1987 Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни (1913-1923)*

Лев Александрович Тихомиров хорошо известен как влиятель­ный теоретик партии «Народная воля», совершивший затем драма­тический поворот к монархизму, опубликовав в 1888 г. памфлет «Почему я перестал быть революционером».

В конце 1960-х гг. появилось исследование о П.А. Столыпине, в котором особое внимание уделялось записке Тихомирова о ра­бочей политике^[776]. Ряд работ в 1970-е гг. высветил проблему «зубатовщины» и роль Тихомирова в этом движении^[777]. Всё это пробудило интерес к изучению монархической философии Тихо­мирова. В этом отношении заслуживают внимания две работы. Первая - диссертация Фон Дюана Хардести «Лев А. Тихомиров и

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни279 автократический принцип: исследование его консервативной фи­лософии» (Von Duane Hardesty, «Lev A. Tikhomirov and the Autocratic Principle: A Study of His Conservative Thought»; защи­щена в Университете Огайо в 1974 г.), посвящённая анализу объ­ёмистого труда Тихомирова «Монархическая государственность» (1905) и его мировоззрения до 1912 г. Вторая работа - это канди­датская диссертация покойного Владимира Николаевича Косты­лева «Лев Тихомиров на службе царизма: Из истории обществен­но-идейной борьбы в России в конце XIX - начале XX века», защищённая в МГУ в 1986 г. Костылев также исследовал монар­хический период жизни Тихомирова - со второй половины XIX в. до 1914 г. (Его статья «Выбор Льва Тихомирова» была опублико­вана посмертно в журнале «Вопросы истории», 1992 г., № № 6-7).

Нужно отметить, что публикация в Советском Союзе дневни­ка Тихомирова была приостановлена, после того как отдельные части из него, относящиеся в 1904—1906 и 1907-1912 гг., появи­лись в одном историческом журнале^[778].

цию словами о том, что после революции, разрушившей монар­хию и его собственную «политическую альтернативу развития России», «Тихомиров мог опереться лишь на православную веру, чтобы не утратить смысла жизни»^[781].

Были ли подобные утверждения достаточно обоснованы? В дневниковых записях Тихомирова за 1912 г., которые были опубликованы, есть ясные указания на то, что он разочаровался в монархии после смерти Столыпина. Учитывая, что разочарование произошло задолго до реального краха монархии, было бы инте­ресно проследить реакцию Тихомирова на революционные собы­тия 1917 г. Для этого необходимо тщательно проанализировать и сравнить данные дневника Тихомирова и другие до сих пор не опубликованные документы за 1913 г. и позже, которые хранятся с уже опубликованными в Государственном архиве Российской Федерации в Москве.

Будучи логическим продолжением моей статьи о жизни и дея­тельности Веры Фигнер в 1917-1923 гг.^[782], эта работа проливает свет на последние годы жизни Тихомирова, чья жизнь являла со­бой столь разительный контраст с жизнью В. Фигнер. Вместе эти две работы могли бы составить основу для сравнения жизненных траекторий двух ведущих революционеров-народников в их по­следние годы.

I

Уже в конце 1912 г. Лев Тихомиров чувствовал себя неважно. 30 декабря он лежал на кушетке в кабинете главного редактора «Московских ведомостей». Он явственно слышал пение несколь­ких детей сотрудников газеты, которые собрались возле ёлки в редакции. «Слышны песни детей... Кажется, веселятся. А я тут лежу один в кабинете. Устал до не знаю чего. И ничего мне не хочется... А из-за чего эта истощающая работа? Кому нужна, для чего?»^[783].

Тихомиров, готовившийся встретить свой 61-й день рождения вскоре после Нового года, уже три года работал издателем - главным редактором газеты, имевшей самую долгую историю в России и проправительственную ориентацию. Однако усталость, которую он ощущал, была не только физической; не была она связана и с газетными делами. Просто он окончательно понял, что все его политические усилия были напрасны.

До поста редактора он почти год и три месяца служил в Ми­нистерстве внутренних дел в С.-Петербурге и подготовил не­сколько предложений для премьер-министра П.А. Столыпина. В те дни, так же как и после возвращения Тихомирова в газету, отношения между ними не раз накалялись, но в конце каждого обострения Тихомиров вновь и вновь был вынужден признавать, что Столыпин - единственная надежда на пробуждение России^[784]. Теперь Столыпина не было, он был убит в Киеве в сентябре 1911 г. «Не даром Столыпина убили. Он хотя и конституциона­лист, но человек “прусского образца”, и по энергии характера не дал бы монарха в обиду. А теперь - людей нет, и вероятно, куча прямых предателей... Несчастнейший монарх. Мне его до смерти жалко. Я лично, признаюсь, потерял всякую веру в спасение.. .»^[785].

Отчаяние Тихомирова было связано не только с группой по­литиков, близких к царю, но и, в определённой степени, с самим Николаем II. В 1910 г. газета Тихомирова опубликовала статью М.А. Новосёлова, его давнего друга, направленную против Гри­гория Распутина. Когда статья была подвергнута критике со сто­роны отца Иллиодора (также из лагеря «правых»), Тихомиров предложил Новосёлову опубликовать опровержение в газете, а сам высказал критику в адрес Иллиодора в своей редакторской колонке^[786], тем самым, по сути, спровоцировав антираспутинскую кампанию.

рачать настроения Тихомирова. После второго запрета он записал в дневнике 22 января 1912 г: «Какой нестерпимый позор для цар­ской фамилии. Они себя губят. Я даже и в истории не помню та­кого позора»^[788].

28 января 1912 г.: «Этот подлый Гришка, и его бесовская власть - просто гнетут душу... Нет нам Божией милости. И что можно придумать? За что стоять, что защищать, когда мерзость запустения водворилась на месте святе?»^[789].

В действительности, Тихомирова очень волновали трудности, прежде всего материальные, связанные с выпуском газеты. Число подписчиков в начале 1912 г. уменьшилось по сравнению с нача­лом 1909 г. с 1.508 до 1.118 чел.^[790] Кроме того, правительство предложило ему в 1912 г. понизить расценки на публикацию пра­вительственных сообщений и решений на первой странице газеты. Проблема была решена компромиссным путем: правительство обязалось поддержать газету отдельной субсидией, а Тихомиров в ответ согласился подписать рекламное соглашение с правитель­ством, которое действовало до конца 1913 г.^[791] Все эти перегово­ры причинили ему массу страданий, но чем больше он был убеж­дён в важности своей работы, тем больше осознавал, что должен всё вытерпеть.

Накануне нового, 1913 года, Тихомиров пребывал в ещё более мрачном состоянии духа. 16 декабря 1912 г. министр внутренних дел А.А. Макаров был отправлен в отставку, его преемником был назначен черниговский губернатор Н.А. Маклаков. Вскоре после Нового года, 12 января 1913 г., Тихомиров записал в своём днев­нике: «А там важная перемена. Макаров уволен, по-видимому, против желания. Новый министр Маклаков какой-то непонятный. Прежде всего, на место Золотарева взял товарищем В.Ф. Джун­ковского... Говорят, что вместо Харузина Маклаков хочет взять Арбузова.

Говорили, что отставка Макарова была вызвана его «непра­вильным» поведением в распутинском вопросе, вызвавшим недо­верие к нему царя и императрицы. Однако один из лучших исто­риков России объясняет назначение нового министра внутренних дел тем, что оказывалось сильное давление со стороны «правых» в пользу Маклакова^[793][794].

Так или иначе, Тихомиров был крайне недоволен сменой ми­нистра внутренних дел. Отметим, что тогда он впервые написал, что готов подать в отставку.

7 февраля Тихомиров отправился в С.-Петербург, чтобы лично побеседовать с премьер-министром В.Н. Коковцевым. Он чувст­вовал себя не в силах больше издавать газету. Но он также пони­мал, что не может просить для себя снова правительственный пост.

«Короче - какая-то ликвидация или полная или почти. А я не привык быть вне общественной жизни и даже не понимаю такого положения, не могу его себе представить». Тихомиров боялся бу­дущего, но в то же время, он не мог вернуться назад. «Я уже вполне понял, что я ничего не сделаю, и даже больше: теперь ни- 21 кто не сделает ничего, стоящего делания» .

Несмотря на чувство безысходности, выраженное Тихоми­ровым в этих фразах, его встреча с Коковцевым оказалась успеш­ной. Коковцев, после консультации с царем, счёл возможным удовлетворить просьбу Тихомирова относительно условий вы­пуска и руководства газетой, и это привело Тихомирова в более благоприятное расположение духа^[795].

Но 9 августа Тихомиров сообщил С.С. Татищеву, директору департамента печати при Министерстве внутренних дел, о своём намерении подать прошение об отставке в конце 1913 г.

«Итак - возврата нет. Будут ли они меня душить или отпустят с миром, но положение ясно. Фазис жизни - кончен. Помоги, Господь милосердный, ты видишь, что у меня нет сил нести эту каторгу и быть связанным с людьми, которым я не верю и от ко­торых ничего доброго для моих идеалов не можно ждать»^[796].

Во второй половине 1913 г., когда внимание общества было приковано к политическим стачкам и «делу Бейлиса», Тихомиров

был озабочен вопросом о преемнике^[797]. Наконец, 2 октября, утра­тив терпение, он послал в Министерство внутренних дел проект прошения об отставке^[798]. В этом проекте, который был принят и 11 октября опубликован в газете, он писал: «Расшатанное здоро­вье, в связи с трудностями издательства, побудило меня отказать­ся от всякой мысли о продолжении этого ответственного дела»^[799]. А в его дневнике 9 октября появилась следующая запись: «Ведь я весь век что-нибудь делал, теперь - нечего делать. Из современ­ной России я выброшен. Моих людей нет и я сам всем чужой. От правых я, кажется, далее, чем от левых. От правительства не жду ничего, что стоило бы поддерживать. Замечательная эпоха Импе­ратора Николая II. Кажется, единственный светлый момент был при Столыпине, а потом всё беспросветная неурядица, разгром, неудачи, скорбь. Что-то даст будущее?»^[800].

Забастовки рабочих, возобновившиеся после «ленского рас­стрела», грозили перерасти в «революционную акцию». 6 ноября Тихомиров писал о забастовке 70.000 рабочих Петербурга: «Всё это очень грозные признаки. Рабочая армия... организована ве­ликолепно... Это расшатанное правительство вряд ли выдержит сильный удар, если бы он был подготовлен революционерами»^[801].

18 ноября Тихомиров узнал, что его преемником назначен Бо­рис Назаревский, один из московских правых. Не стоит и гово­рить, что это была креатура министра внутренних дел Маклакова. В связи с этим назначением Тихомиров отметил в своём дневни­ке, имея в виду распространенный слух, что Распутин якобы даже пытался сместить премьер-министра Коковцева и вернуть Витте: «Петербург полон разговорами о Распутине. Сила его необычай­на»^[802]. 29 ноября, в ответ на сообщение одного знакомого, что, мол, в Петербурге говорят, что назначение Назаревского тоже де­ло рук Распутина, Тихомиров заметил: «Я это и сам подозре­вал»^[803]. Тот факт, что влияние Распутина распространяется столь далеко, что он может даже назначать его собственного преемни­ка, поверг Тихомирова в уныние.

