1983-1984 Вера Фигнер в первые годы после российской революции (1917-1923)*

I

Движение революционного народничества 1870-х гг может быть охарактеризовано как движение определённого поколения^[539][540] - по­коления людей, родившихся в начале 1850-х, выросших в атмо­сфере общественного подъема, сопровождавшего освобождение крестьян и эпоху великих реформ, и поступивших в университе­ты около 1870 г.

После неудачи, постигшей революционное народничество, пути его лидеров разошлись. Можно выделить 6 вариантов даль­нейшей судьбы революционеров: некоторые, как А.А. Желябов (1850-1881), были казнены; другие, как Вера Фигнер (род. в 1852), попали в заключение в Шлиссельбургскую крепость или, как М.А. Натансон (род. в 1850), были высланы в Сибирь; кто-то, как Н.В. Чайковский (род. в 1850), нашёл прибежище за границей или, будучи за границей, переключился на другое течение рево­люционной мысли - марксизм, как Г.В. Плеханов (род. в 1856); а кто-то совсем отказался от революционных убеждений и, по-

добно Л.А. Тихомирову (род. в 1852), примкнул к монархическому течению. ’

Двадцать лет спустя, когда в России произошла первая рево­люция, из бывших революционеров-народников в живых остава­лось примерно 50 человек. Через 12 лет, в 1917 г., будучи 70-лет­ними, они все приветствовали Февральскую революцию. Многие из них впоследствии приняли и Октябрьскую революцию, но лишь некоторые стали активными сторонниками большевистского режима (например, Натансон), как, впрочем, и его решительными противниками (Чайковский). Для ветеранов революционного движения, кому довелось жить в послереволюционную эпоху, было уготовано три возможных судьбы: жить в Советской России и умереть с почётом (В. Фигнер, умершая в 1942 г.); жить в Рос­сии и умереть без почёта (Тихомиров, почивший в 1923 г.); жить и умереть за границей уже во второй эмиграции (Чайковский, скончавшийся в 1926 г.)

Фактически, жизнь движения революционного народничества почти полностью совпала с периодом новой российской истории и русских революций.

Замысел этой работы я вынашивал почти двадцать лет. В 1978­1979 гг. мне довелось работать в архивах Москвы и Ленинграда и собрать материал о неизвестных сторонах жизни Веры Фигнер, а также Тихомирова и Плеханова. Примерно в то же время поя­вились исследования и публикации новых данных о жизни Фиг­нер, авторами которых были представители неофициального крыла советской исторической науки^[541]. Имея в виду эти исследо­вания, но опираясь, большей частью, на собранные мной мате­риалы из личного фонда Веры Фигнер в Центральном Государст­венном Архиве Литературы и Искусства (ЦГАЛИ), я решил проанализировать взгляды и деятельность этой удивительной личности в первые годы после революции.

II

После своего возвращения в Россию в 1915 г. Вера Фигнер полу­чила разрешение проживать в столице, начиная с декабря сле­дующего года. Однако не прошло и трёх месяцев после её обос­нования в Петербурге, как грянула Февральская революция, которую Фигнер приветствовала со смешанным чувством радо­сти, сожаления и тревоги. Она немедленно основала Общество помощи освобождённым политзаключённым и энергично взялась за дело в качестве его президента. Она также вошла в учреди­тельный совет по созданию Музея памяти борцов за свободу. Не­смотря на нежелание Фигнер выходить на авансцену политиче­ской жизни, Всероссийский съезд крестьянских депутатов в мае 1917 г. избрал её членом ВЦИК Совета крестьянских депутатов. Таким образом, Октябрьскую революцию Фигнер встретила, бу­дучи членом Предпарламента (Временного совета Российской республики).

Следующим ударом для неё был роспуск Учредительного со­брания в январе 1918 г.: «Роспуск Учредительного Собрания - писала она, - был новым унижением заветной мечты многих по­колений и наивного благоговения веривших в него масс. Период парламентарной свободы казался мне необходимым для политич. и гражданского воспитания масс. И наряду с этим я сознавала, что мы, революционеры старшего поколения, - отцы наступив­ших событий»^[542].

С другой стороны, сохранившиеся, хотя и весьма скудные, до­кументы позволяют предположить, что Фигнер приняла участие в деятельности Политического Красного Креста - организации, созданной в декабре 1917 г. с целью оказания помощи политиче­ским заключённым нового советского режима^[543].

Так, в первый год после Октябрьской революции 65-летняя Фигнер оказалась не только в стане интеллектуальных критиков этой революции, но и общественным деятелем, противостоящим новому режиму.

В свою очередь, Советское правительство считало необходи­мым заручиться поддержкой интеллигенции и буржуазных спе­циалистов. Подписание Брестского мирного договора с Германи­ей в марте 1918 г. породило оппозицию «левых коммунистов» и привело к отставке с правительственных постов левых эсеров. В этих условиях правительство начало искать сближения с деяте­лями умеренно-националистической ориентации. В рамках этого сближения в газете Горького «Новая жизнь», настроенной резко оппозиционно по отношению к Октябрьской революции, появи­лось интервью наркома просвещения А.В. Луначарского, кото­рый утверждал, что Советское правительство ничего не имеет против попыток установить modus vivendi (взаимные отношения) с наиболее интеллигентными и созидательными слоями бур­жуазии^[544].

Тем не менее, интеллигенция, критически воспринявшая Ок­тябрьскую революцию, не поддержала эту правительственную инициативу. Напротив, она попыталась извлечь выгоду из поли­тического момента и начала культурную деятельность, абсолют­но не зависимую от Советского правительства. Фигнер вспоми­нала, что трудовик Л.М. Брамсон, проявил предприимчивость в этом направлении^[545]. Даже если этот факт имел место, несомненно, что Горький и Фигнер искренне отреагировали бы на инициативу Брамсона и стали её активными проводниками.

В тот же день, когда было опубликовано упомянутое интервью Луначарского, 29 марта 1918 г., был создан организационный ко­митет просветительского общества в память 27 февраля 1917 г. «Культура и свобода». Горький и Фигнер стали соответственно председателем и вице-председателем общества. Среди членов ор­ганизационного комитета были такие ветераны революционного движения, как Г.А. Лопатин, В.И. Засулич и Г.В. Плеханов, но их участие было чисто номинальным. Реально действующими чле­нами комитета были сочувствующий эсерам Г.Г. Архангельский,

два трудовика - Б.И. Чарнолусский, Л.М. Брамсон и независимый марксист В,А. Базаров^[546][547].

Дата 27 февраля 1917 г. в названии общества означала день победы Февральской революции. Не стоит и говорить, что, вклю­чив эту дату в своё название, общество тем самым открыто про­возгласило, что именно Февральская, а не Октябрьская револю­ция является поворотным моментом в истории обновлённой России.

Документ, провозглашающий основание общества, датирован 5 апреля 1918 г. , а первый митинг общества состоялся 7 апреля в цирке Чинизелли. Как писали газеты, на нём присутствовало не­сколько тысяч человек^[548]. Открыла собрание Вера Фигнер, обра­тившись к присутствующим с речью примерно следующего со­держания: Россия после войны - в разрухе, и теперь мы должны приложить все усилия, чтобы воссоздать утерянное. К этой цели стремится и новое учреждаемое общество «Культура и свобода».

Мысль Фигнер о том, что понятия «культура», «свобода» и «возрождение» России неотделимы друг от друга, стала лозунгом нового общества. На митинге был зачитан доклад Горького, от­сутствовавшего из-за болезни, и выступили В.А. Базаров, ВТ. Архангельский, И.Н. Кубиков, А. Н Потресов и др. Доклад Горького начинался словами о том, что любая революция есть прежде всего революция в сознании; что революция, не создав­шая новой философии, есть попросту бунт, не заслуживающий звания «революция». Далее Горький весьма пессимистично оце­нил текущую ситуацию как момент, когда русский народ, полу­чивший псевдосвободу, не знает, что с ней делать дальше и вот- вот утратит и её. Этого бы не случилось, по мысли Горького, если бы русский народ был более культурным.

Общий тон горьковского послания был откровенно критиче­ским по отношению к большевистскому режиму. Но ещё более жёстко прозвучало выступление Архангельского, заявившего, что Россия отдала себя на унижение и разграбление германским им­периалистам. Меньшевик Дементьев-Кубиков говорил об унич­

тожении культурного наследия, ставшего следствием отсталости и некультурности масс, а эсер Е.Е. Колосов - о противоречии между культурным городом и отсталой деревней. Примерно та­ких же взглядов придерживались и другие ораторы.

По мнению выступавших, борьба с бескультурьем, как и в За­падной Европе, невозможна без объединения усилий рабочих и академических кругов, без союза интеллигенции, пролетариев и крестьян и без демократической свободы. Недаром слова А.Н. По- тресова, которыми он завершил своё выступление («Давайте учиться у европейцев!») стали лейтмотивом деятельности об­щества.

Собравшиеся постановили послать дружескую телеграмму хворавшему Горькому, чтобы подбодрить его, и приветствие «французскому народу» с выражением солидарности в его герои­ческой борьбе против «германских империалистов».

