 100 лет прошло, и в 1956 г. на XX съезде КПСС был прочитан доклад, посвящённый критике И.В. Сталина. В 1861 г. была осуществлена важнейшая реформа - отменено крепостное право. И ровно через 100 лет состоялся XXII съезд, решения ко­торого вызвали вторую волну десталинизации. Эпоха «великих реформ» XIX в. и период десталинизации XX в. пришлись на 60-е годы, и людей этих периодов одинаково называют «шестидесят­никами».

Как теперь в процессе перестройки люди оценивают шестиде­сятников и наследство 60-х гг.? Прошлое этой страны содержит и эпоху Сталина и историю критики Сталина. Критическое рас­смотрение первой невозможно без критического осмысления второй.

Доклад Н.С. Хрущёва

Илья Эренбург писал в продолжение своих воспоминаний «Люди, годы, жизнь», недавно опубликованных в «Огоньке» (1987, № 23): «Прочитав доклад Хрущёва, я не упал в обморок: со вре­мени смерти Сталина прошло три года, кое-что мы узнали, над многим успели задуматься. Ко мне приходили военные прокуро­ры, занимавшиеся реабилитацией Бабеля и Мейерхольда, прихо­дили также друзья, вернувшиеся из лагерей... Однако не скрою: читая доклад, я был потрясён, ведь это говорил не реабилитиро­ванный в кругу друзей, а первый секретарь ЦК на съезде партии.

Поставить в повестку дня съезда этот несомненно историче­ский конкретный доклад Хрущёва ещё не было решено из-за про­тивостояния бывших верных сподвижников Сталина - Молотова, Кагановича, Ворошилова и других. Инициативу открытой крити­ки Сталина смело взял на себя Микоян в своём выступлении в третий день работы съезда. Он резко критиковал теорию Сталина и даже назвал двух «врагов народа» товарищами, что поразило мир. На другой день Польская объединённая рабочая партия опубликовала постановление о том, что принятое в 1938 г. реше­ние Коминтерна о роспуске Польской коммунистической партии было ошибочным и несправедливым. Данное решение было ос­новано на утверждении, будто бы эта партия оказалась целиком захваченной «врагами народа». Все лидеры польских коммуни­стов были арестованы и казнены решением Советского прави­тельства. Быть может, в этот момент Молотов и его компания со­гласились на секретный доклад, содержащий критику Сталина.

События, предшествующие секретному докладу Хрущёва,, впервые восстановил по новым документам В. Наумов. Как он описывает в статье, опубликованной в 1987 г. в газете «Москов­ские новости» (№5 от 4-11 февраля), 31 декабря 1955 г. на засе­дании Президиума ЦК после острой дискуссии было решено по­смотреть следственные дела бывших руководителей Ягоды и Ежова. В связи с этим была создана комиссия во главе с Поспе­ловым. 9 февраля 1956 г. Президиум ЦК заслушал её сообщение. Хрущёв предложил сделать об этом доклад на закрытом заседа­нии XX съезда. Молотов и Ворошилов его не поддержали. Нако-

Вада Харуки нец, 13 февраля на заседании Президиума было принято решение - такой доклад делать. Выступить с ним было поручено Хрущёву (также см. в «Вопросах истории» 1997 г. в № 4 статью В. Наумо­ва «Н.С. Хрущёв и реабилитация жертв массовых политических репрессий»).

На пятый день съезда, 20 февраля, делегаты слушали вторую речь с критикой в адрес Сталина, с которой выступила Анна Пан­кратова, историк, главный редактор журнала «Вопросы истории» и член ЦК.

Хрущёв, в поспешно подготовленном секретном докладе 25 февраля, указал на грубый характер Сталина, процитировав так называемое «завещание» В.И. Ленина. Результатом развития не­достатков Сталина стал культ личности и произвол. Это и запе- чатлило постановление ЦК «О культе личности и преодолении его последствий» от 30 июня 1956 г., увидевшее свет лишь после публикации английского перевода секретного доклада Государ­ственным департаментом США. В постановлении содержалась критика личности Сталина, а не критика созданной системы.