Окончательная отставка Тихомирова произошла 30 декабря 1913 г. В этот день в «Московских ведомостях» было опублико­вано его прощальное редакторское послание. Это послание было адресовано не только его читателям, но и - в немалой степени - официальной, то есть царской России. «Теперь, прощаясь с чита­телями “Московских ведомостей”, я должен повторять тот же призыв с добавлением разве того, что наше национальное поло­жение за пять лет, по-моему мнению, не только не улучшилось, но ухудшилось, а потому задача, о которой идёт речь, стала ещё более настоятельно нужна, чем была пять лет назад.

Весьма сожалею, что не могу сказать на прощание ничего бо­лее утешительного, но благо и спасение только в правде и созна­нии реальности, а потому не могу скрывать своего убеждения, что положение современной России мне представляется таким же расшатанным и неустойчивым, как было прежде»^[804].

Объясняя причины ухудшения положения в стране, Тихоми­ров отметил как существенно отличается период пятилетней дав­ности, «время надежд, которые особенно умел возбудить покой­ный Столыпин», и нынешний. «В современных же настроениях заметна самая тревожная вялость. Может быть, мы живём спо­койнее, но это спокойствие безжизненности». У России больше «нет идеала, нет великой национальной идеи», утверждал Тихо­миров, а возникшее «материальное преуспеяние» или экономиче­ский рост являются ничем иным, как результатом «процесса мир­ного завоевания России иностранным капиталом и иноземной... предприимчивости».

«Этот вывод, - писал он далее, - предсказывается мне не ка­ким-нибудь пессимизмом или унынием». Выход должен быть найден, «надо только работать», заключил он. Впрочем, послед­няя фраза носила очевидно риторический характер. Цель посла­ния Тихомирова сводилась к тому, чтобы донести его основную мысль: царизм находится в глубоком кризисе.

II

После отставки с поста главного редактора «Московских ведомо­стей» и своего прощального послания Тихомиров не написал больше ни одной статьи для этой газеты. И хотя в должности

главного редактора он проработал всего пять лет, он почти чет­верть века, с момента возвращения в Россию в 1889 г. являлся её постоянным автором. Тем очевиднее, что полный разрыв связей с «Ведомостями» символизировал важную перемену в жизни Ти­хомирова. Теперь и все остальные правые газеты, не говоря уже о либеральных, захлопнули перед ним свои двери. Вынужденный вести затворнический образ жизни, Тихомиров решил написать свою, как он предполагал, последнюю книгу - «Борьба за царст­вие Божье», однако ему, похоже, с трудом удавалось сосредото­читься на творчестве^[805].

Его существование в этот период было далеко от безоблачно­го. Прослужив в должности чиновника пятого ранга лишь полто­ра года, он не мог рассчитывать на государственную пенсию и был вынужден жить лишь на те небольшие деньги, которые ему удалось скопить. В Москве он жил в арендованном доме, но имел собственный дом в Сергиевом Посаде. Его старший сын Алек­сандр после окончания семинарии в Москве стал священником. Другой сын, Николай, был студентом, а одна из дочерей, Надеж­да, всё ещё проживала с ним в его доме^[806].

Угроза кризиса, нараставшая в российском обществе в тече­ние всей первой половины 1914 г., достигла апогея в июле. Не стоит и говорить, что русские «правые» были настроены прогер­мански и против вступления России в войну с Германией. Одним из главных сторонников этого взгляда был П.Н. Дурново, кото­рый писал, что Россия должна всеми силами избегать вступления в европейскую войну, иначе ей придётся столкнуться с социали­стической революцией у себя дома^[807]. Судя по всему, Тихомиров вряд ли был знаком с этой оценкой Дурново^[808], но он так же остро

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни287 осознавал, что страна переживает внутренний кризис, и так же твердо был убеждён, что Россия не должна вступать в войну с Германией. Он записал в своём дневнике 16 июля 1914 г.: «Я не верил в европейскую войну, п[аче] ч[аяния] слишком верил в ма­лодушие нашей политики. Но нынешние известия очень грозны. Если правда, то от России требуют заявления нейтралитета, что также оскорбительная провокация, которой, пожалуй, не выдер­жат и наши блиндированные лбы» .

На следующий день он записывает: «У нас объявлена мобили­зация... Но правду сказать, я всё-таки не верю в европейскую войну». Тихомиров понимал, что Россия не сможет противосто­ять Германии. «Дай Бог, чтобы я ошибался. Но самодовольная неспособность нашей политики так безгранична, что допускает самые пессимистические предположения. Мне кажется, что Рос­сия может быть спасена только какими-нибудь промахами своих врагов»^[809][810].

Наконец, 19 июля Германия объявила войну России. В ответ на это 20-го июля Россия императорским Манифестом объявила войну Германии. Начало войны породило невиданное нацио­нальное единство, которому, впрочем, не суждено было про­длиться долго. Прекратились забастовки рабочих. Либералы кля­лись поддержать все военные усилия правительства. Что касается «правых», то они тем более были настроены поддержать царя.

Тихомиров также молился за победу русской армии и испы­тывал поочередно радость и печаль, по мере того, как изменялась ситуация на фронте^[811]. Однако с течением времени его всё больше охватывало беспокойство по поводу войны, и к февралю 1915 г. он был настолько удручён, что записал в дневнике: «Я всё менее начинаю верить в добрый исход войны. У нас государственные люди очень плохи, очень плохи. С плохой постановкой политики - не поможет войско. Нет Столыпина!»^[812].

В марте его начало беспокоить резкое ухудшение условий жизни: «В Москве становится очень трудно жить. Всё страшно дорого или совсем нет. У нас дров нет»^[813].

Ситуация ещё более ухудшилась, как и ожидалось, в начале лета 1915 г. 2 мая передовая линия обороны русской армии в Га-

лиции была прорвана наступающей германской армией, и это было началом большого отступления. После оставления Пере- мышля 20 мая зашевелилась московская буржуазия, и политиче­ская ситуация начала меняться. Что касается Тихомирова, то он, напротив пребывал в это время в каком-то расслабленном со­стоянии. В своём дневнике, в записи от 3 июня, он так оценивал причины своей бездеятельности: «До сих пор не принимался за работу. Вообще я чувствую какую-то пассивность. Строго обще­ственной деятельности я уже даже не хочу. Она во мне возбужда­ет какое-то отвращение. Этот подлый суд порвал у меня нравст­венную связь с официальной Россией. Он как то является её символом. Не могу отделаться от этого чувства. Что касается об­щества, то у меня не заготовлено было связей для деятельности в его рядах. Судьбы России меня живо интересуют. Я за ними сле­жу, думаю о них... и радуюсь им. Но работать для них у меня нет способов. Я остаюсь в положении наблюдателя».

«Должно сказать, что понять эволюцию России очень трудно. В ней идут процессы сложные, неясные. Партийные люди их оценивают по своей мерке. Я уже и умом, и сердцем стою вне партий, а меня привлекает лишь мысль о всенародной сущности. И вот эта совокупность процессов, в России совершающихся, сложна до таинственности. Живёт ли в народе религиозная вера? Живёт ли в его сердце царский принцип?».

«Ясно очень, ясно одно, что тот или иной исход войны будет иметь решающее значение. Победа или поражение?»^[814].

Последние фразы создают впечатление, что Тихомиров вер­нулся к прежним оценкам действительности. Однако после ана­лиза ситуации в России он пишет: «В довершение всего - нет центра народного единения. Государя любят и жалеют - это факт. Именно жалеют, т. е. хотели бы все ему помочь. Но мысль о нём, как человеке, способном помочь России - кажется, почти исчез­ла»^[815].

В июне 1915 г. началось отступление русской армии в Поль­ше. В результате серии военных неудач, влияние стали обретать либералы и буржуазия. Возникли военно-промышленные коми­теты во главе с Центральным ВПК и Особые совещания по делам обороны. Царь был вынужден отправить в отставку непопуляр­ных министров, таких как военный министр В.А. Сухомлинов и

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни289 министр внутренних дел Н.А. Маклаков. Тем не менее, армия продолжала отступать. 5 августа, в день падения Ковно, Тихоми­ров записал в своём дневнике: «Война всегда есть страшная про­верка национальной работы за долгий период. Только страшно сильное правительство могло направлять на победное единство эту разношерстную нацию»^[816]. В том же месяце после долгого пе­рерыва возобновились забастовки рабочих, а в правительстве возникли трения по поводу решения царя сместить великого кня­зя Николая Николаевича с поста главнокомандующего и принять командование на себя. В ходе этих трений в Думе сформировался «Прогрессивный блок», потребовавший создания «правительства народного доверия». Впрочем, усилия «Прогрессивного блока» оказались тщетными, и царь, поощряемый советами императрицы и Распутина, продолжал двигаться к своему неминуемому краху.

3 сентября, после месячных потрясений, Дума была распуще­на на каникулы. К этому времени ход мыслей Тихомирова изме­нился коренным образом. 8 сентября он записал: «Забастовки... стихли. Но что толку? Уже раз рабочие одурели, то можно ли быть спокойным на будущее? Вообще эти судорожные движения интеллигенции и масс - вероятно итражают и влияние каких-то тайных сил - показывают, что мы уже не в силах бороться против Германии, не можем создать необходимого для этого националь­ного правительства. Я разумею правительство, какого бы то ни было партийного направления, но русское думающее об интере­сах России, а не своих программ или своих господ, вроде масо­нов. Что монархия погибла - это вне сомнения, но теперь важ­но, чтобы Россия не погибла. О победе над немцами я уже не мечтаю... да и кто мечтает?»^[817].

А двумя днями позже в его дневнике появилась следующая запись: «Мы находимся в катастрофе, как рыбаки, втянуты в во­доворот Маельсторма... Что касается России, то она имеет вид погибшей страны и - несмотря на все вины свыше - прямая и не­посредственная вина лежит в этом на “кадетах”. Они наносят нам теперь окончательный удар - перед неприятельским нашествием. Разваливают власть... Правда, эта власть ужасна, но она власть, и на её место не поставить другой так быстро. А без власти - как противиться немецкому завоеванию?»^[818].

Между тем, Распутин достиг пика своего влияния на государ­ственные дела: в январе 1916 г. он добился замены И.Л. Горемы­кина Б.В. Штюрмером на посту премьер-министра. Стало ясно, что теперь ничто уже не могло остановить процесс распада цар­ского режима. 23 января 1916 г., спустя три дня после назначения Штюрмера на пост премьера, Тихомиров посетил нотариальную контору с целью переписать своё завещание. Свой дом в родном Новороссийске и хутор неподалеку от Москвы он завещал второ­му сыну Николаю. Остальное движимое и недвижимое имущест­во должно было быть распределено поровну между женой, сыном Николаем и двумя дочерьми. Старший сын Александр, носивший монашеский сан и имя - архимандрит Тихон, был лишён доли в наследстве. Однако в завещании было оговорено, что если в бу­дущем он вернётся в мир, то сможет претендовать на свою долю^[819]. Тихомиров предчувствовал скорую смерть.