В своём письме к Е.П. Пешковой от 8 апреля Горький, пред­ставляя по порядку выступавших на собрании ораторов, писал: «Видишь, какая мешанина?»^[549]. Комментариям по поводу созда­ния нового общества Горький посвятил и свою традиционную колонку «Несвоевременные мысли» в «Новой жизни». В номере от 1 мая он писал, что общество «Культура и свобода» является внепартийным обществом, созданным людьми различных поли­тических взглядов, движимыми общей целью «объединить всех наиболее дееспособных и искренне желающих работать на благо страны». Задача демократической и пролетарской интеллиген­ции, писал Горький, - объединить все интеллектуальные силы страны на базе культурной деятельности. Однако для того, чтобы сделать эту деятельность успешной, необходимо избавиться от партийного сектантства и осознать, что «нового человека» воспи­тывает не только политика^[550].

В своих комментариях Горький касается ещё одной независи­мой организации - «Пролетарская культура» (Пролеткульт)^[551], возникшей почти одновременно с обществом «Культура и свобо­да» и возглавляемой экс-большевиком А.А. Богдановым. 28 ап­реля по инициативе Пролеткульта состоялась конференция пет­

роградских культурно-просветительных организаций, но затея не имела большого успеха. Общество «Культура и свобода» опубли­ковало заявление, в котором выразило озабоченность по поводу малочисленности собравшихся, объяснив это общим падением интереса к культуре. В то время, как на лекции по гуманитарным предметам приходило не более 15-25 человек, вечера с танцами собирали 1.000-1.500 человек. Комментируя эту ситуацию, Фиг­нер отмечала, что под знаменем политической нетерпимости и борьбы с интеллигенцией настоящие активисты утрачивают веру в саму возможность культурно-просветительной работы. В этих условиях, продолжала она, программа, предлагаемая обществом «Культура и свобода», приобретает особую важность^[552].

Однако из этих двух организаций именно Пролеткульт, а не «Культура и свобода», оказался более влиятельным.

О деятельности общества «Культура и свобода» мы сегодня знаем не очень много. Известно, например, что 30 апреля оно со­звало конференцию культурно-просветительных организаций Нарво-Петергофского района Петрограда, на территории которо­го был расположен Путиловский завод. 1 и 2 мая общество орга­низовало экскурсии по историческим местам города^[553]. А 17 мая в цирке Чинизелли состоялся симпозиум «Возродится ли Россия?» под председательством Фигнер^[554].

Но, похоже, наиболее значительным мероприятием общества оказалась кампания по сбору книг, инициатором которой была, скорее всего, Фигнер, уже имевшая опыт подобной деятельности. 23 мая было опубликовано обращение Горького, Фигнер и других членов общества к молодежи и студентам, приглашающее к уча­стию в Неделе сбора книг для народных библиотек. 25 мая по­следовало ещё одно обращение, так и озаглавленное «Неделя сбора книг». В обращении, под которым стояли подписи Горько­го, Фигнер и Чарнолусского, начало Недели объявлялось 28 мая. В первый день кампании Общество организовало митинг в Те- нишевской начальной школе и опубликовало небольшой очерк Горького «О книгах». Самого Горького на митинге не было опять из-за болезни. На следующий день была издана специальная газе­та «Книги и жизнь», опубликовавшая новое обращение Общества

Вера Фигнер в первые годы после российской революции209 с призывом «помочь и книгами»^[555]. Фигнер, похоже, полностью посвятила себя кампании: в результате было собрано 20.000 книг и 900.000 брошюр^[556].

Тем временем Политический Красный Крест в Петрограде фактически прекратил свою деятельность. Возможно, перенос столицы в Москву в марте 1918 г. ослабил необходимость дея­тельности в поддержку политических заключённых в Петрограде.

В конце июня или начале июля Фигнер вместе с проживавшей с нею школьной учительницей «сменили обстановку» и «прибли­зились к природе», переехав из Петрограда в Великие Луки Псковской губернии с целью «накопить сил» перед грядущим зимним периодом работы. Несмотря на то, что в это время уже шла гражданская война, и продовольственная ситуация в Петро­граде становилась всё хуже, отъезд Фигнер выглядел скорее как летний отпуск, чем бегство из города. Впрочем, её жизнь в Вели­ких Луках оказалась не самой приятной. В начале августа она пи­сала другу в Петроград: «Ничего не написала и сил не набралась, близости к природе тоже, увы, не было. Гулять негде и не с кем здесь»^[557].

Иногда она срывалась: «Мертво здесь. Знакомые заняты плат­ной работой и огородами в деревне для будущего пропитания. Что скажешь против этого и против того, ч[то] у них не хватает того избытка энергии, кот[орый] необходим для альтруистичес­кой] общественной работы?»^[558]. Но несмотря на подобные при­ступы безысходности за время своего пребывания в этом провин­циальном городе она прочитала две лекции о деятельности общества «Культура и свобода», а также организовала благотво­рительный концерт в пользу русских военнопленных, собравший 2.000 рублей^[559]. Это было немало для чуть более, чем месячного пребывания в незнакомом городе.

Тем временем по инициативе Горького общество «Культура и свобода» начало предпринимать усилия для материальной под­держки учёных и интеллигенции. 11 июня общество организова­ло конференцию рабочих представителей, где выступил Горький с призывом начать «крестовый поход» с целью повышения куль-

турного уровня рабочих масс. В конце месяца было образовано московское отделение общества, и Горький выехал в Москву, чтобы лично произнести приветственную речь по этому поводу. В июле начал выходить печатный орган общества - «Вестник культуры и свободы». До конца августа вышли первый и второй номера, а также спаренный № 3-4. Даже в условиях, когда поста­новлением правительства был прекращён выпуск газеты «Новая жизнь», Горький и остальные члены общества, похоже, не поте­ряли присутствия духа^[560]. В это же время Фигнер решает пере­ехать в Москву.

Это произошло в начале августа 1918 г. Неясным остается лишь вопрос о том, преследовала ли Фигнер этим переездом оп­ределённую цель или нет. Учитывая, что она по-прежнему горела желанием принимать участие в делах общества^[561], можно предпо­ложить, что она планировала продолжить работу во вновь соз­данном московском отделении. Как бы то ни было, гражданская война тогда приняла серьёзные масштабы. В разных частях стра­ны вспыхнули левоэсеровские мятежи, поддержанные чехослова­ками. 30 августа в Москве эсерка Фанни Каплан стреляла в Ле­нина. Советское правительство в ответ объявило «красный террор», и, в качестве первого шага, расстреляло 29 арестованных монархистов. Условия для деятельности Фигнер стремительно ухудшились.

В Москве Фигнер поселилась у Лидии, младшей сестры. Ли­дия жила одна с тех пор, как в 1913 г. потеряла мужа, Сергея Стахеевича, за которого вышла замуж во время своей ссылки в Сибирь^[562]. У них было четверо детей - два сына и две дочери. Дочь Вера (которая перед первой мировой войной изучала меди­цину в Европе и даже подвергалась аресту за сочувствие эсерам) имела все шансы пойти по пути своей матери и тётки, Веры Фиг­нер - обе начали революционную деятельность во время изуче­ния медицины в Цюрихе^[563]. После войны, во время которой Вера Стахеевич работала фронтовым врачом, она осенью 1918 г. вер­нулась в Москву к матери и тётке.

Между двумя Верами, тётей и племянницей была колоссаль­ная разница, причём не только в возрасте (одной было 66, другой - 30), но и в отношении к жизни, и в культурных приоритетах. Ре­волюции и война только углубили эти контрасты. Веру Фигнер раздражали язык племянницы и её жизненная философия. Есте­ственно, и младшей Вере вряд ли было легко с тёткой. Лидия Дан, общая знакомая обеих Вер ещё со времён их жизни в Пари­же, часто навещала их в то время и служила «почтальоном», передавая записки от одной к другой^[564]. Л. Дан была младшей се­строй меньшевика Ю. Мартова и женой другого видного мень­шевика Фёдора Дана.

Однажды Вера Стахеевич пришла к Лидии Дан с просьбой, что та помогла ей известить её мать и тётю о том, что их дочь и племянница беременна. Дело было в том, что сама младшая Вера уже дважды пыталась сообщить им об этом лично, но мать и тёт­ка не воспринимали её сообщение всерьёз. Лидия была весьма озадачена деликатностью проблемы, но обещала постараться всё объяснить двум представительницам «старшего поколения». По­сле разговора «через переводчика» мать Веры разразилась слеза­ми, а Фигнер, ошеломлённая на мгновение, спросила, а кто же отец. Они не могли поверить рассказу Лидии Дан. Затем они обе настояли на том, чтобы молодые люди официально поженились, несмотря на неизбежно последующий за этим развод. В против­ном случае, ребёнок мог бы остаться без фамилии^[565].

Таким образом, в семейной жизни Вера Фигнер оказалась консерватором, продолжая исповедовать моральные ценности девятнадцатого века и соблюдая традиционные манеры, получен­ные ею в аристократическом доме её отца-помещика.

Вскоре после семейного разрыва Вера Стахеевич уехала из Москвы в Лугань Севского уезда Орловской губернии, где она получила место врача в больнице при сахарном заводе. Принимая во внимание ухудшение продовольственной ситуации в столице, её выбор выглядел разумным, особенно, если учесть, что она ждала ребёнка^[566]. Накануне Нового года родился мальчик. Вскоре в Лугань нянчить ребёнка приехала мать Веры. Примерно в то же время скончался младший брат Веры Фигнер, Николай, извест­ный оперный певец Императорского театра и профессор Киевской

консерватории^[567][568]. Однако, неизвестно точно, когда эта печальная весть дошла до Фигнер.