«Дело Бурджалова»

И всё-таки критика Сталина создала новые возможности для ду­ховного развития в стране. Конкретизируя решения XX съезда, историки попытались вместе с критикой культа личности серьёз­но пересмотреть историю. Э.Н. Бурджалов написал статью, в ко­торой проанализировал причины растерянности среди большеви­ков после Февральской революции и по-новому оценил значение ленинских «Апрельских тезисов». В июле 1956 г. всё это консер­ваторы назвали «перегибами» Бурджалова и его товарищей. По­сле событий в Венгрии даже Хрущёв неоднократно заявлял, что он сталинист. В этих условиях, несмотря на солидарность старых большевиков с редакцией «Вопросов истории», 9 марта 1957 г.

ЦК КПСС принял постановление, в котором резко обвинил редакцию: «Журналом были допущены теоретические и методо­логические ошибки, имеющие тенденцию к отходу от ленинских принципов партийности в науке... Журнал, по существу, ориен­тировал советских историков на ослабление борьбы с буржуазной идеологией в историографии». Заместитель главного редактора Бурджалов был освобождён от должности, и это потом получило название «Дело Бурджалова».

Однако в политическом плане Хрущёву удалось ликвидиро­вать Молотова, Кагановича и Маленкова как «антипартийную группу» и полностью реабилитировать Тухачевского и других генералов. Так он улучшил отношения с армией и усилил свою позицию. В 1961 г. для преодоления возникших трудностей Хру­щёв начал вторую кампанию критики Сталина на XXII съезде партии, отвечая стремлениям людей. На этот раз он был более последовательным в разоблачении преступлений Сталина и его окружения, чем в секретном докладе 1956 г. Начался период не­бывалого обновления.

В это время голос Бурджалова зазвучал снова. Выступая на за­седании Всесоюзного совещания историков, устроенном в декабре 1962 г., он сказал, что «на всех наших работах в той или иной степени отразилось пагубное влияние культа Сталина» и призвал историков к самокритике. Но даже во время второй волны разо­блачения культа постановление ЦК от 9 марта 1957 г. оставалось в силе.

Бурджалов, будучи профессором Московского пединститута, написал докторскую диссертацию о Февральской революции на основе фундаментального изучения архивных материалов. Её первая часть была опубликована в 1967 г. отдельной книгой под названием «Вторая русская революция - восстание в Петрогра­де». До сих пор она остается наивысшим научным достижением советской исторической науки в области изучения революций 1917 г. Кроме «Нового мира» Твардовского, который поместил рецензию на книгу, все другие исторические журналы проигно­рировали её.

Встречи с Бурджаловым

В 1959 г. на заседании Общества исследователей истории России я обнародовал мой первый научный доклад. Прочитав раскрити­кованные в 1956-1957 гг. статьи Бурджалова о Февральской ре­волюции, я намеревался вновь рассмотреть его тезисы на основе использованных им материалов. Мой интерес к этой революции с самого начала связывался с интересом к смелому советскому ис­торику. Поэтому, когда в 1970 г. я впервые приехал в Советский Союз, мне захотелось встретиться с Бурджаловым.

Эдуарду Николаевичу Бурджалову (он родился в 1906 г.) к моменту нашей встречи было 64 года. После беседы такой опыт­ный учёный обратился ко мне, молодому иностранному гостю, с вопросом: «Что Вы думаете о Сталине? Я долго работал в аппа­рате ЦК партии инструктором и пропагандировал идеи Сталина. Чувствуя свою ответственность, основательно занимался работой, связанной с критикой Сталина...». Я был тронут его серьёзно­стью. Уходя, сказал его жене Госе Борисовне, которая провожала меня, что беспокоился за её мужа после 1957 г. Она, улыбаясь, ответила: «Он очень упрямый человек».