III

Осенью 1916 г., когда экономический кризис в стране достиг без­надёжной стадии, а политическая ситуация всё более принимала революционной характер, для Тихомирова, живущего на собст­венные сбережения и проценты по ним, наступили ещё более тя­жёлые времена. Растущие налоги и цены тяжким бременем легли на семейный бюджет. 17 сентября 1916 г. Тихомиров записал в дневнике: «Вследствие этой дороговизны и налогов, мы обедня­лись, приблизительно вдвое беднее, чем были. И никаким сокра­щением расходов невозможно парализовать этот процесс обедне­ния. Увеличивать доход нет способов. Места я ничем не могу иметь. Литературная работа для меня тоже не существует. Мне негде писать. Положение исключительное: в “левые” органы мне нет доступа, в “правые” тоже. Да притом я и не гожусь ни для тех, ни для других, п[отому] ч[то] у них одинаковая партийность, в которую я не могу запрягаться. В отношении мысли я полный одиночка.

Впрочем, я и не жалею о своём полном выбытии из журнали­стики. Я имею свои убеждения, но в данных условиях они, мне кажется, не приложимы к действительности. Современных людей

С отцом, ученик высшей средней школы, январь 1954 г.

С профессором Эгути и товарищами по Японскому обществу исследователей истории России (ЯОИИ), 1959 г 21 год

С антивоенно настроенными американскими солдатами, 15 октября 1969 г.

У могилы Веры Фигнер (во время международной научной конференции, посвящен­ной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина), декабрь 1992 г

Получение премии имени Кима Дае Джуна в Чосонском университете, 12 августа 2010 г. С женой и ректором университета

ВАДА Харуки

СЕРИЯ «ПЕРВАЯ ПУБЛИКАЦИЯ В РОССИИ»

РОССИЯ

как проблема всемирной истории

Вада Харуки. Россия как проблема всемирной истории. - М.,АИРО-ХХ, 1999. - 400 с.

Харуки Вада - свисай российской истории. Сост. ГА Бордюгов. - М.: АИРО-ХХ1, 2008. - 128 с

На 20-летии АИРО, 2008 г.

Члены Международного Совета АИРО Карл Аймермахер, Харуки Вада, Стивен Коэн и их супруги были приняты е Государственной Думе РФ. Москва, 18 марта 2008 г.

Чествование по случаю 77-летия во время IX Мирового конгресса ICEES в Макухари (Токио), август 2015 г.

С женой. 1 января 2018 г., Никко

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни291 я не могу учить даже в отношении того, в чём считаются не оши­бающимися, не могу учить, потому что современные люди не за­хотят принять моих уроков, и не смогли бы их осуществлять.

Я, следовательно, мог бы только вести проповедь чего-то бу­дущего. Но за такие проповеди люди не платят денег, и я мог бы печатать только на свой счёт, и в убытке себе, а на это у меня ко­нец средств...

Вообще я кончаю жизнь и кончаю одиночкой. Это давно ясно, давно я с этим примирился. О невозможности действия я уже и не жалею. Мои желания совсем другие. Я желал бы для себя лич­но стать действительно верующим христианином и затем - для семьи - увидеть детей устроенными в жизни, и жену - спокойно провожающую свою старость»^[820].

Нужда стала реальностью его жизни. Тихомиров даже соби­рался сдать часть своего сергиево-посадского дома в аренду, но не мог найти арендатора. Между тем, цены на всё необходимое, от хлеба до дров, были чрезвычайно высоки и всё продолжали расти. Тихомиров с прискорбием отмечал: «Вообще русские по­казывают себя теперь совершенными грабителями, не одни тор­говцы, а весь народ. Совесть пропала бесследно». «Все мошенники душат друг друга и всё государство». Движимый негодованием, он записал в дневнике отчаянные слова: «Никогда не думал я, что... приятно было бы уехать из России. А теперь, в годину “ве­ликой войны” - я очень охотно уехал бы куда угодно, к какому- нибудь честному народу, вроде японцев»^[821].

В начале века Тихомиров изучал Японию и даже переписы­вался с одним православным японцем Какусабуро Сенумой. Он был весьма высокого мнения о японском государстве, возглав­ляемом императором, сумевшем победить Россию в русско- японской войне^[822]. Возможно, памятуя об этом, он написал, что желал бы уехать к японцам. С другой стороны, негативная оценка соотечественников имела большое значение, с точки зрения на­ционализма Тихомирова.

Надо отметить, что в это время Тихомиров писал свою по­следнюю книгу «Борьба за царствие Божье». В середине сентября он работал над главой об ордене тамплиеров, а в октябре перешёл

к вопросу о роли тайных обществ в революционном движении^[823]. 22 октября он так писал о роковом смысле своей работы: «Я ка­кой-то могильщик. Написал “Монархическая государственность”, о которой, право,... никто до меня не смел изложить её филосо­фию. И это явилось в дни смерти монархического принципа. Ка­кая-то эпитафия или надгробное слово на могиле некогда велико­го покойника. Теперь, пожалуй, напишу такую надгробную речь над человеческой борьбой за царствие божие - в такой момент, когда уже люди прекращают борьбу за него, и когда оно явится только с пришествием Христа»^[824].

Общество, писал он, между тем, полно разговорами об «изме­не»; ход войны складывается явно не в пользу России, а внутрен­няя политика царского правительства вконец запуталась.

«Почти невыносимо сидеть и ждать гибели. Нас задушает внутри “продовольственный вопрос”, а извне обнаружилась яв­ная наша неспособность воевать с немцами. Армия - деморали­зовалась вконец. Она уже не верит в себя. А уже здесь, в тылу, кажется - нет единой души, которая бы верила в какой-нибудь добрый исход войны»^[825].

Осознание всё углубляющегося кризиса привело Тихомирова к мысли о спасительной роли сильной личности. 16 октября он записал в дневнике: «Если бы Бог послал человека, которому бы народ поверил ~ вся Россия бы воскресла. Но такого спасающего человека - нет, явно и очевидно нет»^[826].

Он вернулся к этой мысли десять дней спустя, когда записал: «Как слышно, Дума хочет, по созыву, требовать ответственности министров. Полнейшая чепуха! Тут бы нужна была крупная лич­ность, диктатор, да, разумеется, с характером и здравым смыс­лом. Большого ума не требуется, а именно здравый практический силач. Но Дума не знает такого человека, и я не знаю, и где его искать во время такой страшной внешней опасности?»^[827].

Дума была вновь созвана 1 ноября. Заседание открыл П.Н. Ми­люков, обратившись к депутатам с речью, знаменитым рефреном

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни293 которой стал вопрос: «глупость или измена?». Тем самым он на­мекнул на возможные тайные связи императрицы с немцами. Речь Милюкова, а также последовавший запрет на её публикацию в печати ещё более усугубили ситуацию и способствовали усиле­нию слухов. Теперь все были убеждены, что «измена» имела ме­сто, и с ней начали увязывать последующие события, такие, как визит царя в Москву, взрыв в Архангельске и многие другие.

16 ноября Тихомиров записал: «Мне кажется, что никогда ни одна война на свете не проявляла ещё такого идиотства, как ны­нешняя наша. Даже разгром Наполеоном Австрии и Пруссии не даёт таких позорных картин. Идиотство ли это? Я почти не до­пускаю возможности такой глупости. Тут прямо преднамеренная измена»^[828].

Здесь, не зная того, Тихомиров почти в точности повторяет рефрен Милюкова.

20 ноября Тихомиров в третий раз демонстрирует свою мечту о сильном лидере. На сей раз он пошёл дальше, утверждая, что Дума должна потребовать введения диктаторского правления: «В сущности, на легальной почве Думе почти нечего и невоз­можно делать. Ясно, что нужно не критики сменяющихся, никуда не годных правительств, а назначение годного и притом прочного. Другими словами, нужно требование какого-то... наместника. Но такое требование было бы актом революционным, ибо на него (даже в смысле самого скромного ходатайства) закон Государст­венной думы не даёт права.

Положение буквально безвыходное, а между тем, происходит такое историческое событие, в котором стоит на карте существо­вание России»^[829].

Чуть позже Тихомиров прочёл книгу французского автора Дешампа, который писал о влиянии масонов на европейскую по­литику XIV в., и она пробудила его подозрительность к масонам^[830]. Узнав, что речь Милюкова, намекнувшего на измену императри­цы, была основана (как ни странно) на материалах германских га­зет, т. е. противоборствующей стороны, он начал подозревать, что всё было подстроено некой pouvoir occulte (тайной силой), подобно той, что действовала во Франции во времена Людови­ка XVII. 30 ноября он написал, что теперь всё понял относитель-

но милюковской речи: «Во всяком случае, ни о каких “изменах” или “германофильстве” ничего не было. Значит, рассеиваемые в публике слухи - сознательные выдумки подстрекателей револю­ции. Величайшее несчастье - эта клеветническая тактика, которая имеет такой страшный успех»^[831].

Тем не менее, оставалось очевидным, что кризис не был делом рук подстрекателей. 4 декабря Тихомиров приветствовал резолю­цию XII съезда объединённого дворянства, обличающую «тём­ные силы», и ещё больше уверился, что «вот только из-за этого ничтожнейшего и гнусного человека (имеется в виду Распутин. - Х.В.) потрясаются самые основы монархии». Он уже чувствовал, что катастрофа неизбежна.

«Значит, положение наше - безвыходно. А в народе назревают самые бесшабашно-бунтовские инстинкты и грозят реками кро­ви». «Кажется, общенародный психоз может разрешиться только в кровавом безумии»^[832].

В записи от 9 декабря он выразился ещё более откровенно: «Да, революция назревает и подвигается. Теперь её проводят в жизнь высшие классы. Самый виновный - Гр. Распутин»^[833].

В этой сгущающейся атмосфере в ночь на 16 декабря про­изошло убийство Распутина. На следующий день Тихомиров уделил этому знаменательному событию большое место в своём дневнике. Подробный рассказ он заключил словами: «В результа­те - жив ли этот Гришка или отправился в Ад, - он делается опять новым поводом для скандальных и компрометирующих толков. Это какое-то орудие гибели»^[834]. После этого, по неизвест­ным причинам, почти на полмесяца Тихомиров прекратил вести дневник.

Когда наступил роковой 1917-й, Тихомиров пребывал в глу­боком отчаянии, вызванном слухами о том, что тело Распутина якобы было похоронено в Царскосельском соборе. 20 января, в день своего 65-летия, Тихомиров записал в своём дневнике: «А нравственно власть подорвана трижды проклятым Гришкою. Это уже такой позор, что и описать нельзя... Но убийство только закрепило страшный факт - в чьих руках может быть Россия. Это всё ужасно. Сверх того - если уже был случай убийства, как единственное средство снять позор с страны, то ведь это - все-

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни295 таки ужасный прецедент. Подлый Гришка и после смерти остаёт­ся угрозой Династии. Я часто ломаю голову над вопросом, чем можно спасти Монархию? И право - не вижу средств. Самое главное в том, что Государь не может, конечно, переродиться и изменить своего характера... Он может только вечно колебаться и постоянно переходить от плана к плану. Ну, а при этом в столь запутанном положении можно только рухнуть, если не будет ка­кого-нибудь Провиденциального вмешательства»^[835].