Оставшись в Москве в одиночестве, Фигнер буквально оказа­лась в отчаянном положении. Достать еду и дрова было огромной проблемой. В своём письме старому петроградскому другу Ми­хаилу Новорусскому от 10 января 1919 г. она жаловалась на трудности. В ответ на это (письмо от 25 января) он сообщал, что, как раз накануне получения её письма, словно предчувствуя, он говорил о Вере с одним сотрудником мемориального Музея Ре­волюции и согласился с его предложением послать кого-нибудь в Москву, чтобы забрать Веру обратно в Петроград. Теперь, писал он, узнав о её положении, он намеревается проследить, чтобы этот кто-то выехал в Москву как можно скорее.

Неизвестно, чем ответила Фигнер на это предложение. Во вся­ком случае, она оставалась в Москве ещё всю зиму. По имею­щейся информации можно судить, что иногда к ней приезжала ещё одна младшая сестра, Ольга, и оставалась пожить на какое-то время. Потеряв несколько лет назад мужа (Флоровского) и не имея никаких сведений о своём единственном сыне, пропавшем в гражданскую войну^[569], она была такой же одинокой, как и Вера.

Весной 1919 г. Вера Фигнер страдала от частых носовых кро­вотечений, которые продолжались часами, и стали причиной серьёзной анемии^[570]j. Усугубило ситуацию и то, что Ольга, которая обычно заботилась о ней, 18 мая сама попала в больницу с забо­леванием печени. В этих обстоятельствах Фигнер решает уехать к своей сестре Лидии в Орловскую губернию. Лидия много раз в письмах приглашала её в Лугань, но Вера не спешила принимать приглашение. Теперь же даже Ольга, за которой обещали в оче­редь присматривать друзья, настаивала, чтобы она поехала.

Путешествие из Москвы в Лугань оказалось столь тяжёлым, что на следующий день после прибытия у неё опять пошла носом кровь. Кровотечение не прекращалось три дня³². Если этого не считать, жизнь в Орловской губернии помогла ей восстановить физические силы. Иначе она не смогла бы противостоять испы­таниям, которые ожидали её в ближайшем будущем.

биограф

³⁵ЦГАЛИ. Ф. 1185. Оп.1. Ед. хр. 220. Л. 11-11 об.

В июле 1919 г. Ольга вышла из больницы и тоже приехала в Лугань. Поскольку у сестры открылся ещё и плеврит, Вера Фиг­нер уступила ей лучшую комнату, которую сама занимала до её приезда. Спустя два месяца, 25 сентября 1919 г., Ольга сконча­лась в возрасте 60 лет^[571]. Её смерть стала начальным звеном в цепи несчастий, постигших Фигнер.

Вторая беда обрушилась, когда в Орловскую губернию при­шла гражданская война. 13 октября белогвардейцы, наступая с юга, заняли Орёл. Уездный центр Севск был также оккупирован белыми частями. Красная Армия предприняла контратаку не ра­нее 20 октября и вновь захватила Орёл.

«Кругом был хаос междоусобной войны, передвигались вой­ска; до Лугани доходил гул пушек; о том, что делалось вне её, никто ничего не знал»^[572].

Жизнь на линии фронта в зоне столкновения двух армий, ве­роятно, была ужасным испытанием. Почтовые отделения были эвакуированы, и связь с внешним миром была прервана. Вера Фигнер просила одного человека отправить её письмо Ново­русскому в Петроград из Брянска, города, который был располо­жен вне зоны боевых действий. В ответ Новорусский писал, что может только догадываться, насколько серьёзна ситуация в Ор­ловской губернии. Далее он сообщал, что Петроград бомбили с моря, и он нервничал, но теперь всё кончилось; теперь самая главная проблема - голод и холод, и он борется против «собст­венного желудка и декрета». Этот декрет ограничивал его паёк 3/8 фунта хлеба и миской щей в день плюс вязанка дров на десять дней, но это было едва ли достаточно для поддержания жизни. Несмотря на то, что масса времени и сил, по его признанию, ухо­дила на добывание чего-нибудь в добавление к основному пайку, Новорусский не преминул отметить в письме, что его книга «Запис­ки шлиссельбуржца» была опубликована, и приготовления к от­крытию мемориального Музея революции в Зимнем дворце ведутся полным ходом^[573].

Но, когда Вера Фигнер получила это письмо, её семью по­стигло третье несчастье. Вера Стахеевич, будучи врачом, помогая бороться с эпидемией тифа, охватившей Орловскую губернию - одну из основных сцен гражданской войны, сама оказалась жерт­

вой эпидемии. Она заболела 12 декабря. Старый друг по париж­ской школе, узнав, поспешил к ней с лекарствами за 25 верст из заводской больницы, но было уже поздно. После двух недель жестокой лихорадки, 26 декабря, младшей Веры не стало. Она скончалась на той же постели, на которой тремя месяцами ранее умерла её тетя Ольга. Вериному сыну Сергею тем временем ис­полнился год^[574].

К сожалению, в жизни Фигнер это было не последнее несча­стье. 28 декабря, на следующий день после похорон младшей Веры, её мать Лидию, убитую горем, хватил апоплексический удар, после которого - правосторонний паралич и лишение речи. На руках у Веры Фигнер осталась больная сестра и сирота внуча­тый племянник.

Комитет сахарного завода направил в помощь Фигнер сосед­скую крестьянку. Хотя прислуга оказалась добродушным суще­ством, лишний человек в доме раздражал Фигнер. Когда же к прислуге присоединилась её десятилетняя дочь, Фигнер при­шлось кормить три лишних рта. Вдобавок, вскоре из дома стали пропадать вещи. В конце концов, Фигнер пришла к убеждению, что забота о сестре и ребёнке - только её обязанность. Она писа­ла одной знакомой: «Обществ[венная] деятельница заряжена все­сокрушающей мелочью, руки - как у ежа от ужасающей грязи (всё делается под себя 5 раз в сутки). Кормление реб[ёнка] и Лид[ии] Ник[олаевны] с ложки, мытьё посуды, белья. Словом, сердце у меня прыгает в груди с утра, в 9 ч. вечера на 1/4 часа выхожу на воздух. Ночи не сплю из-за реб[ёнка] и Лид[ии] Ни­колаевны]»^[575].

На следующий день она писала Юрию Гессену, другу по Об­ществу помощи освобождённым политзаключённым: «К несча­стью, я совершенно неспособна к подобной жизни, и, как это ни покажется парадоксальным с первого взгляда, но можно было пе­ренести Шлиссельбург, а это перенести?! И вот почему. Там была идея, было известное служение, был свободно избранный путь. Я этого хотела, т. е. хотела деятельности, кот[орая], неизбежно приводила к Шлиссельбургу. А теперь? и здесь? Я приехала на время, я приехала для отдыха, для поправления здоровья, особен­но благодаря настоятельным приглашениям приехала. Вот что

Вера Фигнер в первые годы после российской революции215 получилось. Моя комната, кот[рую] я уступила больной Ольге, потом Вере, стала мертвенной. Я не могу видеть её без особого чувства»^[576].

«Здесь страшное одиночество, никто не знает меня ни лично... ни с общественной стороны. В больших центрах - я единица, здесь я - нуль, равный другим нулям»^[577].

«На меня навалилась тяжесть, которая не смягчает людей, а делает их жестокими и сухими. И это - победить я никак не могу. Стыдно, а не могу. Обнимаю Вас, Юрий Сав[ельевич] и благода­рю за любовь и веру, Вы видели один лик мой, и он обманывает Вас. С слезами говорю - Вам надо бы видеть и другой. Тогда Вы любили бы меня меньше: не хочу обманывать Вас»^[578].

Учитывая, что Фигнер обычно предпочитала оставлять свои личные чувства при себе, подобное обнажение чувств было зна­менательным. Уже один этот факт позволял судить, насколько тяжёлой была её жизнь. Больше всего она желала тогда, чтобы приехала Татьяна, другая дочь Лидии, которая жила на юге, и за­брала Лидию и ребёнка, а она, Фигнер, смогла бы уехать в Моск­ву или Петроград. Друзья в Петрограде искренне сопереживали ей, но поделать ничего не могли, поскольку железнодорожное сообщение ещё не было восстановлено. Наконец, 7 марта 1920 г. Лидия Фигнер умерла в возрасте 66 лет^[579].

Оставшись одна, Фигнер рыдала навзрыд. Пёс, найденный племянницей Верой в брошенном доме на линии фронта и ос­тавшийся у них, клал передние лапы на колени Фигнер, лая так, будто он тоже скорбел о смерти любимого существа. Знакомый ветеринар, опасаясь бешенства, дал Вере склянку с хлороформом, объяснив, что она должна дать это собаке понюхать, когда почув­ствует, что с ней что-то неладно. Однако в тот момент Фигнер, кажется, была готова сама надышаться хлороформом и умереть.

Когда возобновилось движение по железной дороге, из Петро­града на помощь Фигнер поспешила Александра Шакол. Нахо­дясь на учёбе в Льепсе (Бельгия) перед первой мировой войной, она услышала речь Фигнер, которая захватила её и заставила присоединиться к движению в поддержку политзаключённых. После Февральской революции она вместе с Фигнер работала в

Обществе помощи освобождённым политзаключённым. Однако едва Шакол доехала до Москвы, она свалилась в тифозной горяч­ке и не смогла продвигаться дальше^[580].