Снова я встретился с ними в 1975 г. Тогда Бурджалов заболел болезнью Паркинсона. Во время моего следующего годичного пребывания в Москве (1978-1979 гг.) мы виделись довольно час­то. Он уже не мог вести научную работу, и я посоветовал ему пи­сать воспоминания. Кажется, он попытался, но, к сожалению, у него ничего не получилось...

Бурджалов - армянин, вступил в комсомол в Баку во время гражданской войны, а затем стал членом Коммунистической пар­тии. После гражданской войны учился в институте, и в 30-е гг. стал работать историком. Первая его книга «Двадцать шесть ба­кинских комиссаров» была опублкована в 1938 г. Жизненный путь Бурджалова объясняет его связь с одним из бакинских ко­миссаров А.И. Микояном.

В 1983 г., когда его болезнь достигла опасной черты, и сле­дующая встреча казалась невозможной, я попрощался с Бурджа­ловым. Когда я обнял его, Гося Борисовна предупредила, что плакать нельзя, а сама плакала... И хотя я предполагал, что со­

ветские исторические журналы не поместят некролога Бурджало­ва, в каждом номере из выписываемых мной журналов я с трево­гой искал его. В конце января 1986 г. я получил письмо Госи Бо­рисовны и его сына, в котором они сообщили о кончине Эдуарда Николаевича.

Когда я получил печальное известие, я сразу позвонил в Мо­скву.

Я не включил в текст письма слова о его вкладе в дело крити­ки Сталина и лишь избрал датой письма 25 февраля 1986 г. - день тридцатилетия доклада Хрущёва. Но в частном письме Госе Бо­рисовне я написал, что его вклад в историческую науку перелом­ного 1956 г. будет непременно иметь признание.

Тогда я не мог вообразить таких быстрых перемен в Совет­ском Союзе. В марте 1987 г. в интервью «Советской культуре» Юрий Афанасьев назвал Бурджалова среди историков, репресси­рованных за самостоятельность. В перерыве симпозиума совет­ско-японских историков я позвонил вдове Бурджалова, и она ска­зала мне, что хранит номер «Советской культуры», в котором напечатано интервью Афанасьева.

13 июня я посетил вместе с вдовой и сыном могилу Бурджа­лова на Кунцевском кладбище. В России хоронят в земле и толь­ко через год после погребения устанавливают надгробные камни. До этого времени ставят плакат с фотографией покойника. На ней было запечатлено незнакомое мне лицо человека зрелых лет. Мы удалили траву на могиле и посадили цветы... Недалеко хоронили военного. Оркестр играл траурный марш, раздался прощальный залп в честь покойного.

- Когда похоронили отца, мать отказалась от траурного мар­ша, так как он слишком грустный. Только прощальный залп. Пе­ред войной и во время войны он служил политическим инструк­тором в армии, и поэтому военные помогли нам в похоронах, - сказал сын Бурджалова - Феликс.

- Были ли речи?- поинтересовался я.

-Кроме коллег из пединститута, в котором он работал, вы­ступил с речью профессор МГУ С.Г. Седов.

Профессора Седова, который в своё время пострадал в лаге­рях, я знаю как хорошего специалиста по русскому народничеству.

Гося Борисовна родилась в Белоруссии. Её родственников убили немцы во время войны. Когда она работала на заводе в Ту­ле, то там познакомилась с молодым партийным лектором Бурд- жаловым. Гося Борисовна, несмотря на плохое здоровье, после смерти мужа работала над его архивом. Она сказала, что старый друг мужа Е.Н. Городецкий написал статью о книге Бурджалова «Вторая русская революция», и её заветное желание - увидеть эту статью в историческом журнале. Блестящая статья Городец­кого, Г.З. Иоффе, Г.С. Акопяна и Н.Д. Кузнецова «Э.Н. Бурджа- лов - историк Февральской революции» была опубликована в шестом номере 1987 г. журнала «История СССР».