Что имел в виду Тихомиров под «Провиденциальным вмеша­тельством»? Мне кажется, он полагал, что монархию могло бы спасти убийство Николая II. Во всяком случае, следующие две страницы его дневника были вырваны, вероятно, потому что их содержание автор счёл слишком опасным.

Запись от 28 января содержит описания, подобные нижесле­дующему: «Одним словом, страна полна слухов, что показывает полное падение доверия к управительным способностям Госуда­ря и какое-то прямое желание переворота... И это вовсе не на­строение одних “революционеров”, не “интеллигенции” даже, а какой-то огромной массы обывателей. Положение это не имеет ничего общего с тем, как было, например, при Императоре Алек­сандре II. Там, действительно, народа против Царя не было. Те­перь против Царя - в смысле полного неверия в него ~ множество самых обычных “обывателей”»^[836]. Из этого отрывка ясно, что Ти­хомиров не зря вспомнил об инциденте 1 марта 1881 г. Теперь только цареубийство могло спасти Россию.

В феврале 1917 г. продовольственная ситуация становилась всё хуже день ото дня. Но ещё больше Тихомирова раздражали сообщения о том, что рабочие вышли 9 января на демонстрации под лозунгами «Долой войну!» и «У нас нет хлеба». Он писал, что подавляющее большинство фабричных рабочих не голодает, у них есть хлеб. Зато люди, подобные Тихомирову, не имеющие работы и поэтому не получающие добавочного пайка, по-види­мому, были главными жертвами углубляющегося продовольст­венного кризиса.

4 февраля: «Завтра начинается Масленица. А ничего нет»^[837].

5 февраля: «Готовятся ввести карточки на хлеб с воспрещени­ем продажи муки»^[838].

7 февраля: «Это истинно голод. И чтобы добыть эту жалкую порцию, нужно стоять в хвосте часа 3-4 - на морозе во 18-2O⁰»^[839].

10 февраля: «Хлеба всё меньше и голодающая публика стано­вится всё обозлённее»^[840].

17 февраля: «Положение продовольствия наводит какой-то ужас. Нечего есть»^[841].

23 февраля, когда петроградские рабочие вышли на улицы, Тихомирова больше волновало полученное им в тот же день из­вещение о подоходном налоге^[842]. Даже 25 февраля, когда Петро­град был охвачен всеобщей забастовкой, он записал, что в столи­це просто произошли беспорядки по причине голода. В Москве в тот день случилась метель; может быть, поэтому там не про­изошло акций, подобных петроградской^[843]. Однако 27 февраля, когда восстание армейских частей привело к победе революции в Петрограде, Тихомиров наконец узнал о беспорядках в столице, которые он описал следующим образом: «Из Петрограда (из двух разных источников) получены удивительные известия. Распуще­на будто бы Госдума, но не разошлась Дума, и в защиту её вспыхнул военный бунт. Три или четыре гвардейских полка за­хватили Арсенал и даже будто бы Петропавловскую крепость и охраняют Думу. Голицын будто бы отказался от власти. Прото­попов бежал в Царское Село. Образовался будто бы какой-то Ко­митет, под председательством Родзянко.

Господами положения будто бы пока являются эти три или четыре возмутившиеся полка. Страшная весть. Если правда, чем кончается? Мне теперь страшно и за нашего Колю»^[844].

Сообщение о восстании в Петрограде не было сюрпризом для Тихомирова. Что взволновало его больше всего, была не судьба Николая II, а безопасность его собственного сына Николая, кото­рый был мобилизован в столичную воинскую часть летом 1916 г.

Первоначально лист с записями за 28 февраля был вырван им из дневника, а затем уже переписанный возвращён на прежнее место. Это было описание того, как в Москве восприняли рево­люцию, но сегодня мы не может определить точно, какие фраг­менты текста были переписаны. Эта страница кончается выво-

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни297 дом: «общее настроение - за восставших»^[845]. На следующей стра­нице первоначального (не переписанного) текста мы читаем: «Итак, наша Монархия, по крайней мере, в самодержавной форме - рухнула». На место её, по мысли Тихомирова, должна придти «другая - прочная власть»^[846].

1 марта Тихомиров отмечает, что «виноваты особенно эти паршивые “правые”, подстрекающие власть к крутым мерам»^[847] и обращает внимание на то, что революционный комитет призвал в своём бюллетене к «сохранению порядка». На следующий день он комментирует новость о создании Временного правительства:

«Впрочем, ясно, что бесконечно громадное большинство на­рода - за переворот. Видно, всем уже надоело быть в страхе за судьбы России. Несчастный царь, может быть, - последний. Я думаю, однако, что было бы практичнее ввести Монархию ограниченную. Династия, видимо, сгнила до корня. Какое тут са­модержавие, если народу внушили отвращение к нему - дейст­виями самого же Царя...

Теперь вопрос идёт о существовании страны. Угрожает страшная Германия, а мы по уши сидели в измене, самой несо­мненной. Этот переворот должна бы была сделать сама династия, если бы в ней сколько-нибудь осталось живой нравственной си­лы. Но наличность условий привела к иному исходу. Теперь, дай только Бог, чтобы Правительство, раз оно возникло, осталось прочным»^[848].

В тот же день Тихомиров позвонил в Сергиев Посад и нашёл свою жену Екатерину и дочь Надежду в радостном возбуждении. «Поздравляю с переворотом!» - кричала ему Надежда по телефо­ну. «Если только Временное Правительство окажется прочным (что, по-видимому, несомненно), - рассуждал Тихомиров, - то падение Николая II будет встречено с радостью по всей России»^[849].

4 марта в газетах было опубликовано отречение от престола Николая II и отказ великого князя Михаила принять престоло­наследие, Тихомиров сообщил об этом в своём дневнике, не со­проводив, впрочем, эту запись каким-либо комментариями. В тот же день он был в церкви и получил святое причастие^[850]. Возмож-

но, он увидел в новой ситуации проявление божественной воли и возблагодарил Господа.

Так или иначе, но Тихомиров на самом деле положительно воспринял крах российского абсолютизма и победу Февральской революции. Его позиция разительно отличалась от позиции Сер­гея Зубатова, бывшего главы московской охранки, с которым он вместе работал в начале века. Когда Зубатов, находившийся в своём доме в Москве, узнал об отречении царя, он встал из-за обеденного стола, вышел в другую комнату и застрелился^[851]. Сто­ит отметить однако, что реакция Зубатова была, скорее, исключи­тельной.

IV

7 марта в Москве состоялся митинг горничных, на котором они обсуждали условия своего труда, включая длительность рабочего дня. Тихомиров уговорил свою горничную Машу принять в нём участие^[852].

Между тем, 8 марта он имел телефонный разговор со своей женой, находившейся в Сергиевом Посаде, и получил тревожное известие. Он узнал, что в тот день в его дом заявились два моло­дых человека и грозили ему арестом. Узнав об этом, Тихомиров немедленно отправился в участок узнать причины и подробности своего ареста. Однако в районном отделе милиции были не в кур­се и посоветовали ему обратиться в городской отдел. Тихомиров отправился туда и так объяснил ситуацию местному начальнику: «Я... естественно беспокоюсь и особенно тому, что могут поду­мать будто я скрываюсь». Из городского отдела его послали к комиссару, а затем вновь в городской отдел, где ему пришлось поставить подпись под нижеследующим заявлением: «Я, ниже­подписавшийся Лев Александрович Тихомиров... заявляю, что признаю Временное правительство и обязуюсь повиноваться его распоряжениям». Очевидно, что печатная форма этого заявления была подготовлена для того, чтобы заставить общественных дея­телей присягнуть Временному правительству.

Тихомиров продолжал настаивать, чтобы милицейские чины предоставили ему гарантии безопасности. Ему сказали, что он может жить так же свободно, как любой другой гражданин, что он может свободно передвигаться, и ему не о чем беспокоиться, поскольку он «присягнул» Временному правительству, и что в случае, если возникнут какие-то проблемы, он должен звонить им. Обнадёженный Тихомиров пошёл домой^[853].

Впрочем ситуация не внушала Тихомирову оптимизма. Он решил прекратить вести дневник. Сделав последнюю, по его мысли, запись 8 марта, он надписал на обложке «14 сентября 1916 г. - 8 марта 1917 г.». Он опасался, что продолжение дневни­ка может навлечь на него новые неприятности. Вполне возможно, что именно в это время он вырвал страницу за 28 февраля и заме­нил её новой^[854].

Однако на следующий день, 9 марта, ему снова позвонила же­на и сообщила хорошие новости. Оказывается, комиссар снова заходил к ней и рассказал, что он издал указ об аресте Тихоми­рова на том основании, что он-де является главным редактором «Московских ведомостей», газеты, которую комиссар назвал оп­лотом реакции. Жена ответила, что Тихомиров уволился с поста четыре года назад, и что он уже объяснился по этому поводу в милицейском управлении в Москве. По её словам, комиссар счёл её объяснения убедительными и отменил арест^[855]. После таких новостей Тихомиров, похоже, настолько воспрял духом, что ре­шил отказаться от принятого накануне решения и продолжил дневник.

10 марта несколько московских газет опубликовали текст клятвы, данной Тихомировым в милицейском управлении, кото­рый, возможно, был предоставлен им самим Тихомировым^[856]. Должно быть, он счёл важным продемонстрировать свою под­держку Февральской революции и свою лояльность Временному правительству. В тот день он записал в дневнике: «Какую страш­ную гору несправедливости взваливают на меня революционеры. Ведь я действовал искренне и честно и притом - всегда думал о

благе народа и рабочих... Не я ли всегда работал на дело органи­зации рабочих, не я ли первый выдвинул идею созыва Собора, не я ли первый обличил Распутина... Дубровин в своём Русском Знамени называл меня революционером. Глинка в Земщине пи­сал, что я как был, так и остался радикалом. Вот как ко мне отно­сились реакционные силы. Да и Правительство - сколько я вынес борьбы с ним, и оно же меня придушило. А вот меня же поносят, с прибавкой ругательств, реакционером. Эта несправедливая не­нависть меня давит, как камень»^[857]. Эти слова самооправдания были явным преувеличением. Но отбрасывать их, как полностью лишённые основания, тоже не стоит. Скорее, их стоит расцени­вать как проявление беспокойства и замешательства, в котором пребывал тихомировский рассудок.

20 марта дневник вновь обрывается^[858]. Записи возобновляются только 8 мая, то есть уже после апрельского кризиса и преобра­зования Временного правительства в коалиционное во главе с А.Ф. Керенским.