В конце марта из Москвы к Фигнер приехала врач Александра Бах. Её муж, Абрам Бах, в прошлом был активным деятелем «На­родной воли». После вынужденной эмиграции, где он вступил в партию эсеров, Бах решил вернуться к академической карьере и стал известным биохимиком. Одно время он возглавлял Женев­ский комитет помощи политическим заключённым, созданный по предложению Фигнер. После 1917 г. Бахи также поддерживали деятельность Фигнер.

Оставив внучатого племянника на попечение луганских зна­комых, Фигнер в сопровождении Александры Бах вернулась в Москву^[581].

III

По возвращении в Москву Фигнер поселилась в доме Бахов на территории Центральной химической лаборатории в Армянском переулке^[582]. В 1920 г. город переживал последствия прошлогоднего кризиса. Кроме того, условия жизни в Москве коренным образом отличались от луганских. Всякий раз, когда Фигнер рассказывала друзьям о последних минутах жизни сестры и племянницы, она словно заново переживала ужас тех дней, впадая в отчаяние сно­ва и снова. Но однажды, сказав себе, что «последние слезы» про­литы, она решила взять себя в руки и, благодаря симпатии и под­держке друзей, начала восстанавливать физические и душевные силы.

Спустя два месяца она уже пришла в форму и даже начала скучать. 18 мая Фигнер написала Гессену в Петроград: «Я чувст­вовала себя на месте, когда была во главе культурно-просвети­тельного Общества, а теперь я выбита из колеи и не нахожу чего-

либо аналогичного. Писательство, как профессия, не моя сфера. Каких-нибудь редакций, в чём можно бы стать членом, не суще­ствует. Так и вяну в бездействии, ища и не видя выхода»^[583].

Поскольку безработные в Москве не могли рассчитывать на получение продуктового и топливного пайка, Фигнер вступила в недавно образованный Всероссийский писательский союз. Те­перь она тоже получала паёк и в этом смысле имела равные права с остальными.

Другой приятной новостью было сообщение о том, что скоро выйдет в издательстве «Задруга» её книга «Узники Шлиссель­бурга», рукопись которой вместе с предисловием она сдала ещё в августе 1918 г. Сумма причитающегося ей гонорара (с выплатой по частям) составила 144 тыс. руб. Она полагала, что это басно­словно много, но ей объяснили, что с учётом инфляции, когда фунт хлеба стоит 300 рублей, этой суммы ей едва хватит на не­сколько месяцев^[584]. Тем не менее новость была приятная.

Фигнер хотела разыскать свою единственную оставшуюся в живых младшую сестру Евгению, которая раньше жила вместе со своим мужем М.П. Сажиным в Грозном, и уже два года ничего не давала о себе знать. Она также хотела разузнать хоть что-нибудь о М.Ф. Фроленко, который раньше также проживал на юге, в Ге­ленджике, и о котором она также ничего не слышала два года^[585]. Интересовала её и судьба Александры Корниловой-Мороз, кото­рая заботилась о ней после освобождения из Шлиссельбурга в 1904 г. В конце мая через врача, инспектирующего черноморские курорты, она передала письмо и 3.000 руб. для Александры. В письме она писала: «Дорогая моя Сашечка! Сомневаюсь, что моё письмо дойдёт до тебя, но всё-таки пишу... Чем уже круг, тем дороже остающиеся в живых, и я тебя вспоминаю наравне с сестрой, даже в некоторых] отношениях ещё более. Думаю, что и твоя любовь ко мне не оскудела ни от расстояния, ни от пере­рыва сношений. Я думаю, что ты ничего не можешь иметь против денег из моего заработка, как я всегда пользовалась тем, что ты имела. Рассчитываю, что смогу и ещё послать на твои нужды, ес­ли сношения будут возможны. Как ты живёшь? Я ужасаюсь от мысли о твоих затруднениях»^[586].

Найти Фроленко и Корнилову-Мороз Вере Фигнер в тот пери­од не удалось, зато она сумела возобновить контакт с сестрой Ев­генией и её мужем Михаилом Сажиным и пригласила их к себе в Москву^[587]. Их приезд в июле, по всей видимости, весьма обрадо­вал Фигнер, которая в то время чувствовала себя не очень хоро­шо и проживала в санатории в черте города. Евгения присоеди­нилась к ней, а Сажин, старый бакунинец, получил должность в Центральном архивном управлении, директором которого был Д.Б. Рязанов. В конце лета Фигнер поселилась вместе с Сажины­ми в их служебной квартире^[588].

Летом же произошло ещё одно приятное событие в жизни Фигнер: она возобновила контакт с Кропоткиными. Фигнер по­знакомилась с ними во время поездки в Лондон в 1908 г. Затем было совместное участие с П.А. Кропоткиным в суде чести над Е. Азефом, а во время своего третьего визита в Англию Фигнер была уже в близких отношениях с четой. Жена Кропоткина, Со­фья Григорьевна, возглавляла лондонский комитет помощи по­литзаключённым и сотрудничала с Фигнер в этой сфере. После Февральской революции Кропоткин вернулся в Россию и с мая 1918 г., работая над своей последней книгой об этике, проживал в 55 км от Москвы - в Дмитрове.

15 июля 1920 г. Фигнер отправилась туда навестить Кропот­кина. После её ухода Кропоткин записал в дневнике: «Только что проводил Веру Фигнер. Та же прекрасная, достойная поклоне­ния!»^[589].

Впоследствии Фигнер неоднократно навещала Кропоткина и время от времени обменивалась с ним письмами. В начале декаб­ря Кропоткин прислал ей копию своего письма Ленину и попро­сил высказать мнение о нём. Письмо содержало протест против правительственного заявления о заложниках, опубликованного в газетах 30 ноября. В этом заявлении говорилось, что несмотря на то, что с разгромом Врангеля гражданская война неминуемо под­ходит к концу, вожди контрреволюции, «прежде чем отказаться от мысли вернуть себе господство над рабоче-крестьянской Рос­сией, пытаются пустить в ход последнее средство... средство ин­дивидуального террора». В целях предотвращения террора режим объявлял о взятии в «заложники» эсеров - членов групп Савин­

кова и Чернова, белогвардейцев из Тактического и Национального центров, арестованных офицеров врангелевской армии. «В случае покушения на вождей Советской России ответственные едино­мышленники организаторов покушения будут беспощадно ис­требляться»^[590].

Письмо Кропоткина, посвящённое критике этого заявления, было не первым посланием Кропоткина Ленину. Ещё в 1918 г., когда был объявлен «красный террор» и расстреляны первые за­ложники, Кропоткин направил Ленину гневное письмо, в котором привёл исторический пример из Великой французской револю­ции, указав на то, что в 1794 г. «террористы Комитета Общест­венной Безопасности оказались могильщиками народной рево­люции»^[591].

Теперь он вновь пытался напомнить Ленину историю: «Неу­жели не нашлось среди Вас никого, чтобы напомнить, что такие меры - представляющие возврат к худшим временам средневеко­вья и религиозных войн - не достойны людей, взявшихся сози­дать будущее общество на коммунистических началах».

«Даже короли и папы отказались от таких варварских спосо­бов самозащиты, как заложничества. Как же Вы, проповедники новой жизни и строители новой общественности, можете прибе­гать к такому оружию для защиты от врагов. Не будет ли это при­знаком того, что Вы считаете свой коммунистический опыт не­удавшимся и спасаете уже не дорогое Вам строительство жизни, а лишь самих себя».

«Я верю, что для лучших из Вас будущее коммунизма дороже собственной жизни. Один помысел об этом будущем должен за­ставить Вас отвергнуть такие меры»^[592].

Сначала Фигнер прочла копию письма Кропоткина Ленину про себя. И хотя она была полностью согласна с содержанием письма, оно не произвело на неё должного впечатления. Однако вскоре Фигнер довелось беседовать с зашедшими навестить её старыми друзьями - Н.К. Муравьевым (известный адвокат, про­

славившийся участием в дореволюционных политических про­цессах), его женой, С.Е. Прокоповичем (известный либерал, в прошлом - социалист, был министром продовольствия Времен­ного правительства, за что сразу после Октябрьской революции был арестован) и его женой Е.Д. Кусковой (тоже известный либе­рал). Разговор зашёл о заложничестве. Уступая просьбе гостей, Фигнер достала письмо Кропоткина и зачитала его вслух. Теперь слова Кропоткина показались ей чрезвычайно смелыми, а само письмо произвело глубокое впечатление как на Фигнер, так и на гостей^[593][594].

VIII Всероссийскому Съезду Советов, открывшемуся в Моск­ве 17 декабря, Кропоткин направил своё последнее открытое письмо, в котором отстаивал право независимых издателей на существование . Эти два письма можно рассматривать как заве­щание Кропоткина Советской России.

В письме к Фигнер от 21 декабря он писал: «Сердце беспре­станно мучает, и притом, должно быть, ещё малярия через день. В придачу случилась ещё невралгия - жестокая, какой не помню с Женевы, больше сорока лет... Недавно я говорил на юбилее Дмитровского союза кооператоров. Еле договорил минут 20, с отчаянной болью в сердце»^[595].

Кропоткин понимал, что его дни сочтены. Фигнер его письмо глубоко опечалило.

По возвращении в Москву Фигнер возобновила активную дея­тельность в Политическом Красном Кресте. Возможным толчком

Вера Фигнер в первые годы после российской революции к этому послужил арест её товарища по шлиссельбургскому за­ключению В.С. Панкратова. Панкратов, в своё время сотрудни­чавший с «Народной волей», после освобождения из заключения вступил в партию эсеров. О его аресте Фигнер сообщил в письме из Петрограда от 26 июля 1920 г. Новорусский.