Я сказал вдове, что и работа её мужа как заместителя главного редактора журнала «Вопросы истории» непременно будет при­знана, а постановление ЦК от 9 марта 1957 г. должно быть анну­лировано как несправедливое.

«...XX съезд является решающим моментом во всех областях нашей жизни... переломным моментом.

...Если в течение многих лет наши историки, как и работники других участков идеологического фронта, привыкли к тому, что­бы ждать указаний и директив, привыкли к тому, чтобы получать “свыше” постановление в различных формах указаний и дирек­тивах, то теперь совершенно ясно, что мы не должны ждать ука­заний и директив по конкретным историческим вопросам.

...Нам нужно критически посмотреть на прошлое. Это не зна­чит, что мы должны зачеркнуть всё, что мы делаем... Но мы должны критически просмотреть то, что было сделано... Мы все виноваты, и об ошибках нужно говорить. Но нужно идти дальше. А для того, чтобы идти дальше, нужно спокойно, без наклеивания ярлыков разобраться в тех ошибках, которые каждый из нас де­лал, в том числе, и наш журнал»^[914] .

Так говорил Эдуард Николаевич на читательской конферен­ции, состоявшейся в Ленинграде 20 июня 1956 г. Если бы мы

прочли эти слова на страницах какого-нибудь советского истори­ческого журнала в 1987 г., то они имели бы современное звуча­ние. Тогда же, сразу после ленинградского доклада, начались на­падки на Бурджалова. Почему его раскритиковали и отстранили от должности? Пересмотр хода событий, предшествующих при­нятию постановления ЦК от 9 марта 1957 г., составляет важную работу по выяснению «наследства 60-х годов».

Институт истории в 60-х годах

Само собой разумеется, что центром обновленческого движения с начала 60-х гг. являлся журнал «Новый мир», редактором кото­рого был А.Т. Твардовский. Но можно сказать, что в академиче­ском мире позицию авангарда занимал Институт истории, а его ядром был сектор методологии, созданный в конце 1963 г. и воз­главляемый М.Я. Гефтером. Когда в апреле 1965 г. консерватив­ный скульптор Е.В. Вучетич опубликовал статью против журнала «Новый мир» в газете «Известия», группа видных историков Инсти­тута истории послала письмо в редакцию газеты, чтобы защитить журнал. Это письмо составил М.Я. Гефтер, а подписали академик А.А. Губер, бывший директор Института А.Л. Сидоров, заведую­щий Сектором истории СССР периода капитализма Л.М. Иванов, сотрудники К.М. Тарновский, В.П. Данилов и Е.Г. Плимак.

В ноябре 1965 г. состоялось очередное отчётно-выборное соб­рание Института, и в партийный комитет были избраны учёные - сторонники обновления. Сначала было решено избрать секрета­рём парткома Тарновского, но из-за противостояния районного комитета секретарём был избран Данилов, а его заместителями Тарновский и Я.С. Драбкин (Сектор методологии). Среди членов парткома был и А.М. Некрич - автор книги «1941 год. 22 июня», изданной в октябре того же года. Этот партком, по словам М. Гефтера, превратился в «ведущий, самостоятельный фактор научной и общественно-политической жизни Института». Под руководством Данилова и Тарновского этот комитет составил доклад о состоянии исторической науки и выдвинул проект выборов директора института путём тайного голосования с уча­стием всего научного коллектива. Таким образом, Сектор мето­дологии и партком создали «антикультовскую консолидацию»

(М. Гефтер), за которую выступило большинства сотрудников института.