Тихомиров начал свои записи в этот день с пессимистического заявления: «Давно ничего не записывал да и охоты нет». И про­должил: «Вообще - моё личное положение полно только угроз будущего и опасений, и нет ни одного проблеска надежды, ис­ключая помощь божью»^[859]. В то же время, его оценка социально­политической ситуации выглядит довольно оптимистичной: «Факт в том, что революция укрепляется, и конечно, с сильным социалистическим характером. Действительную власть составля­ет совет солдатских и рабочих депутатов. Временное Правитель­ство было вполне обессилено, п[отому] ч[то] солдаты подчиня­ются не ему, а совету солдатских и рабочих депутатов»^[860].

Тихомиров приветствовал создание коалиционного прави­тельства и полагал, что это стало возможным в результате замены анархии «некоторым порядком». В то же время Германия была настолько истощена войной, что ситуация на фронте зашла в ту­пик. «В настоящее время у нас, таким образом, сравнительно бла­гоприятный момент. Удержится ли он и будет ли развиваться, это зависит от того, будет ли прочно Коалиционное Правительство»^[861].

Относительно того, во что может вылиться «революционная реформа в России», Тихомиров считал, что об этом можно только догадываться, однако отметил, что борьба идёт между социали­стической и демократической идеей. «Социалистическую идею... можно насаждать только при диктатуре одной лишь части наро­да, т. е. вообще, если не одного пролетариата, то малоимущих классов. При диктатуре же, чьей бы то ни было, демократические учреждения нельзя насаждать. Это в сущности - противополож­ность». «Правительство имеет в виду скорейший созыв Учреди­тельного Собрания. Но оно, если будет собрано раньше демокра­тической организации народа, может быть только более или менее захватным, нечто вроде Конвента, который был не народ­ным, а якобинским. У нас вместо якобинцев могут быть только социалисты»^[862][863].

Сценарий революции, разработанный партией «Народная во­ля», выглядел следующим образом: первое - захват государст­венной власти посредством заговора; второе - создание Времен­ного правительства и осуществление им социалистической программы; третье - созыв Учредительного собрания, которое должно узаконить все революционные достижения. Как ведущий теоретик «Народной воли», Тихомиров должен был прекрасно представлять, о чём идет речь. Он предвидел, что «будет пред­стоять задача, в тысячу раз больше трудная и сложная, чем во Франции предстояла якобинцам. Как они справятся, каким спо­собом, с каким успехом - это загадка, которую едва ли кто может разгадать. Что при этом будут делать другие народы? Произойдет ли у них социальная революция или они соблазнятся мыслью расхватать Россию - это тоже загадка. Шанс России составляет то, что весь почти мир крайне истощён и утомлён этой беспри­мерной войной. Это истощение и утомление может дать демокра- тически-социальной России время для устройства. Но насколько 90 велик этот шанс - кто его знает» .

Эти слова показывают, что Тихомиров считал рост «социали­стической России» объективно неизбежным. Но не менее он был уверен, что этот рост будет сопровождаться гигантскими трудно­стями и страданиями: «Вообще будущее мне представляется очень туманным, и ясно одно, что оно, каков бы ни был оконча­тельный исход... полно множества страданий. Увидеть оконча­

тельный исход - мне, без сомнения, не суждено... но испытать всё разорение первого периода - совершенно неизбежно. Конеч­но, я достаточно объективен, чтобы не судить об интересах Рос­сии по своим интересам. Но мне страшно за семью»^[864].

Тихомиров предвидел и процесс «дехристианизации», кото­рый предстоит пережить «новой России». «Трудно в этом отно­шении, - писал он, - определить степень отпадения народа от Бо­га, но факт несомненный». Не сомневался он и в том, что ему самому нет места в «новой России».

«Я ухожу с сознанием, что искренне хотел благо народу, Рос­сии, человечеству. Я служил этому благу честно и старательно. Но мои идеи, мои представления об этом благе отвергнуты и по­кинуты народом, Россией и человечеством. Я не могу признать их правыми в идеалах. Я не могу отказаться от своих идеалов. Но они имеют право жить, как считают лучшим для себя. Я не могу и даже не хочу, не имею права им мешать устраиваться, как им угодно, хотя бы гораздо хуже, чем они могли бы устроиться. В итоге - я отрезанный ломоть от жизни. Жизнь уже не для меня. Для меня во всей силе осталась одна задача, единственная: поза­ботиться о спасении души своей. Да поможет мне Бог в этом и да будет во всем Его непостижимая Воля. Не остави меня, Господи, боже мой, не отступи от меня... Господи, спасения моего»^[865].

Объективно он признавал, что его монархическая теория не­состоятельна и что революция насущно неизбежна. Он понимал, что в условиях войны и социального кризиса диктатура пролета­риата вправе считать себя спасением для России.

Единственным человеком, оставившим письменные свиде­тельства о жизни Тихомирова этого периода, был Юрий Тера­пиано, его двоюродный племянник. Терапиано попал на военную службу и служил в Петрограде в звании прапорщика. После Ок­тябрьской революции он бежал в Западную Европу и был извес­тен как поэт и эссеист. В одном из своих эссе он вспоминал, что Тихомиров в 1917 г. производил впечатление человека, в глубине души до конца остающегося революционером. В том же эссе он писал, как однажды в конце мая вместе с Тихомировым оказался свидетелем массового митинга, организованного революционны­ми группами на Красной площади. Видя общий беспорядок этого мероприятия и разнузданное поведение его участников, многие

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни303 из которых были пьяными, Тихомиров, по свидетельству Тера­пиано, сказал: «Я вспомнил, там, на площади... моё прошлое... _c 93

то, что было с нами... ради этого» .

Неизвестно, является ли этот эпизод действительностью или вымыслом, но тем не менее, вполне соответствует духу тихоми- ровского дневника. Следующая запись в нём датирована 20 июля 1917 г. и начинается с сообщения о том, что старший сын Тихо­мирова, Тихон, только что вернулся в Москву из Новгорода, где он служил священником. Затем Тихомиров комментирует ситуа­цию, сложившуюся в России после июльских событий: «Тяжка жизнь нетерпимо. Я не записываю, что приходится перечувство­вать в нашей анархии. Не говорю уже о “Галицийском разгроме”, о Петроградском восстании большевиков. Но в обычной жизни - нетерпимо. Только и слышу о грабежах, насилиях. Ни за один день своей жизни не спокоен. Теперь, конечно, момент, когда идут толки о создании правительства независимого и националь­ного, а не “классового”, подчиненного “солдатско-рабочим депута­там”. Но страшные 6 месяцев анархии отучили от малейшей на­дежды на какой-нибудь луч света в нашем удушающем мраке»^[866][867].

На следующий день он записал, что Керенский не сумел от­стоять свой план создания независимого от Советов правительст­ва и что кадеты отказались войти в Кабинет. «И если мои сужде­ния об этом кризисе верны, то нужно предвидеть, что Керенский недолго сохранит влияние и популярность, провалится и у сол­датских и рабочих депутатов, и в других слоях населения, сойдёт на нет.

В сущности, он уже провалился в двух важных делах, 1) в на­ступлении, где полагал воодушевить миллионы солдат своим красноречием, 2) и теперь в попытке создать национальное пра­вительство. Не подействовало его красноречие ни на армию, ни на совет депутатов. Вместо наступления получился разгром, вме­сто национального правительства пока ничего, а потом, вероятно, тень, ни на что не пригодная.

Нет у него, по-видимому, настоящей силы государственного человека. Жаль. А это был единственный человек, как будто обещавший вывести Россию из тупика»^[868].

Тихомиров считал, что в то время, когда ситуация на фронте не внушала опасений, внутреннее положение становилось всё бо­лее угрожающим. Продовольственное снабжение постоянно ухудшалось. Было похоже, что в жизни каждого человека и нации в целом наступил полный хаос. Из дневника Тихомирова: «Увы, не имею я уже силы помогать родине, не имею и понимания по­ложения, не имею даже достаточно времени жизни. Смотрю только на эту страшную картину развала и ничего не могу сде­лать... Нужен порядок и труд, а для этого нужна национальная власть и притом сколько-нибудь умная. Тут нужен гениальный деятель, который бы умел понять идею времени и положения и осуществить её, не допуская страну до развала. А такого деятеля нет. Керенский, боюсь, уже доказал, что он не такой»^[869].

К сожалению Тихомирова, Керенскому не удалось создать «сильное правительство». Разочарованный Тихомиров не видел, откуда может найтись тот «гениальный деятель», который объе­динит нацию.

Заканчивая свою запись за 21 июля, он снова написал о наме­рении завершить дневник. Он зачеркнул на обложке дату «8 мар­та 1917 г.» и написал «Июль 1917 г.». Вслед за этим в дневнике идут шесть чистых листов (12 страниц). Однако созыв Государ­ственного совещания в Москве вынудил Тихомирова вновь при­бегнуть к дневнику 14 и 15 августа. Отметив, что он решил не описывать приезд Корнилова в Москву, Тихомиров делает безра­достный вывод: «Похоже, что мы безысходно погибаем. Такого полного отсутствия народного единения - никогда не было, а власть бессильна. Не знаю, зачем собрано Государственное Со­вещание, если у Государства нет силы, если его распоряжения не признают организованные силы рабочих и солдат»^[870].

После этой записи в дневнике оставался лишь один незапол­ненный лист. 16 октября, после свидания с сыном Николаем, ко­торый приехал в кратковременный отпуск из своей воинской час­ти (Николай служил прапорщиком в Петрограде, где вот-вот должно было вспыхнуть пламя новой революции), Тихомиров снова вынул дневник. Он написал о сыне, о тех днях, что они провели вместе дома, и о своём беспокойстве за его судьбу. Страница заканчивается словами: «Вообще он утешал меня, да и всех. Благослови, Господи, его путь и дальнейшее преуспеяние.

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни305 Благодарю за него Господа и славлю Его попечение. Думаю, что он будет добрым братом и сыном. С этой мыслью мне и умирать легче, если судит это Бог. Спаси его Господь!»^[871][872].

И это были последние слова последней сохранившейся стра­ницы тихомировского дневника - дневника, который он вёл 34 года.

V

К сожалению, не сохранилось записей, показывающих отноше­ние Тихомирова к Октябрьской революции непосредственно в дни событий. Возможно, он начал тогда вести новый дневник, он до сих пор не был найден. Однако, судя по его дневниковым за­писям, предшествующим революции, он, похоже, признавал не­избежность свержения Временного правительства и создания правительства большевиков. Октябрьская революция, в задачу которой очевидно входило установление твердой революционной диктатуры, должна была, по представлениям Тихомирова, осуще­ствить давно лелеемую им мечту о сильной государственной власти.

Как ни странно, из всех его бывших товарищей по революци­онной борьбе только Марк Натансон, патриарх партии социали­стов-революционеров, поддержал Октябрьскую революцию. Ос­тальные, включая трудовика Николая Чайковского, бывших членов партии «Народная воля», В. Фигнер с её явным тяготени­ем к эсерам, связанного с кадетами Н.А. Морозова или Германа Лопатина, а также бывших участников «Черного передела» меньшевика Г.В. Плеханова, Л. Дейча и В.И. Засулич, - все они оказались против Октябрьской революции. Плеханов, в частно­сти, уже будучи при смерти, опубликовал открытое письмо, осу­ждающее Октябрьскую революцию, и скончался, разочарован­ный, в 1918 г."