«Вы уже знаете, что Панкратов арестован, и как говорят - по предписанию из центра. Затем опасаются, как бы он не попал в руки таких следователей, которые быстро его ликвидируют. Не знаю, какие у Вас есть связи в Москве и что можно бы сделать... Судя по тому, что мне говорили, трудно надеяться на освобожде­ние. Я имею одно дело до Зиновьева и, когда увижу его, могу сказать и о Панкратове, но это, наверное, будет безрезультатно»^[596].

Фигнер, естественно, не сомневалась, что что-то нужно сде­лать. Возможно, благодаря этим хлопотам за Панкратова она ока­залась связанной с Екатериной Пешковой, первой женой Горького и в прошлом, как и Фигнер, членом зарубежной фракции партии эсеров.

Судя по одному письму Горького, Пешкова уже в 1918 г. со­трудничала с Красным Крестом^[597][598]. А в официальном некрологе по поводу её смерти в 1965 г. говорилось, что в 1920 г. по просьбе Дзержинского она стала представителем Польского Красного Креста в Советской России⁵⁰. Её близким другом был Михаил Винавер, польский еврей и в прошлом партийный товарищ Дзер­жинского^[599]. Стоит вспомнить здесь и известную встречу Ленина и Горького на квартире Пешковой в Москве 20 октября 1920 г.^[600]Хорошо известно, как слушая «Аппассионату» Бетховена, Ленин заявил, что нужно безжалостно бить людей по голове, и что зада­ча это «чертовски» трудная^[601]. Можно предположить, что одним из обсуждаемых на встрече вопросов был вопрос о ЧК. Как запи­сала сама Пешкова, Ленин перед уходом сказал ей, что она поче­му-то до сих пор не обращалась к нему за помощью, и это якобы не хорошо^[602].

Некоторые считают, что участие Пешковой в деятельности по спасению политзаключённых было обусловлено её многолетней дружбой с Дзержинским^[603], другие полагают, что это была ини­циатива непосредственно Дзержинского^[604]. Так или иначе ясно, что статус бывшей жены Горького, а также личное знакомство с Лениным и Дзержинским давали Пешковой известное преимуще­ство, позволяя ей, бывшей эсерке, осуществлять в условиях со­ветского режима трудную задачу помощи политзаключённым. Неудивительно, что Фигнер поспешила присоединиться к Пеш­ковой, оказывая ей моральную поддержку и собирая средства для спасения жертв режима^[605].

Фигнер возобновила свою деятельность, связанную с политза­ключёнными 13 января 1921 г. В тот день в Политехническом му­зее на Лубянке проводились публичные чтения на тему «Шлис­сельбург в судьбе Веры Фигнер». Чтения открыл Н.Н. Полянский докладом «“Народная воля”: исторический обзор». Затем Фигнер прочитала четыре фрагмента из своих тюремных мемуаров: «Суд идет», «Десять дней», «Первый год» и «Корабль Полундра». По­мимо выручки от продажи 1.087 билетов, 87.150 рублей было со­брано в качестве пожертвований. За вычетом 30.000 рублей гоно­рара Полянскому и 1.000 рублей - оплаты за сани для Фигнер, чистая прибыль составила 147.950 рублей.

За этим событием последовала целая череда лекций: 16 января - профессора Н.Н. Кольцова «Об омоложении»; 19 января - исто­рика П.Е. Щеголева об Алексеевском равелине; 22 января читал лекцию Новорусский («Шлиссельбург, прошлое и настоящее»); 23 января - профессор Тарасевич, а 30 января выступил с лекци­ей философ-идеалист Фёдор Степун. Из всех лекций выступление профессора Кольцова принесло почти такую же выручку, что и первая: было продано 1.290 билетов, к тому же лектор отказался от гонорара. Следующие лекции собирали меньшую аудиторию, поэтому выручка также была небольшой. За четыре лекции уда­лось собрать 339.930 рублей, включая пожертвования. Эти суммы пошли в фонд поддержки политзаключённых^[606].

Вера Фигнер в первые годы после российской революции223

Публичные лекции продолжились и в феврале. Профессор П.П. Лазаревский рассказал о последних достижениях физики, Е.Д. Кускова - об общественном воспитании, профессор А.В. Чая­нов прочёл лекцию с показом слайдов на тему «Вторжения азиат­ских племён, гражданские войны и народные восстания на ули­цах древней Москвы»^[607]. Средства от всех выступлений также пошли в фонд помощи политзаключенным.

В то время Фигнер получила печальное известие, сразившее её: умер П.А. Кропоткин. В январе 1921 г. он заболел пневмони­ей, и хотя в начале февраля ему стало лучше, 8-го, в возрасте 79 лет, он скончался^[608].

Московские анархисты тут же сформировали похоронный ко­митет. Они потребовали, чтобы Советское правительство выпус­тило из тюрем содержащихся там анархистов для участия в похо­ронах. Это требование было выполнено. 10 февраля гроб с телом Кропоткина прибыл в Москву и был установлен для прощания в Колонном зале Дома союзов^[609]*. 13 февраля, в день похорон, анар­хистские организации, с разрешения правительства, выпустили однодневную газету, посвящённую этому событию. Единствен­ным неанархистом среди авторов статей в ней была Вера Фигнер. Несмотря на «полную депрессию», в которую её повергла смерть Кропоткина^[610], она писала: «Когда хоронят друга и дорогого чело­века, хочется молчать и только думать и горевать об утрате. Трудно собрать мысли и облечь их в соответствующую форму, не укладываются они в неё». .

«Мне кажется, то, что влекло сердца к Петру Алексеевичу], - это счастливая своей глубиной, его великая вера в многомилли­онные массы, в жизнью выработанное в них чувство справедли­вости, в способность их устраиваться, организоваться и работать на началах солидарности и братства».

«Пётр Алексеевич прозрачен как в книге, так и в речи; и там, и здесь он один и тот же, светлый и лучезарный вестник лучшего будущего человечества. В нём гармония писателя и человека - полная. И это производит чарующее впечатление»^[611].

В день похорон процессия, во главе которой шли выпущенные из тюрем анархисты, несущие на плечах гроб с телом Кропот­кина, растянулась от стен Кремля до Новодевичьего кладбища. По некоторым оценкам, в ней приняли участие 100.000 человек. Над могилой представители анархистов, эсеров, меньшевиков, толстовцев, Московского Совета и ЦК РКП(б), а также иностран­ные делегаты произнесли прощальные речи^[612].

Два дня спустя после похорон Кропоткина Фигнер писала Гессену в Петроград: «Вчера после мучительных похорон 13-го пролежала целый день, так была изломана морально и физически».

В этом же письме она выразила своё нежелание впредь посе­щать какие-либо официальные церемонии, даже годовщину убийства царя Александра II. «Я чуть-чуть не приехала в Пб. 1-го (14-го) марта. Звал Щеголев на торжественное чествование. Сна­чала я пообещала, не разобрав дела. Обдумав, сообразила, что это будет официальное празднество, а я не хочу быть на таком пара­де. Поэтому послала (Щеголеву) известие, что не поеду»^[613].

Через несколько дней анархистский похоронный комитет принял решение основать мемориальный музей Кропоткина и с этой целью обратился в соответствующие инстанции. Поскольку Ленин всегда с уважением относился к Кропоткину (его отноше­ния с режимом в принципе не были антагонистическими, несмот­ря на его критику политики правительства)^[614], у комитета были все шансы добиться благоприятного ответа. 15 февраля Москов­ский Совет принял решение передать под здание музея дом, в ко­тором Кропоткин родился^[615]. После того, как просьба анархистов была удовлетворена, они создали оргкомитет музея, включив в него вдову Кропоткина - Софью Григорьевну и его дочь Алек­сандру. Однако работе этого комитета мешали внутренние разно-

Вера Фигнер в первые годы после российской революции225 гласил. Поэтому, когда вдова Кропоткина высказала желание выйти из состава комитета, обвинив его в замкнутости и сектант­стве, решили его реорганизовать. В новый, расширенный коми­тет, получивший название Комитет по увековечению памяти П.А. Кропоткина, вошли: вдова С.Г. Кропоткина, Вера Фигнер, инженер П.А. Пальчинский, адвокат Н.К. Муравьев и три анархи­ста, Н.К. Лебедев, А.А. Карелин и А.М. Атабекян. Из членов ко­митета наиболее необычную биографию имел П.А. Пальчинский, который занимал пост товарища министра промышленности и торговли в последнем составе Временного правительства, а во время Октябрьской революции был уполномоченным по уста­новлению общественного порядка в столице^[616]. 20 июня Комитет издал обращение, подписанное всеми его членами^[617].

Между тем, на дворе стояло лето 1921 г. Советский режим осуществлял переход от жестокой продовольственной развёрстки к более мягкой системе продналога, с целью уменьшить повсеме­стное недовольство крестьян после гражданской войны. Из-за за­сухи урожай, собранный тем летом, оказался рекордно низким: по сравнению с 2.900 млн пудов, собираемыми обычно, было со­брано лишь 1.617 млн пудов, или 63 % от необходимого^[618]. Мно­гие районы страны охватил голод, особенно свирепый в Повол­жье. Смертность от голода исчислялась миллионами: по разным оценкам, от одного до трёх и даже пяти миллионов человек. От­мечены были даже случаи каннибализма. Охваченные голодом районы представляли ужасное зрелище^[619].