В октябре 1964 г. Хрущёва сменило новое руководство во гла­ве с Брежневым, которое начало тормозить углубление критики Сталина. В мае 1965 г. Брежнев назначил на пост заведующего отделом науки ЦК бывшего своего помощника с молдавских времён С.П. Трапезникова. Последний, специалист по истории крестьянства, избрал своим консультантом Ф. Ваганова, такого же специалиста. Именно эти люди в 1965 г. сначала запретили издание коллективной работы историков Института истории «Коллективизация сельского хозяйства и колхозное строительст­во в СССР» под редакцией В.П. Данилова. Далее Трапезников за­ставил влиятельных В.Г. Трухановского, Е.М. Жукова и В.И. Шун­кова написать статью «Высокая ответственность историков», опубликованную в «Правде» 30 января 1966 г. В ней фактически требовалось прекратить критику Сталина.

В середине февраля 1966 г. антипатию и беспокойство среди интеллигенции - сторонников обновления - вызвал суд над писа­телями Даниэлем и Синявским. Поэтому устроенная в стенах НМЛ при ЦК КПСС через два дня после окончания суда дискус­сия по книге А.М. Некрича «1941 год. 22 июня» стала своебраз- ным политическим митингом сторонников продолжения деста­линизации. В ней участвовало 200-250 человек. Если докладчик Г.А. Деборин защищал Сталина, то выступавшие в прениях за­щищали Некрича, критикуя докладчика.

С 1967 г. власть обратилась к репрессивным мерам - были арестованы Гинзбург и другие, выпустившие самиздатовский стенографический отчёт суда над Даниэлем и Синявским. В мар­те отстранён от должности главного редактора «Военно­исторического журнала» Н.И. Павленко, а через два месяца - По­ликарпов и другие сотрудники. После этого была принята другая программа редакции, и критика Сталина была прекращена. В мае Некрича вызвали в ЦКК, и 28 июня был решён вопрос об его ис­ключении из партии. А.М. Самсонов, директор издательства «Наука», хотя и признал ошибку издательства, выпустившего книгу Некрича, защищал её, заявлял, что в ней нет ничего такого, что прежде не было опубликовано в других советских изданиях. Когда решение ЦКК об исключении Некрича из партии было со­общено парткому Института истории, он уже ничего не мог сде­лать. Это исключение явилось сильным ударом по сторонникам обновления. В конце 1967 г. парткомитет Института был переиз­бран, и Данилова на посту секретаря сменил П.В. Волобуев.

События в Чехословакии означали конец «шестидесятых го­дов» в политическом смысле. В октябре 1968 г. Институт истории был разделён на две части - Институт всеобщей истории и Ин­ститут истории СССР. И хотя предполагалось, что Сектор мето­дологии, являвшийся двигателем обновления исторической нау­ки, войдёт в Институт всеобщей истории, в последний момент Трапезников вычеркнул его из списка секторов и таким образом упразднил его вообще. Правда, в 1969 г. успел выйти подготов­ленный этим сектором сборник статей «Историческая наука и не­которые проблемы современности» под редакцией М.Я. Гефтера. В предисловии к сборнику он писал: «Поворот к методологии стал... выводом из критического анализа, выявившего тревожное отставание теории истории от конкретного исследования, с одной стороны, а с другой - от запросов времени». Отправным услови­ем решения методологических проблем является освоение мар­ксистского, ленинского наследства. Но «оно должно быть... но­вым прочтением исторической концепции Маркса, Энгельса, Ленина». «Нет нужды доказывать, что и поиск, и творческие дис­куссии не ослабляют, а усиливают марксистов». «Мы не скрываем своих пристрастий и антипатий. Прагматическому, утилитарист­скому и конъюнктурному подходу к истории мы противопостав­ляем не мнимую нейтральность и лицемерное безразличие, а за­интересованность в добывании научной истины и в служении прогрессу».