Тихомиров впервые высказался публично по поводу больше­вистского режима спустя почти год после его основания. 11 сен­тября 1918 г. он направил письмо в адрес Румянцевского музея, руководимого тогда Народным Комиссариатом просвещения РСФСР, с просьбой принять на хранение все 27 томов его руко­писей (23 дневниковых и 4 мемуарных). Своё предложение он сопроводил тремя условиями: 1)Лишь он и его семья будут иметь право пользоваться этими рукописями в течение его жизни и десяти лет после смерти; 2) по истечении десяти лет после его смерти эти документы могут быть использованы на общих осно­ваниях с другими единицами хранения музея; 3) право, оговорён­ное в пункте 1, должно включать право публикации^[873].

Для Тихомирова эти рукописи имели неизмеримую ценность. Сменив в жизни несколько политических кредо и испытав всякий раз разочарование, он неизменно находил огромное удовлетворе- . ние в том, что сумел сохранить перипетии своего жизненного пу­ти, доверив их бумаге. К примеру, 14 августа 1917 г. он записал в дневнике: «Никого не обвиняя, я бы теперь мог, при помощи сво­их дневников и воспоминаний, написать безусловно беспристра­стную картину того сорокалетия. Жаль, что раздергивающие нервные события не дают возможности взяться за эту работу»^[874].

И вот теперь он передавал своё бесценное сокровище на хра­нение новому режиму. Его предложение, по сути, явилось офи­циальным признанием советского режима, даже если учесть, что это решение было подстёгнуто страхом за свою жизнь перед ли­цом наступающей гражданской войны и красного террора.

Ответное письмо из музея пришло 3 октября. В нём сообща­лось, что руководство музея согласно принять его дневники и за­писи на хранение в Отделение рукописей музея на условиях, из­ложенных в его письме, и выражает ему глубокую благодарность за «просвещённое внимание к учёному учреждению»^[875].

Любопытно, что, подводя итоги прожитой жизни, Тихомиров одновременно задумал писать новую книгу мемуаров под общим заголовком «Тени прошлого» и даже подготовил список из 80

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни307 тем, которые он планировал описать^[876]. Во «Вступительном объ­яснении», датированном 23 сентября 1918 г., он заявил: «Давно уже у меня начинало назревать истинное отвращение к политиче­ской деятельности более всего - вследствие нарастающего во мне понимания, что я к ней совершенно непригоден по своим силам и характеру. В 1913 году, ликвидировавши лежащее на мне издание и ещё раньше освободившись от службы, я порешил отстранить­ся совсем от всяких политических и общественных дел, в кото­рых вечно стоял особняком, вне партий, будучи вследствие этого ещё более неспособен к какому-нибудь полезному действию. Это намерение я и действительно исполнил, оставшись с тех пор со­вершенно частным обывателем. Но это не значит, чтобы я ничего не делал. На мне, по суждению моему, осталось два дела, кото­рых было более чем достаточно до окончания моей жизни. Это - во-первых, сочинение об “основных религиозно-философских идеях истории”, во-вторых - “Мои воспоминания”».

Завершив к тому времени первый труд, он собирался присту­пить ко второму.

«Но трудности являются и здесь. Я стал на четыре года старее, и силы соответственно ещё более ослабели, а жизнь становится всё труднее. Меня устрашает мысль, что если я начну сплошные воспоминания, хронологически с начала до конца, то я ни за что не окончу. Сверх того, в буре расколыхавшихся стихий невоз­можно сосредоточиться на такой огромной картине. Эта буря по­стоянно чем-нибудь от неё отвлекает. Поэтому я решил писать воспоминания в виде отдельных эпизодов и картинок».

«Пусть эти “Тени прошлого” прилетают ко мне свободно, как им вздумается. Мне легче будет вслушаться в их голос, легче бу­дет записать. Не беда, если что-нибудь менее “важное” захватит мою душу скорее, чем более “важное”. Сказать по правде, для со­временника даже нелегко решить, что более важно, и из мелочей складываются великие события. Эти мелочи тоже нужно знать будущему историку. Они составляют фон жизни»^[877].

Как было сказано выше, Тихомиров завершил свой труд, нача­тый ещё до первой мировой войны и названный первоначально «Основные религиозно-философские идеи истории», а затем пе­реименованный им в «Борьбу во имя Царства Божьего». Остаток

своей жизни он намеревался посвятить новой книге воспомина­ний. Не исключено, что он надеялся даже успеть опубликовать её, чтобы получить дополнительный заработок. Во всяком слу­чае, психологически он был готов к работе.

Из 80 запланированных им тем Тихомиров сумел описать 15, в последовательности, указанной ниже: 1) Вступительное объясне­ние, 2) Бродячий проповедник, 3) Встречи с В.С. Соловьевым, 4) Русский иезуит, 5) Ночной Париж, 6) Первые террористы, 7) Революционная элегия, 8) Пётр Я. Астафьев, 9) Отец Иосиф Фудель, 10) Яков Стефанович, 11) Генерал Богданович, 12) Пе­рестройка изнутри, 13) Последний из могикан [А.А. Киреев], 14) Еврей-священник, 15) А.И. Новиков^[878].

Эти темы охватывают самые разнообразные события тихоми- ровской жизни и его воспоминания о встречах с такими людьми, как философ Соловьев, генерал Богданович (хозяин салона в Петрограде) и бывший генерал, а затем писатель правого толка А. Киреев. Среди сюжетов, посвящённых революционному дви­жению, заслуживает внимания тихомировская оценка Якова Сте­фановича, бывшего участника «Чёрного передела», затем во­шедшего в исполнительный комитет партии «Народная воля».

В своих более ранних воспоминаниях, касающихся эпохи «Земли и Воли», и «Народной воли», написанных в 1898 г. и со­держащихся в записной книжке № 27 среди рукописей, передан­ных им Румянцевскому музею, Тихомиров придерживался остро­саркастического взгляда на революционное движение. И это бы­ло неудивительно для человека, совсем недавно сознательно рас­ставшегося с карьерой революционера^[879]. Его более поздние оценки, однако, лишены подобной непримиримости. Теперь его взгляд - это взгляд старого ветерана, с высоты своих лет оцени­вающего революционный опыт молодости. Взять, к примеру, та­кой отрывок: «При таких условиях основная народовольская идея - государственный переворот путем заговора - становилась прак­тически невыполнимой мечтой. Действие же путём исключи­тельно террористическим было, во-первых, дискредитировано тем обстоятельством, что успешное цареубийство не дало реши­тельно никаких полезных для революции результатов. Даже на­оборот, во-вторых, террор сделался фактически крайне затрудни-

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни309 тельным вследствие гибели множества террористов. В общей сложности народовольство теряло под ногами почву. В сущно­сти, наиболее целесообразно, с революционной точки зрения, в это время было то, что усиленно повёл Плеханов на совершенный отброс народовольческой программы и обращение к рабочему классу с чисто социал-демократической пропагандой. Плеханов, никогда и не принимавший народовольческой программы, ко­нечно, легко стал на эту точку зрения. Но русская революционная интеллигенция не могла стать на классовую точку зрения. Это было ей совершенно несвойственно. К социал-демократии она относилась прямо с антипатией. Она была демократична и социа- листична, но не могла признать себя тем, чем действительно и не была, т. е. силой пролетарской. Она хотела политического пере­ворота, на основах свободы и демократии, а вовсе не на диктату­ре пролетариата. Поэтому она оставалась в огромном большинст­ве при народовольческих идеях»^[880].

Иными словами, в 1918-1919 гг. Тихомиров признал, что по­ворот от народовольчества к социал-демократии и от интелли­гентских споров к диктатуре пролетариата был «наиболее целе­сообразным с революционной точки зрения». Впрочем, нельзя полностью отбрасывать версию, что это был лишь тактический ход со стороны Тихомирова, направленный на то, чтобы облег­чить публикацию воспоминаний при советском режиме. Но пер­вая версия, отражающая изменение взглядов Тихомирова, выгля­дит всё же более естественной и правдоподобной.

Неизвестно, как сумел Тихомиров пережить тяжёлый период гражданской войны. Известно лишь, что он оставил свой дом в Москве и перебрался в Сергиев Посад^[881]. Владеть двумя домами было невозможно и с экономической, и с социальной точки зре­ния, поэтому не стоит объяснять его переезд исключительно уси­лившимся религиозным чувством.

Один из немногих сохранившихся документов, имевших от­ношение к тому периоду его жизни, - письмо Тихомирова быв­шему главному редактору «Русского обозрения» А.А. Александ­рову и его жене от 2 сентября 1920 г.: «Уважаемая Евдокия Тарасовна и дорогой Антоний Александрович! Не мог доселе

лично зайти и посему наконец письменно благодарю вас за ваше доброе участие и помощь. Очень полезна эта помощь и очень от­радно участие. Истинные друзья познаются в беде. В беде же по­знаются и хорошие люди. Очень, очень благодарю. Кстати, хочу посильно помочь вам в другом вашем добром деле - в заботе о вашем нуждающемся священнике. Ведь вы делаете сбор для него. Посылаю мою лепту - пятьсот рублей. Мои средства теперь са­мые жалкие... Если разживусь, может быть, я ещё прибавлю.

Храни вас обоих Господь. Душевно преданный, Л. Тихоми- 109 ров» .

В те дни фунт хлеба в Москве стоил 300 рублей^{[882][883][884]}, так что вклад Тихомирова был весьма скромен. Но обращает на себя внимание его оптимизм: «если разживусь, может быть, я ещё прибавлю».

В конце 1920 - начале 1921 гг. Тихомиров написал шестна­дцатый сюжет для серии «Тени прошлого», названный им «Пле­ханов и его друзья». В архиве шестнадцатый параграф объединён с пятнадцатым («Тени прошлого», №5)^ш. Шестнадцатый пара­граф начинается словами: «В настоящее время трудно вполне оп­ределить значение Георгия Валентиновича Плеханова в истории русского социализма. Это значение, во всяком случае, чрезвы­чайно велико. Но в этих беглых воспоминаниях я не беру на себя таких задач, как историческая оценка событий. Мое дело гораздо скромнее. Я зарисовываю только образы лиц, контуры отдельных происшествий, как всё это сохранилось в моей памяти»^[885].

Выбор, сделанный Плехановым в 1880-х гг., Тихомиров оце­нивает как единственно верный для революционного движения: «Это было, конечно, очень умно и показало в Плеханове боль­шую проницательность в отношении, так сказать, революцион­ных запросов времени. В течение 80-х годов, когда в России ви­димо воскресла национальная идея, а правительство очень умно и

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни311 твёрдо стало на националистический путь, для революции един­ственным убежищем (и очень неплохим) была только пролетар­ская почва. Плеханов и стал на неё, выступив с чисто социал- демократической программой. Сил и средств для этого у Плеха­нова сначала было очень мало, но, по причине правильно взятой линии поведения, они непрерывно росли и стали, наконец огром­ными в то время, когда народовольчество превратилось в про­стую тень прошлого»^[886].