Интеллигенция предприняла попытку создать комитет помо­щи голодающим, не зависимый от государства. Но поскольку инициатива исходила от деятелей типа Н.М. Кишкина, бывшего кадета и министра Временного правительства, Прокоповича, Кусковой и др., Советское правительство отнеслось насторожен-

но к этой идее. Однако затем оно решило, что будет выгоднее дать согласие на создание комитета, который действовал бы под контролем государства, ибо подобная организация могла бы при­влечь в помощь голодающим средства из-за рубежа. 21 июля ВЦИК одобрил пакет решений и декретов, касающихся создания Всероссийского Комитета помощи голодающим (Помгол). Пред­седателем Комитета был назначен Каменев, его заместителем - Рыков, ещё 12 большевиков стали членами комитета. Кроме того, в составе 63 членов Помгола оказались: писатель Горький, академики С.Ф. Ольденбург и Н.Я. Марр, экономисты Чаянов и Н.Д. Кондратьев, деятели театра М.Н. Ермолова и К.С. Стани­славский, дочь Толстого - Александра и толстовцы А.И. Бирюков и В.Ф. Булгаков, председатель II думы Ф.А. Головин и Вера Фигнер^[620][621].

Почётным председателем Комитета был избран проживающий в Полтаве писатель В.Г. Короленко, автор страшного по своей правдивости произведения, описывающего деревню, поражённую голодом 1891 г., - очерка «В голодный год». Будучи прикован­ным к постели, Короленко, тем не менее согласился отдать по- 83 следние силы делу спасения жертв нового великого голода .

Комитет начал работу с создания своих отделений на местах и сбора пожертвований. 16 августа вышел первый выпуск бюлле­теня Помгола, в котором была опубликована статья Фигнер под названием «Прошлое и настоящее»^[622]. Как видно из названия, ста­тья представляла собой сравнительный анализ состояния россий­ской деревни в 1921 г. ив начале 1870-х. Публикация Фигнер в бюллетене Помгола говорила о том, что её участие в Комитете было отнюдь не формальным.

Однако оперативная деятельность Комитета была ограничена. Спор между ним и Советским правительством разгорелся вокруг отправки представителей Помгола за рубеж. 26 августа Ленин, который изначально скептически отнёсся к идее Комитета, напи­сал Сталину, что существует опасность использования Комитета зарубежными организациями для вмешательства во внутренние дела Советской России. Ленин советовал Сталину как можно скорее распустить Комитет, использовав в качестве предлога ан-

Вера Фигнер в первые годы после российской революции 227

типравительственную речь Прокоповича, якобы произнесённую им под эгидой Комитета. Он также предложил арестовать и до­просить Прокоповича, а других членов Комитета депортировать на север, в места, не имеющие железнодорожного сообщения. Наконец, он считал необходимым немедленно начать кампанию по дискредитации Комитета^[623]. Жёсткость ленинской позиции, по всей видимости, проистекала из опасения, что если советский режим проявит признаки слабости, он будет сокрушен извне.

Сталин и Политбюро поддержали Ленина, и уже на следую­щий день был издан декрет о роспуске Помгола. В тот день в Комитете было общее собрание всех членов, слушали доклад за­местителя наркома продовольствия Н.П. Брюханова. В 11 часов вечера здание Комитета окружили чекисты. Брюханов покинул зал на середине своего доклада. Вера Фигнер, Н.А. Морозов и не­которые другие пожилые члены Комитета были вежливо препро­вождены по домам. Остальным было приказано оставаться на местах, и около 100 из них (включая дочь Толстого Александру, Кишкина и Кускову) были арестованы^[624].

Таким образом, Фигнер второй раз подверглась «унижению» со стороны Советского правительства (первый раз это случилось 25 октября 1917 г., когда ей, наравне с другими членами Пред­парламента, пришлось покинуть Мариинский дворец). Вскоре после роспуска Помгола появились слухи, будто бы Вера Фигнер уехала из страны^[625].

Хотя с Комитетом помощи голодающим было покончено са­мым решительным образом, уже в следующем месяце возникла новая неправительственная добровольная организация - Всерос­сийский комитет по увековечению памяти П.А. Кропоткина. Му­зей анархиста Кропоткина, отрицавшего государственную власть, должен был быть обязательно создан независимо от государст­венной власти. Для этого предполагалось использовать средства, добровольно пожертвованные частными гражданами. 18 сентября организационное собрание Комитета избрало председателем Ве­ру Фигнер; анархист Н.К. Лебедев, зять Кропоткина, был избран генеральным секретарём, а вдова Кропоткина - почётным пред-

седателем. Было решено, что музей будет состоять из двух отде­лов - академического и анархистского, и началась работа по соз­данию экспозиции и сбору средств для музея^[626].

Между тем, 21 марта того же года по инициативе большеви­ков возникло Общество бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев. К концу года оно насчитывало 200 членов и издавало свой журнал «Каторга и ссылка»^[627]. Фигнер, в силу своего отношения к режиму и правящей партии, решила не всту­пать в Общество и лишь изредка сотрудничала с ним.

26 ноября 1921 г. Общество совместно с отделом истории До­ма печати организовало вечер памяти Е.С. Сазонова, члена бое­вой организации эсеров, убившего В.К. Плеве. В этом мероприя­тии Фигнер приняла участие как один из докладчиков.

Начав свою речь, она обратила внимание собравшихся на то, как по-разному воспринимают Сазонова две организации. Обще­ство бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, по мнению Фигнер, видело в нём, прежде всего высоконравственного и му­жественного человека, претерпевшего, наравне с другими его членами, все тяготы сибирской ссылки. А для исторического отдела Дома печати он был, в первую очередь, социалистом-рево­люционером, и его фигура интересовала их с точки зрения идео­логического сходства между эсеровской программой и програм­мой «Народной воли». В своём выступлении Фигнер согласилась с последней точкой зрения. Она говорила: «Впечатление, вызван­ное ею [смертью В.К. Плеве], было громадно. Общественное на­строение сразу сильно поднялось - ободрились самые робкие, а в правительственных сферах это событие сделалось поворотным пунктом во внутренней политике». Далее она подчеркнула, что партия социалистов-революционеров, безусловно, стала наслед­ником партии «Народная воля». Обе партии, по её мнению, име­ли не только похожие программы, предлагающие разделить всю землю между пользователями, но и одинаковые взгляды на кре­стьянство как главную революционную силу. Одинаковой, по мнению Фигнер, у них была и тактика - политический терроризм. Однако, подчеркивая преемственность этих двух революционных организаций, она не могла не обратить внимание на разницу между ними, стоящую, по её мнению, в разном «типе» револю-

Вера Фигнер в первые годы после российской революции ционеров. Революционерами 1870-х двигало якобы чувство «жа­лости», «общий тон... был мягкий», а «строй мысли был мирный». И тактику терроризма они якобы избрали лишь тогда, когда ока­зались лишены иной альтернативы. Напротив, утверждала она, эсеры, вышедшие на сцену истории в XX в., на собственной шку­ре ощутили и собственными глазами увидели многочисленные акты насилия, оскорбления человеческого достоинства и крова­вой расправы над безоружными людьми. «Сазонов дважды отдал свою жизнь... Для того, чтобы отдавать себя так, как отдавал себя Сазонов, надо иметь, конечно, большое, очень большое сердце, быть может, на всём протяжении революционного движения - единичное сердце»^[628].

Фигнер, таким образом, дала ясно понять, что она симпатизи­рует эсерам, считая их преемниками «Народной воли».

1921 год, наполненный для Фигнер разнообразной деятельно­стью, завершился выходом в декабре книги её мемуаров «Запе­чатленный труд» (Издательство С.П. Мельгунова «Задруга»). Когда в 1915 г. она вернулась в Россию, в качестве меры предос­торожности она оставила за рубежом рукопись своих воспомина­ний, которую писала, начиная с 1913 г. Шесть лет спустя, в 1921 г., эта рукопись осталась для неё недоступной. Однако вос­полнить пробелы в памяти ей помогли её старые показания, дан­ные ею во время ареста в 1883 г., обнаруженные в открытых по­сле Февральской революции архивах Департамента полиции. Эти материалы дали Фигнер возможность менее, чем за год, завер­шить своё жизнеописание от рождения до ареста. В предисловии к книге она объясняла свою спешку тем, что условия для публи­кации год от года становились всё хуже, и она решила поторо­питься^[629]. Это означало, что она опасалась, что большевистский режим может предать забвению её прошлое и прошлое её това­рищей. Поэтому она так спешила опубликовать свою книгу в «Задруге», с которой тесно сотрудничала. Эта публикация могла служить выражением определённой политической позиции Фигнер.

Тем временем «Задруге» исполнилось десять лет, и 25 декабря было решено отметить годовщину. Историк и глава издательства

умеренный народный социалист С.П. Мельгунов произнёс речь о целях и задачах «Задруги». С докладами также выступили А.А. Ки- зеветтер и В.М. Кудрявцев^{[630][631][632]}.

На следующий день из Полтавы пришла весть о кончине писа­теля Короленко, чья длительная болезнь стала одной из тем об­суждения на юбилее «Задруги». Короленко, до конца своих дней так и не понявший, почему был распущен Комитет помощи голо­дающим , умер почетным председателем Лиги помощи детям . Его смерть явилась ещё одним тяжёлым ударом для Фигнер. 10 января члены «Задруги» собрались на экстренное собрание, что­бы почтить память своего бывшего коллеги. Фигнер выступила на собрании с памятной речью, наряду с С. Мельгуновым, В. Мя­котиным, Н.М. Мендельсоном и В.А. Розенбергом^[633].