Процитировав слова А.И. Герцена, что «отдавая обстоятельст­вам то, что им принадлежит, мы не покроем, однако, ими людей, - люди тоже факты и пусть несут ответственность за свои дела», Гефтер делает вывод: «С этими словами мыслителя и револю­ционера домарксовой эпохи не может не солидаризироваться ка­ждый действительный марксист-ленинец». И тем не менее на со­ставленный в таком духе сборник в буквальном смысле напали 28 февраля 1970 г. в газете «Советская Россия» сотрудники кафедры истории КПСС МГУ Корнилов, Прокопенко и Широков. До этого в 1969 г. Голиков, Мурашов и др. написали в № 3 журнала «Ком­мунист» статью «За ленинскую партийность в освещении исто­рии КПСС», открывающую общее наступление на сторонников обновления. В результате была раскритикована пьеса М. Шат­рова «6-е июля», встречена нападками реабилитация Ф.Ф. Рас­кольникова, обвинён в сосредоточении внимания на «перегибах и ошибках в колхозном строительстве» В.П. Данилов. В промежут­ке между появлением статей в «Коммунисте» и «Советской Рос­

сии» была расформирована редакция «Нового мира» во главе с Твардовским.

10 февраля 1971 г. на заседании Бюро Отделения истории Академии наук состоялось критическое рассмотрение сборника «Историческая наука и некоторые проблемы современности». Докладчиками выступили И.И. Минц и М.П. Ким. Гефтер и его соавторы не признали свои позиции ошибочными. Следующей жертвой был П.В. Волобуев, в 1969 г. возглавивший Институт истории СССР и избранный членом-корреспондентом Академии наук Союза. В марте 1972 г. учёный совет Института истории принял постановление с критикой статей Волобуева и сборников «Российский пролетариат» и «Свержение самодержавия». Воло­буев вынужден был оставить должность директора Института и перейти в Институт истории естествознания и техники. В конце того же года был раскритикован и уральский сборник «Вопросы истории капиталистической России - проблема многоукладно- сти». Главным объектом критики стал один из его авторов - К.Н. Тарновский.

Наследство «60-х годов» было разрушено.

Атмосфера 70-Х годов

Я познакомился с В.П. Даниловым в течение своего долгого пре­бывания в Москве в конце 70-х гг. Тогда в академической гости­нице со мной жил английский учёный Т. Шанин, который расска­зал своему научному руководителю Данилову о моей книге «Мир крестьянской революции - Есенин и Махно». Данилов заинтере­совался этим, и состоялась наша встреча. Мы сидели на скамейке у актового зала на четвёртом этаже Института. Я положил между нами два тома сочинений С. Есенина и начал объяснять свой за­мысел. Данилов слушал мой рассказ внимательно и, кажется, симпатизировал моему истолкованию Есенина. В конце встречи, имея в виду его работу по коллективизации, я сказал ему: «Же­лаю Вам завершения работы». «Для этого нужно много лет. Те­перь я могу заниматься только 20-ми годами», - решительно ска­зал он и улыбнулся.

Понимая весь трагизм обстоятельств времени, я затосковал и, вернувшись в гостиницу, крепко выпил. Данилов, сын крестьяни­на и специалист по истории крестьянства, мог сменить тему и за­ниматься историей советского крестьянства 20-х гг. и расширять

изучение общины. Тарновский, напротив, не мог найти выхода, поскольку его тема была запрещена. Меня очень огорчило то, что он вынужден был писать популярную брошюру о ленинской «Искре»...

В своё время Тарновский написал некролог о своём учителе А.Л. Сидорове, отразив в нём светлый облик военного поколения, вернувшегося в университеты и институты в солдатских шине­лях. Сам Тарновский родился в 1921 г., а Данилов в 1925 г. Они воевали и потом учились в атмосфере послевоенных обновлений и реакции, вышли в свет на последней фазе сталинской эпохи и в расцвете сил встретили XX съезд. Они «шестидесятники». 70-е годы, были жестокими для них. Но когда Данилов появился на нашем симпозиуме японско-советских историков, а затем вы­ступил с лекцией о коллективизации в Историко-архивном ин­ституте, это означало, что долговечный сургуч запрета был нако­нец сломан.

Радуясь новой встрече с Даниловым, я услышал от него, что теперь многие институты просят его прочитать лекцию о коллек­тивизации, и он очень занят.