В то же время Тихомиров не был склонен переоценивать лич­ность Плеханова, и в этом смысле последний сюжет Тихомирова перекликается с его же воспоминаниями 1898 г. Тогда он писал, что несмотря на то, что Плеханов «имел натуру адвоката» и «за­мечательное искусство в построении силлогизма», ему явно не хватало «чутья, глазомера», чтобы видеть «основные факты, по­сылки»^[887]. Подобную оценку мы находим и в новых заметках о Плеханове: «Вообще я скажу, что он был просто умён, но у него не было ни искры гениальности, непосредственного проникнове­ния в самую сущность явлений... Логичность выводов требует, конечно, способностей, но это уже не творческие способности, а служебные. Творческих способностей у Плеханова именно и не было»^[888].

Несмотря на такое суждение, отношение Тихомирова к плеха­новским «предпосылкам», т. е. марксистскому мировоззрению, коренным образом изменилось. Если в 1898 г. Тихомиров мог сказать о Плеханове: «он - самый банальный человек своего вре­мени. Он верит в то, во что верит интеллигентная толпа»^[889], те­перь идеи Маркса для него - больше не банальность. Напротив, Тихомиров явно симпатизирует Марксу, слова которого приво­дит «по адресу своих чересчур логических последователей» и признаётся: «Я, по крайней мере, немарксист». И продолжает: «Вот Плеханов принадлежит к числу тех, которые были более марксисты, чем сам Карл Маркс»^[890].

Тихомиров беспощадно критикует недостатки плехановского характера: «Роль Плеханова как проповедника и организатора русской социал-демократии выходит за пределы моих воспоми-

наний. Относительно же характера его замечу еще, что он был крайне нетерпим. Он совершенно не понимал многогранности истины, и всякий, кто думал несогласно с ним, был в его глазах человеком, безусловно заблуждающимся»^[891].

Это высказывание Тихомирова содержит намек на дискуссию, которую вела социал-демократия того времени, и на не совсем правильную, по мысли Тихомирова, позицию, которую занял Плеханов в этой дискуссии.

Среди друзей Плеханова Тихомиров выделяет Веру Засулич, которую ценил очень высоко. Интересно заметить, что в приме­чаниях Тихомирова упоминается мемориальная статья В.Д. Бонч- Бруевича о Засулич, опубликованная в «Известиях» после её смерти 10 мая 1919 г. Оценив статью как хорошую, действитель­но «отдающую» должное личности Засулич, Тихомиров замечает, что автор лишь забыл коснуться «нравственных её мучений в по­следние месяцы жизни»^[892][893].

Тихомиров заканчивает свой сюжет о Плеханове ссылкой на аналогичные мучения его последних дней: «Судя по немногим газетным сведениям за последние месяцы и дни жизни, - я и ви­жу, что он остался тем же самым. Его честное энергичное и уме­лое служение русскому рабочему классу заслуживало бы для него лучшего конца, чем тот, который был ему дан. Мне было очень грустно читать описание его последних дней, отравленных раз­очарованием. Но, правду сказать, справедливость не есть удел нашей жизни, по крайней мере, справедливость, так сказать, ме­ханическая. Люди получают своё воздаяние более сложным обра- 120 зом» .

Без сомнения, Тихомиров имел в виду свою собственную судьбу, когда писал эти слова о Плеханове. И Плеханов, и Тихо­миров вышли из революционного народничества, оба оставили его в 1880-е гг., чтобы перейти один к марксизму, подчинившись исторической необходимости, другой, охваченный интересами действительности, - к монархизму. Спустя тридцать лет, Плеха­нов, в своё время толкнувший революционное движение на мар­ксистский путь, заявил, что Октябрьская революция была преж­девременной, и окончил свои дни в трагическом смятении из-за отказа пересмотреть свои взгляды на революцию. Напротив, Ти-

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни313 хомиров, ставший монархистом, но впоследствии разочаровав­шийся в царизме, приветствовал Февральскую революцию и при­знал объективную неизбежность Октябрьской революции. У него даже хватило душевных сил пожалеть о судьбе Плеханова. Это выглядело так, как будто Тихомиров хотел показать торжество своего реализма над плехановским догматизмом.

Кроме сюжета о Плеханове, написанного для серии «Тени прошлого», Тихомиров оставил небольшую рукопись, посвящён­ную последним дням Плеханова. Когда перед смертью Тихоми­ров приводил в порядок свои труды, на первой странице этой ру­кописи он написал: «Подлежит переделке»^[894]. Можно догадаться, что содержание данного фрагмента носило весьма деликатный характер.

Среди фрагментов, опубликованных посмертно, есть один безусловно заслуживающий нашего внимания. Я имею в виду тот, где Тихомиров, комментируя мнение Плеханова о том, что в России с её недоразвитым капитализмом попытка захвата проле­тариатом государственной власти была бы самоубийством, писал: «Так гласит теория, так думал и Плеханов. Но действительный ход революции не имел ничего общего с требованиями теории.

Серьёзно говоря, из всех тогдашних партий - только больше­вики сохранили понимание государственности и значение силы для существования государства. Но они несли с собою идею коммунистического государства и, правильно понимая значение принуждения, насилия, до крайности преувеличивали это значе­ние, веря, что насилием можно создать всё, тоже и то, чего нет в обыкновенных условиях жизни.

Но Плеханов, убеждённый в невозможности коммунизма при наличных условиях русского производства, считал роковой ошибкой попытки создать диктатуру пролетариата»^[895].

В этом отрывке Тихомиров вновь критиковал Керенского, ко­торый, по его мнению, был «вообще не государственный человек, а остался у власти таким же болтуном адвокатом, каким был раньше». Тихомиров подчеркнул политическую беспомощность Керенского по отношению к Ленину и показал причины возвы­шения и победы большевиков. Он подчеркнул их «правильное» понимание роли государственности и власти, но одновременно критиковал за преувеличение и доведение их значения до край­ности.

Мнение Тихомирова о большевиках, вероятно, стало ещё бо­лее благоприятным в 1921 г. после перехода от военного комму­низма к НЭП’у.

Между тем, в декабре 1921 г. вышла книга, которая потрясла Тихомирова до глубины души. Это была опубликованная изда­тельством «Задруга» книга воспоминаний «Запечатленный труд» его бывшей сподвижницы Веры Фигнер^[896].

Фигнер рассказывает в книге о первой половине своей жизни: начинает с детства, потом описывает деятельность в Исполни­тельном комитете партии «Народная воля» и заканчивает заклю­чением в Шлиссельбургскую крепость в 1884 г. Это были первые опубликованные мемуары, представляющие целостную картину деятельности революционеров-народников в 1870-е гг. Выдержав двадцатилетнее заключение в одиночной камере и оставшись по­сле этого верной революционным идеалам, Вера Фигнер в февра­ле 1917 г. уже считалась революционером-ветераном. После Ок­тябрьской революции её отношения с большевистским режимом оказались довольно натянутыми, возможно, из-за тесных связей с социалистами-революционерами. Тем не менее, нельзя не при­знать, что Фигнер была самой подходящей фигурой, олицетво­ряющей традицию революционного движения 1870-х гг.

Тихомиров поспешил приобрести экземпляр книги Фигнер и прочел её на одном дыхании. Среди его посмертных записок ос­тались замечания, сделанные им во время чтения^[897].

У Тихомирова возник ряд возражений против некоторых вы­сказываний Фигнер. Одно из возражений относилось к абзацу, в котором Фигнер вспоминала эпизод получения Исполкомом «На­родной воли» в январе 1881 г. сообщения от Сергея Нечаева, на­ходившегося тогда в заключении в Петропавловской крепости. Письмо было передано А. Желябовым. Фигнер утверждала, что версия, в соответствии с которой Желябов якобы сумел проник­нуть под окно нечаевской камеры и даже говорил с ним, является чистым вымыслом. «Это не вымысел, - возражал Тихомиров, - а факт, о котором мне лично сообщил Желябов. Фигнер не знает важного вопроса, по поводу которого происходило это свидание (заочное, по обе стороны окна). Нечаев предлагал заарестовать сразу всю царскую семью, собирающуюся в Петропавловском соборе, не помню в какой день. Этот проект очень заинтересовал

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни315 Распорядительную Комиссию... План казался не невозможным и, конечно, обещал несколько раз больше, чем убийство Александра II, однако был всё-таки отложен, ибо мина была готова, а план Нечаева требовал новых, сложных и долговременных подготов­лений. Конечно, этого никто не сообщил Фигнер, и она говорила только о сравнительно пустячном - освобождении Нечаева»^[898].

Здесь Тихомиров подчёркивает, что, будучи членом Распоря­дительной комиссии, он занимал в Исполнительном комитете бо­лее влиятельную позицию, чем Фигнер.

Второе возражение Тихомирова касалось письма, направлен­ного Исполкомом Александру III вскоре после убийства Алек­сандра II. Фигнер писала, что письмо было отредактировано «на­ми». Тихомиров возразил на это: «Фигнер почти не при чём. Писал Тихомиров, окончательно редактировал у Михайловско­го»^[899]. Здесь также Тихомиров явно подчёркивает свою собствен­ную роль.

Наибольшее раздражение у него вызвало то место в воспоми­наниях Фигнер, где она, пытаясь объяснить идейное перерожде­ние Тихомирова его психическим состоянием, сослалась на его эксцентрическое поведение сразу после цареубийства. Коммен­тарий Тихомирова: «1) я надел крест на руку, чтобы не отличить от других прохожих; 2) я будто-бы ходил в церковь и принёс присягу... Какая-то ерунда! Я, конечно, мог зайти в церковь, но попутно, присяги не приносил. Может быть, пошутил над Верой Фигнер. 3) Я вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры... Опять какая-то чепуха. 4)Я отпра­вился в Сергиеву Лавру, “чтобы прописавшись там, засвидетель­ствовать свою благонадёжность для дальнейшего проживания в Москве”. Опять чепуха. Я ездил в Лавру, как ближайший горо­док, чтобы прописать там свой новый паспорт. Никогда вопроса о “благонадежности” тут не могло быть»^[900].

Затем Тихомиров опроверг утверждение Фигнер о том. что 3 марта в партийных кулуарах между ними якобы произошла ссора по вопросу о том, что делать с динамитом, спрятанным в сырной лавке на Садовой улице. Судя по воспоминаниям Фигнер, она предложила оставить его там и взорвать, когда император Александр III будет проезжать мимо по пути на строевой смотр,

но остальные отвергли её предложение, и Тихомиров особенно гневно и упорно возражал ей: «Мои аргументы были таковы: 1) только что Комитет отправил Императору письмо со своими требованиями. Как же мыслимо взрывать его, не выждав сколько- нибудь времени. Как он отнесётся к этим требованиям? 2) если Император проехал раз, то м. б., он уже целый месяц не поедет вторично; 3) а лавка Кобозева каждый день могла быть арестова­на. Мои аргументы были столь ясны, что все согласились, кроме Фигнер. Мало того, я предложил послать полиции сообщение, чтобы она сняла мины с Александрова и из-под Каменных мос­тов, ибо они, лёжа бесконечно, могли взорваться и погубить множество народа... Это было тоже принято и сделано»^[901][902].