IV

В первую годовщину смерти Кропоткина, 8 февраля 1922 г. Ко­митет увековечения его памяти выпустил специальную газету, в которой Фигнер написала небольшую заметку о Петре Алексее­виче^[634]. Она также выступила на памятном митинге с речью, на­званной «Кропоткин и Короленко». В ней она подчеркнула, что смерть этих двух людей, «двух светочей» идеалов гуманизма и справедливости, стала невосполнимой потерей. «В наше время, - продолжала она, - когда, с одной стороны, мы несём все послед­ствия мировой войны, приучившей к убийству и грабежу, и все­возможному насилию, а с другой, - все последствия братоубий­ственного междоусобия, с его кровавыми восстаниями, казнями и всевозможными репрессиями, - особенно чувствительна потеря таких людей, как Кропоткин и Короленко»^[635]. И далее: «Голоса

Кропоткина и Короленко о необходимости морального обновле­ния мы не слыхали. Но когда мы чествуем их память, собираемся и выслушиваем речи, восхваляющие их личность, жизнь и дея­тельность, то думаем ли мы, помним мы, что вместо похвал - наилучшим чествованием этих двух светочей России должна яв­ляться пропаганда их гуманных идей правды, справедливости, общественной инициативы и самодеятельности как отдельной личности, так и масс»^{[636][637][638]}.

Как стало ясно позднее, слова Фигнер предвосхитили целую цепь событий, происшедших в тот год.

28 февраля газета «Правда» опубликовала на первой странице заявление ГПУ о том, что недавно полученные им документы о террористической деятельности партии эсеров во время граждан­ской войны подтверждают их причастность к совершению ряда преступлений против пролетарской революции. Заявление со­держало предупреждение, что в скором времени члены Цен­трального Комитета эсеровской партии предстанут перед Вер­ховным революционным судом".

Это заявление, без сомнения, стало большим ударом как для Фигнер, так и для Пешковой, и заставило их активизировать дея­тельность Политического Красного Креста. Известно, что в том же 1922 г., но ещё до суда над эсерами эта организация обрати­лась в Президиум ВЦИК с целью привлечь его внимание к посто­янно ухудшающимся условиям содержания политических заклю­чённых.

Вскоре должен был состояться суд над эсерами, имевший все шансы завершиться смертным приговором. В апреле и мае 1922 г. «дело» эсеров, привлекло внимание международного со­общества. II Интернационал выступил с предложением направить в Москву для защиты эсеров своих адвокатов. В ответ газета «Правда» опубликовала ряд статей о преступлениях эсеров. Осо­бого внимания заслуживал номер от 21 мая, посвятивший почти целую страницу 35-ой годовщине казни Александра Ульянова, старшего брата Ленина, и четырёх его товарищей, совершивших 1 марта 1887 г. попытку убить царя Александра III^[639]. Среди ав­торов памятных статей была старшая сестра Ленина Анна Улья­нова-Елизарова, которая напомнила слова из заявления Алексан­

дра Ульянова на суде о том, что терроризм есть единственная доступная для меньшинства форма защиты. Другой автор, один из участников покушения 1 марта 1887 г. и друг Фигнер - Ново­русский, писал: «Он мелькнул, как метеор, на историческом не­босклоне ещё за 18 лет до первой русской революции 1905 года и за 30 лет до нашей пролетарской революции. Тем больше обязан­ности на нас, случайно переживших его товарищах, помянуть его добрым словом в день этой насильственной смерти»^[640].

Когда Новорусский писал эти слова, он, безусловно, знал, что грядущий процесс над эсерами, скорее всего, завершится смерт­ным приговором. Кроме того, за несколько дней до годовщины казни брата Ленин обратился к наркому юстиции с предложением расширить сферу применения смертной казни, распространив её на все виды деятельности меньшевиков, эсеров и пр., а также су­дебно обосновать и узаконить террор^[641].

Суд над эсерами начался 8 июня в Доме союзов. На скамье подсудимых оказались 34 эсера, включая Абрама Гоца и девяте­рых членов Центрального Комитета партии. Интернациональную защиту на процессе представляли помимо российских адвокатов Эмиль Вандервельде и ещё четыре адвоката из-за рубежа. Среди участников защиты был и Н. Муравьев, член Исполнительного бюро Комитета памяти П.А. Кропоткина, близкий друг Фигнер. После городских демонстраций 20 июня с требованием смертной казни для осуждённых, Муравьев дал отвод председателю суда Пятакову и его коллегам и потребовал полной реорганизации процесса на том основании, что эти судьи, приветствовавшие де­монстрантов и даже пригласившие некоторых из них выступить на суде, якобы были не способны беспристрастно вершить право­судие. Когда же его протест был отклонён, Муравьев воскликнул: «Горе стране, горе народу, который не уважает закон и который смеётся над теми, кто защищает этот закон!»^[642]. Получив замеча­ние от председателя, Муравьев покинул здание суда и больше там не появился^[643].

Несколько дней спустя, 30 июня 1922 г., Горький с Капри на­правил письмо Анатолю Франсу, в котором от лица осуждённых

просил его о поддержке. По мнению Горького, процесс по делу социалистов-революционеров всё больше напоминал публичные приготовления к убийству людей, искренне служивших делу ос­вобождения русского народа^[644]. Нетрудно предположить, что толчком к написанию этого письма послужили сведения, полу­ченные Горьким от Пешковой, Фигнер и других.

В этой сгущающейся атмосфере 6 июля Фигнер исполнилось 70 лет. Чествование было решено провести не в Москве, а в Пет­рограде, в мемориальном Музее революции. Наряду с Новорусским и историком П.Е. Щеголевым приветственные речи произнесли оставшиеся в живых члены «Народной воли» - В.И. Иохельсон, А.П. Прибылева-Корба и В.С. Панкратов^[645]. Сама Фигнер, одна­ко, не присутствовала на своём юбилее, возможно, из-за того, что с годами её отвращение к официальным мероприятиям стало ещё сильнее. Впрочем, столичные газеты также не почтили событие ни строчкой.

7 августа 15 из осуждённых по делу эсеров, включая Гоца, были приговорены к смертной казни. Однако на следующий день ВЦИК (возможно, под воздействием международного общест­венного мнения) объявил, что двоим осуждённым, раскаявшимся в своих преступлениях, расстрел заменён менее суровым наказа­нием, а в отношении остальных 13-ти смертный приговор выне­сен с отсрочкой и не будет приведён в исполнение, пока эсеры будут воздерживаться от вооружённой борьбы^[646]. Иными слова­ми, эти 13-ть стали заложниками.

В конце сентября вышел второй том воспоминаний Фигнер «Когда часы жизни остановились», описывающий её жизнь в Шлиссельбургской крепости. Как и первый, он был опубликован в издательстве «Задруга». И, как и первый, содержал не только воспоминания о «делах давно минувших дней», но и размышле­ния о дне сегодняшнем. В предисловии Вера Фигнер писала, что даже если её книга не имеет практической пользы сегодня, завтра может наступить день, когда она понадобится. «Пишите, - гово­рила мне при встрече за границей великая трагическая артистка Элеонора Дузе, - пишите: вы должны писать, ваш опыт не дол­жен пропасть. Так пусть же мой опыт из того времени, “когда ча­сы жизни остановились”, не пропадёт для тех, кто будет жить в

условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая бу­дет двигаться всё вперёд, вперёд, в направлении к истинному ра­венству и свободе - благу России и всего человечества»^[647].

Эти слова Фигнер, в которых она выразила свои чувства того времени, оказались пророческими: свою роль её книге было суж­дено сыграть 15 лет спустя.

Журнал «Голос минувшего», издаваемый «Задругой», посвя­тил несколько страниц своего второго (октябрьского) выпуска 70-летию Веры Фигнер. Юбилейная публикация включала вос­поминания самой Фигнер, очерки «Голоса друзей и врагов» Б. Федорова и «Женщины Шлиссельбурга» Новорусского. Пред­варяющее подборку редакционное предисловие констатировало: «С опозданием редакция “Голоса минувшего” приветствует ве­ликого борца за дело освобождения русского народа. Мы гор­димся тем, что среди своих сотрудников числим Веру Николаев­ну, воспоминания которой уже не раз украшали страницы нашего журнала». «По независящим от нас обстоятельствам нам так скром­но приходится отозваться на знаменательную дату и так мало сказать из того, что мы хотели бы сказать в день рождения Веры Николаевны»^[648].

«Обстоятельства» эти подразумевали факт высылки за грани­цу ряда сотрудников «Задруги» (в том числе Мельгунова), наряду с Прокоповичем, Кусковой и другими. Тогда из Москвы, Петро­града и Киева было депортировано 160 человек^[649]. Это означало конец издательской деятельности «Задруги», хотя в следующем году и вышел ещё один - последний - номер журнала «Голос ми­нувшего». Для Фигнер же это означало, что она лишилась своего издания.

После процесса над эсерами Фигнер и Пешкова решили реор­ганизовать Политический Красный Крест в Общество помощи политическим заключённым Екатерины Пешковой. Возможно, это было вызвано скрытым и явным давлением со стороны вла­стей. Сохранился финансовый отчет Общества, посланный Фиг­нер Пешковой 15 декабря 1922 г.^[650] Судя по датам, реорганизация

Вера Фигнер в первые годы после российской революции имела место незадолго до даты финансового отчета. Поступления составили 751.267 рублей, из них 740.767 рублей были переведе­ны со счёта бывшего Политического Красного Креста и 10.500 рублей были получены за счёт пожертвований.