Дискуссия в исторической науке

Важно не только то, что Данилов и другие учёные снова заняли должные места в академическом мире, но и возрождение правды о запрещённом «наследстве 60-х годов». На этом моменте пона­чалу акцентировал внимание и Ю.Н. Афанасьев. В докладе «Энер­гия исторического знания», опубликованном «Московскими но­востями» 11 января 1987 г., он сказал, что в начале 70-х гг. историко-методологические поиски были «просто прекращены насильственным вмешательством», что было противодействием со стороны встревоженных бюрократов от науки. А в мартовском интервью в газете «Советская культура» он назвал С.П. Трапез­никова главарём этой кампании.

Ф. Ваганов счёл необходимым возразить против критики в ад­рес умершего вслед за Брежневым в 1984 г. Трапезникова. Но пе­ред этим он попросил С.И. Мурашева и трёх его коллег - профес­соров кафедры истории КПСС написать письмо в редакцию газеты «Московские новости», но их письмо оказалось слишком невежественным, и поэтому сам Ваганов счёл необходимым на­писать с А. Пономаревым статью против Ю. Афанасьева, опуб­

ликованную 4 июля 1987 г. Опровергая его утверждение о том, что новое направление было запрещено в начале 70-х гг., Ваганов настаивал на том, что «новое направление» противопоставило свои взгляды сложившейся и общепризнанной исторической концепции и ленинской партийной доктрине. И тогда состоялись многочисленные дискуссии, в которых это направление было подвергнуто критике, и его несостоятельность была убедительно доказана. Поэтому, как утверждали оппоненты, принципиально не было застоя в исторической науке. Дальше следовал вывод, что историки в процессе перестройки должны поселиться среди простых людей и там добывать исторические знания. Это была логика консерваторов, не воспринимавших перестройку. Её по­пытался развенчать В.Д. Поликарпов в газете «Советская культу­ра» (9 июля 1987 г.) Что такое «дискуссии» брежневского перио­да? - спрашивал он. Ведь администраторы от исторической науки, как прокуроры, разоблачили «враждебные» взгляды. В ре­цензии на книгу, одним из соавторов которой был П.В. Волобуев, исказили смысл его статьи. И хотя Волобуев послал в редакцию того же журнала письмо-опровержение этой рецензии, оно не было напечатано. С 1973 по 1986 год включительно не была опубликована ни одна статья, где бы критикуемые историки име­ли возможность защититься от критики. Поликарпов утверждал, что без развития демократии в науке и научной этике невозможна перестройка.

Читая эту статью, я понял, что, наконец-то, дискуссия между историками стала непосредственно их внутренним делом.

Как-то встревоженный, я позвонил одному своему знакомому. Он тотчас же сказал, что на днях скоропостижно скончался Тар- новский. Какая беда! У него было что сказать, но он ушёл, не вы­сказав многого...

Панихида должна была состояться в 11 часов утра, и мне хо­телось принять в ней участие, чтобы выразить соболезнование. Я убедил японского историка К. пойти вместе со мной.

На панихиде

Институт истории СССР находится в четырёхэтажном здании около метро «Академическая». Тогда в нём помещалось три дру­гих исторических института - археологии, всеобщей истории и

этнографии. Панихида проходила в актовом зале на четвёртом этаже, на котором работали этнографы. На третьем этаже я уви­дел одного старика, прогуливавшегося по пустому коридору. Это был академик И.И. Минц, которому исполнился 91 год.

К назначенному времени мы с японским историком К. подня­лись на четвёртый этаж. Валентина Твардовская, дочь поэта и специалист по истории народничества, подошла ко мне, и мы об­менялись без слов приветствиями. Присутствовавшие были с красными и белыми цветами в руках. Зазвучал траурный марш Шопена, и мы вошли в зал, в центре которого находился убран­ный цветами гроб с покойным и стояли по бокам члены комитета по похоронам с красными нарукавными повязками. Присутство­вало около ста пятидесяти человек. Панихиду открыл замести­тель директора. Его слово, также и как следовавшая затем речь заведующего сектором, где работал Тарновский, было приличе­ствующим случаю, но обыкновенным. Представитель парткома А. Корелин упомянул в своей речи про административное нака­зание, которому подвергался Тарновский.