После всех опровержений Тихомиров заключает: «Вообще Вера Фигнер замечательно поверхностно смотрела на всё перед глазами и видела не то одно, что совершалось, а только то, что у - 129

ней копошилось в мозгу» .

Мемуары Фигнер сильно подстегнули Тихомирова-писателя. Он проявил большой интерес к своему собственном революцион­ному прошлому, несмотря на то, что однажды порвал с ним. Впо­следствии он написал, по крайней мере, два сюжета с целью ис­править ошибки Фигнер.

Один из этих сюжетов представляет собой небольшой текст на последних страницах «Записной книжки № 3» из «Теней прошло­го». В этом фрагменте, озаглавленном «Несколько комментариев», он даёт оценку членам Исполнительного комитета «Народной воли» и начинает его словами: «Крупнейшими людьми Комитета были: 1) Александр Михайлов, 2) я, 3) Желябов, 4) Зунделевич, 5) Оловенникова и 6) Перовская»^[903].

Нетрудно заметить, что себя Тихомиров поставил на второе место по значимости. Из других, ещё живущих в Советской Рос­сии членов комитета, Морозова он поставил на девятое место и отозвался о нём довольно желчно: «храбрый, остроумный, сим­патичный, совсем не имел большого ума, а между тем воображал, что его имеет... К счастью, он не имел большого влияния». М. Фроленко он поставил на одиннадцатое место, назвав его «не­сравненным исполнителем всяких боевых предприятий», имев-

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни317 шим «весьма здравый ум, но не первостепенного калибра». Вера Фигнер в тихомировской «табели о рангах» заняла двенадцатое место с язвительным комментарием: «блестящая агитаторша, ув­лекавшая всех, с кем сталкивалась, была плохой организаторшей, органически не способной к осмотрительности...» По мнению Тихомирова, Фигнер не умела различать людей и вечно броса­лась во всевозможные грандиозные предприятия. Иллюзия в ней преобладала над разумом, «так что она была настолько же полез­на, насколько опасна»^[904].

Читая Веру Фигнер и пересматривая своё революционное прошлое, Тихомиров пришёл к убеждению, что он являлся лиде­ром «Народной воли». Помимо упомянутых выше комментариев к списку членов Исполнительного комитета, он написал рассказ о своих взаимоотношениях с Сергеем Дегаевым, считавшимся пре­дателем в 80-е гг. Названный им «За границей», этот рассказ со­ставил 27-ю главу «Теней прошлого». Основная мысль и этого сюжета состояла в том, чтобы показать, как успешно он, Тихоми­ров, единственный оставшийся на свободе после ареста Фигнер и других руководителей Исполкома, сумел разрешить проблему с предателем. Стоит однако отметить, что Тихомиров, видимо, на­меренно изложил не всю историю^[905].

Будучи психологически подавленным напором Веры Фигнер, Тихомиров тем не менее был решительно настроен восстановить своё собственное место в истории революционного движения.

В начале 1922 г. ему исполнилось 70 лет. Весной того же года обострилась борьба между Советским правительством и Право­славной церковью по вопросу объявленной конфискации церков­ных ценностей, которые «помогли» бы выйти из свирепствующего в стране голода. В мае состоялся суд на верхушкой духовенства, замешанной в «контрреволюционной деятельности». Одним из главных свидетелей на суде должен был выступать Патриарх Ти-

хон^[906]. Что касается Тихомирова, то он, казалось, был абсолютно равнодушен к социально-политической атмосфере, в которой жи­ла страна. Его в тот момент больше всего волновала возможность встать на учёт в Комиссии по улучшению быта учёных (КУБУ)^[907], чтобы получать пенсию. Поверить в реальность такой возможно­сти ему позволил тот факт, что секретарём московского отделе­ния комиссии была Панаева, одна из знакомых его семьи. 1 мая Тихомиров направил в комиссию заполненную анкету со сведе­ниями о себе и членах своей семьи^[908].

В этой анкете, в графе «Семья», он проставил только имена жены Екатерины и дочерей Надежды и Веры, умолчав однако о двух сыновьях. В список своих печатных трудов он включил кни­гу «La Russie politique et sociale», изданную в Париже в 1886 г., пять работ, написанных им в пору революционной деятельности и двенадцать, созданных вне революционного движения после 1888 г. Неудивительно, что в этот список не вошла работа «По­чему я перестал быть революционером». Но не попали туда и три большие работы, в которых Тихомиров выступает как влиятель­ный философ-монархист: «Единоличная власть как принцип го­сударственного строения» (1897), «Монархическая государствен­ность» (4 тома, 1905) и антология «К реформе обновлённой России» (комментарии Тихомирова к текущим событиям, 1912). Вместо них в списке оказались три ещё не опубликованные рабо­ты: «18. “Основные религиозно-философские идеи в истории”, 800 печатных стр.; 19. “Тени прошлого: Очерки”, примерно 700 стр. и 20. “Основы государственной власти”, исправленные для ново­го издания, примерно 900 стр.» (не приходится сомневаться в том, что последняя работа была новой версией «Монархической государственности»). Очевидно, Тихомиров попытался пере­смотреть свою раннюю работу о монархическом государстве и создать на её основе более общее исследование о государствен­ной власти, преимущественно единоличной. Более того, можно

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни319 предложить, что именно Советское государство во главе с Ле­ниным послужило новым весомым аргументом для пересмотра текста.

Обращение Тихомирова в КУБУ было удовлетворено. Полу­чив третью категорию, он теперь мог рассчитывать на пенсию размером в 37.500.000 рублей В своём письме от 4 июля 1922 г., уведомляющем Тихомирова об этом решении комиссии, Панаева сообщала ему, что он может также претендовать на получение академического пайка, но для этого ему необходимо лично прий­ти на приём к генеральному секретарю Московской комиссии ³⁶.

Между тем, инфляция в стране приняла гигантские размеры. Так, один регистрационный взнос в Комиссию стоил 250.000 руб. В связи с этим не вполне ясно, насколько полагающаяся Тихоми­рову пенсия могла реально облегчить его положение. О том, что стоили 3.250.000 рублей, определяющие размеры и состав его пайка в 1922 г., можно судить по карандашным пометкам на по­лях тихомировской анкеты: 1 пуд и 2 фунта муки, 16 фунтов го­роха, 10 фунтов риса, 6 фунтов масла, 30 фунтов мяса, 3/4 фунта чая, 4 фунта сахара и 3 фунта соли^[909][910].

Пенсия, которую Тихомиров получил впервые в жизни, при­несла ему определённое спокойствие, так что он мог продолжить работу над мемуарами. Теперь его положение приблизилось к положению тех его бывших товарищей, которые также писали свои мемуары при советской власти. Безусловно, он сохранил ве­ру в Бога, но она распространялась лишь на его внутреннюю жизнь.

За несколько дней до смерти он передал все свои рукописи соответствующему учреждению, скорее всего, Отделу рукописей Румянцевского музея. Их общее количество составило 61-а, в до­полнение к тем 27-и, которые были переданы ранее^[911]. Он скон­чался в своём доме в Сергиевом Посаде 16 октября 1923 г.^[912]

За свою жизнь Тихомиров дважды кардинально менял свои политические убеждения: сначала от революционного народни­чества он перешёл к монархизму, а затем от монархизма - к при­нятию обеих революций 1917 г. Несмотря на видимую противо­речивость этих двух поворотов, в основе их лежало единое убеждение Тихомирова в том, что лишь сильная власть спасет Россию. Вот почему и его политическая жизнь резко отличалась от политической жизни Веры Фигнер, сохранившей до конца дней убеждение, что Россия должна быть освобождена.

Послесловие[*******************]

Эта статья была опубликована в 1986 году на английском языке в журнале моего института. Это часть итога моих трудов по изуче­нию дневников Л.А. Тихомирова в 1978-1979 годах. В течение десяти лет никто не обращал внимание на эту статью. В 1996 году я случайно прочитал маленькую статью о Л. Тихомирове в только что изданной энциклопедии «Политические партии России. Ко­нец XIX - первая половина XX века» (РОССПЭН, 1996). Автор Ю. Кирьянов в примечании упомянул мою статью. Это была пер­вая реакция на мою работу, которая меня очень обрадовала.

Поэтому появление в 2000-е годы Александра Репникова как серьезного исследователя жизни и деятельности Л. Тихомирова было ошеломительным и очень приятным сюрпризом. В 2008 го­ду он опубликовал «Дневник Л.А. Тихомирова. 1915-1917 гг.» (РОССПЭН, 2008) и статью «Лев Александрович Тихомиров» в журнале «Отечественная история» (№2). Затем в 2011 году он вместе с Олегом Милевским написал и опубликовал целую био­графию «Две жизни Льва Тихомирова» (Academia, 2011). Это за­мечательный труд. Благодаря этим публикациям жизнь и взгляды Тихомирова теперь станут доступными для всех.

Я много учился у А.В. Репникова. А он, в свою очередь, про­читал внимательно мою статью и исправил мой ошибки в чтении текста дневника Тихомирова. Но он критиковал мою статью за одно место. В предисловии «Дневника» Тихомирова он написал: «нельзя согласиться с высказанным исследователем предположе-

Лев Тихомиров: его духовный мир в последние годы жизни321 нием, согласно которому Тихомиров “полагал, что монархию могло бы спасти убийство Николая II”» (С. 23). Эта критика по­вторилась в его статье в «Отечественной истории» (С. 159). И на­конец, в биографии Тихомирова он процитировал длинную фразу из дневниковой записи Тихомирова от 20 января 1917 года (С. 480-481): «А нравственно Власть подорвана трижды прокля­тым Гришкою... Подлый Гришка и после смерти остается угро­зой династии». После чего он написал: «Несомненно, под по­следним он понимал вмешательство божественной стихии. Еще больший интерес представляют строчки дневника о возможном прецеденте, вытекающем из убийства Г. Распутина. Думается, что в этой фразе Тихомиров предвосхитил кровавые события 1918 г., связанные с убийством царской семьи». Потом повтори­лась та же самая критика моей статьи. Доводы в этот раз ясны. «В посленародовольческий период Тихомиров являл собой тип личности, не приемлющей насилия, тем более законного... мо­нарха. К тому же фигура императора для него как православного носила сакральный характер».

Так ли это? Сравните его цитату с моей цитатой в настоящей статье. В его цитате отсутствовала последняя часть: «Я часто ло­маю голову над вопросом, чем можно спасти Монархию?.. Самое главное в том, что Государь не может... переродиться и изменить своего характера... Ну, а при этом... положении можно рухнуть, если не будет какого-нибудь Провиденциального вмешательст­ва». Не кажется ли естественным для Тихомирова полагать, что спасти Монархию может только Божье вмешательство, и что Божье вмешательство может быть цареубийством? Конечно, Л. Тихоми­ров содрогнулся, говоря о «Провиденциальном вмешательстве». Еще жива была память о 1-ом марта 1881 года, но говорить вслух об этом дне ему было нельзя. Тем не менее, что он имел в виду, понятно. Л. Тихомиров был православным, но никак не сторон­ником Л. Толстого.