О составе участников нового общества можно судить по под­писям под юбилейным поздравлением, направленным Общест­вом Вере Николаевне Фигнер по поводу её 80-летия в 1932 г. Из 14 подписей одна неразборчива, а остальные поставили: Екатери­на Пешкова, М. Винавер, В. Шах, М. Водовозова, Л. Куприянова, М. Шебалина, М. Малянтович, Ш. Прозоров, Н. Куприянова, Е. Ге- деоновская, В. Перес, М. Селюк и Е. Королёва^[651].

В. Шах и Л. Куприянова сотрудничали с Фигнер ещё с начала 1917 г., когда она организовала Общество помощи освобождён­ным политическим заключённым. Сестры Куприяновы, Лидия и Наталья, были её кузинами, т. е. дочерьми младшего брата её матери.

В списке фигурировали также жёны Шебалина и Гедео- новского, Мария Осиповна^[652] и Екатерина Михайловна^[653][654], всту­пившие в партию эсеров после ликвидации «Народной воли». М. Малянтович, член меньшевистской партии, была женой В.Н. Малянтовича, который, как и Муравьев, ещё при царизме заслужил репутацию талантливого адвоката по политическим де­лам. Кроме того, В.Н. Малянтович был братом министра Вре­менного правительства П.Н. Малянтовича¹¹ . М. Селюк была, по- видимому, той Марией Селюк, которая вместе с Азефом ездила за границу к Гершуни, чтобы согласовать последние детали фор­мирования партии социалистов-революционеров в 1901 г., и во-

шла в состав её Центрального комитета^[655][656]. Всё это, а в особенно­сти факт участия в Обществе двух кузин Фигнер, говорило о её тесных связях с Обществом Е. Пешковой.

Продолжала она поддерживать отношения и с товарищами по шлиссельбургскому заключению. Тем временем чета Фроленко и бывший член боевой организации «Народной воли» М.Ю. Ашен­бреннер переехали в Москву и обосновались в санатории для ре­волюционеров-ветеранов. В феврале того же года в Москву пере­ехали Шебалины. Фигнер намеревалась устроить Шебалина на пост заведующего музеем Кропоткина. Она написала ещё одному старому другу, Дмитрию Суровцеву, в Тотьму, пригласив его приехать в Москву и присоединиться к «Фроленкам» и Ашен- бреннеру. «Если твоя поездка не может произойти из-за неиме­ния шубы, - писала она в письме, датированном 7 ноября, - то можно бы это устроить и достать шубу из Вологды для переезда из Тотьмы до Вологды, где сдать её... У меня для тебя есть ещё 20 миллионов, и я думаю, на железн[ую] дорогу тебе хватит или 118 ты напишешь, сколько нужно денег на всю поездку» .

К тому времени всё большую роль в оказании помощи рево­люционерам-ветеранам стало играть Общество бывших политза­ключённых и ссыльнопоселенцев. Так, на 1 декабря 1922 г. Общество насчитывало 272 члена, из них - 22 ветерана револю­ционного движения 1860-1880-х гг., такие, как М.П. Сажин, чле­ны Исполкома «Народной воли» Н.А. Морозов, М.Ф. Фроленко, А.Я. Якимова, активисты 80-х Шебалин, М.В. Брамсон и М. Бра­гинский^[657]. 3 декабря Якимова, Сажин, Фроленко и Шебалин бы­ли избраны в совет попечителей Общества, а 8 декабря Шебалин и Якимова также вошли в Президиум. Теперь их долг был помогать

Вера Фигнер в первые годы после российской революции237 принадлежащим к большевикам президенту Общества И.А. Тео­доровичу и вице-президенту В.А. Виленскому-Сибиряку^[658].

Многие из ближайших друзей Фигнер в то время стали актив­ными членами общества, однако сама она продолжала оставаться в стороне.

19 января 1923 г. Фигнер получила известие от Прасковьи Ивановской, родственницы Короленко из Полтавы, которая в своё время была членом «Народной воли», а позже - боевой ор­ганизации эсеров. После Октябрьской революции она помогала Короленко создавать отделение Политического Красного Креста в Полтаве, а за несколько месяцев до смерти Короленко сменила его на посту руководителя этой организации. После смерти Ко­роленко в 1922 г. организация подверглась репрессиям и в сен­тябре окончательно прекратила существование^[659]. Письмо Ива­новской было ответом на письмо Фигнер, в котором та выразила тревогу по поводу ситуации в Полтаве. «События, на меня обру­шившиеся, - писала Ивановская, - так необъяснимо и внезапно, в большом объёме, подшибли изрядно моё здоровье, столько вне­сли горя и мучительного раздумья, что до сей поры ещё никак не могу оправиться»^[660].

«При обыске у меня забрано много писем, книг и др[угих] ве­щей и между прочим мой паспорт. Собрались взять подписку не­выезда, да я отказалась. После было намерение подвергнуть до­машнему] аресту, но осуществление как-то не состоялось. Передавалось намерение судить и тоже стухло»^[661].

Возможно, Фигнер посоветовала Ивановской перебираться в Москву и поработать в Обществе помощи политическим заклю­чённым. Однако Ивановская отклонила приглашение, сославшись на то, что там «большая организация, работа трудная», а она уже стара и немощна, так что от неё будет больше хлопот, чем помо­щи^[662]. «Я живу независимо от кого бы то ни было... Пенсии я не приняла и не приму и не собираюсь на этот предмет изменить своё мнение и отношение»^[663].

Таким образом, жизненная позиция Ивановской была близка к позиции Фигнер. Она тоже хотела жить независимо от Советско­го государства и отказалась от пенсии. Только в отличие от Ива­новской, которая жаловалась на своё одиночество и изоляцию в Полтаве^[664], Фигнер имела возможность общаться со старыми друзь­ями и эту возможность она очень высоко ценила. Возможно, по­этому, продолжая воздерживаться от вступления в Общество бывших политзаключённых и ссыльнопоселенцев, она всё-таки начала принимать участие в его деятельности.

12 марта 1923 г., в шестую годовщину Февральской револю­ции, Общество организовало митинг, посвящённый освобожде­нию узников царских застенков. Митинг собрал почти 400 участ­ников, в том числе несколько революционеров-ветеранов. Там были не только Шебалин и Якимова, но и Ашенбреннер, Вера Фигнер, её младшая сестра Евгения Фигнер, бывшие эсеры М.М. Чернавский, А.Ю. Фейт и Терешкович.

Сажин, муж Евгении Фигнер и старейший из присутствовав­ших ветеранов, объявил митинг открытым. Председательствую­щим на митинге был президент Общества И.А. Теодорович, ко­торый поручил вице-президенту В.Д. Виленскому-Сибиряку выступить с основным докладом. Виленский-Сибиряк начал свою речь, изобразив в розовых тонах деятельность Общества и осо­бенно его роль в организации пенсий для ветеранов революцион­ного движения. Он подчеркнул, что «Общество, безусловно, за­служило доверие к себе, объясняемое, в свою очередь, глубоко лояльным отношением Общества к Советской власти». Затем, он сообщил, что внутри Общества наметился план организации ме­ждународного революционного Красного Креста с целью оказа­ния помощи «узникам капитала» за рубежом.

Затем слово было предоставлено представителю революцио­неров-ветеранов, которым оказалась Вера Фигнер. К сожалению, её выступление не сохранилось, осталась лишь краткая запись, свидетельствующая о том, что «несколько приветственных слов сказала В.Н. Фигнер».

Речи марксистов Рязанова и Ю.М. Стеклова, выступивших по­сле Фигнер, содержали откровенную критику в её адрес. Они подчеркнули, что Февральская революция имела значение лишь «как преддверье Октября», и высказали пожелание, чтобы «те из “стариков”, которые склонны порой побрюзжать по поводу со­

временности, прочувствовали бы революционный момент и при­ложили бы свой многолетний революционный опыт и авторитет к укреплению современного строя, завоеванного той революцией, для которой они так много работали».

Следующим выступил экс-министр советского правительства Баварии, павшего под ударами контрреволюции. Он выразил поддержку идеи помощи «узникам капитала».

Последней точкой стала приветственная телеграмма зарубеж­ным товарищам, отправленная от имени собравшихся на митинге и подписанная тремя руководителями Общества.

«Мы - русские революционеры, - гласила телеграмма, - и во времена “Земли и воли”, и “Народной воли”, и в реакции 1880-х годов, и в эпоху подъёма революционного движения в начале 1900-х годов всегда чувствовали тесную духовную связь с меж­дународным революционным движением. Ваши успехи - наши успехи... И теперь, празднуя 6-летнюю годовщину своего осво­бождения, мы выражаем уверенность, что близко время, когда под напором революционного пролетариата распахнутся двери тюрем и казематов, в которых буржуазия держит своих классовых вра­гов»^[665].

Представленный в телеграмме взгляд на русскую революци­онную историю, как якобы имеющую значение только в связи с современной ситуацией в других странах, был далёк от взгляда Веры Фигнер. Невзгоды и лишения тюремной жизни, которые она и её товарищи испытали много лет назад, оставались частью окружающей действительности России. И закрыть глаза на этот факт она не могла, несмотря на постепенное привыкание к реали­ям Советского государства.