Потом выступил В.П. Данилов: «От нас уходит человек высо­кой трагической жизни. Его жизнь - трагедия таланта, трагедия яркой сильной личности, столкновение с поверхностной, но сильной посредственностью. Константин Николаевич Тар­новский был одним из самых сильных и лучших представителей шестидесятников нашего века». Данилов подчеркнул ценность книги «Советская историческая наука от XX по XXII съезда КПСС», в редакции которой Тарновский принял участие. Боль­шая же часть выступления Данилова была посвящена парийному комитету Института истории в 1965—1968 гг. и роли Тарновского в нём: «Это были драматические годы, когда свёртывался путь XX и XXII съездов партии, когда наверху были такие фигуры, как Трапезников и Ваганов, когда идеологическое руководство под­чинило себе научные учреждения и науку в целом. Конечно, от­дельные парторганизации, в том числе такая сильная и автори­тетная в то время организация единственного Института истории, не могли повернуть развитие событий... Но то противодействие, которое было оказано движению вспять, не было напрасным. Противодействие не позволило тем силам продвинуться к стали­низму так далеко, как они могли продвинуться. Противодействие парткома Института истории было последовательным и проводи­лось до конца, с позиции открытой, активной и смелой защиты линии XX и XXII съездов партии...».

Мне показалось, что именно тогда Данилов решил не отсту­пать ни на шаг, настаивая на правильности своей позиции. Заме­чание о репрессии Тарновского было кратким, но резким. Горь­кое сожаление о «неожиданной смерти» друга соединилось с решимостью осуществлять перестройку усилиями оставшихся в живых. Он подчеркнул далее: «Двадцатилетие брежневского и трапезниковского времени принесло Константину Николаевичу беды и несчастья, отстранение от работы по главной проблеме эпохи империализма, издевательство над защитой докторской диссертации, невозможность публиковать свои произведения... И замечательно, что даже в то время, в тех условиях он находил в себе волю и силу для продолжения научного творчества. Пе­рестройка общественной жизни, демократизация власти для него, как и для всех нас, означали появление надежды на возможность говорить в полный голос, открыто провозглашать свои научные взгляды и убеждения... Смерть вырвала из жизни Константина Николаевича на заре этих надежд.

Мы прощаемся с тобой, дорогой товарищ и друг. Когда сего­дня мы говорим о горести этого прощания, - тут голос Данилова дрогнул, многие присутствующие заплакали, - мы говорим о сво­ей благодарности судьбе, что ты был с нами, и мы говорим также о том, что, как и ты, живём надеждой, мы, как и ты, видим смысл своей жизни в том, чтобы осуществить надежды на новое буду­щее нашей родной страны. Прощай, Костя».

После выступления представителя Института марксизма- ленинизма прозвучали сердечные речи ректора Историко-архив­ного института Юрия Афанасьева и писателя Натана Эйдельмана. Но после Данилова все другие речи не оставили сильного впечат­ления. Директор Института истории СССР консерватор С.С. Хро­мов, бывший помощник Трапезникова, не присутствовал на этой панихиде, и таких было немало.

Через несколько дней я встретил Данилова в Библиотеке им. Ленина. Вспомнив его надгробную речь, я сказал: «У нас в Япо­нии говорят, что души мёртвых встречают и провожают, или лю­ди живут вместе с душами мёртвых». Данилов ответил: «В стихо­творении Тютчева есть такая строка: “Душа моя, Элизиум теней”. Я чувствую, словно я живу вместе с товарищами, умершими на войне».

Отныне и душа покойного Тарновского останется в его душе. Данилов возродил в себе активный дух 60-х годов, подумал я.