1980 Политическая логика советского антифашизма[245]

К середине 1930-х гг. Советский Союз не только провозгласил себя центром антифашистской деятельности, но и заслужил ува­жение антифашистов всего мира. Однако в период, последовав­ший за заключением советско-германского пакта о ненападении, многие симпатизировавшие СССР были сильно разочарованы, и только после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз в 1941 г.

Мы хорошо знаем и то, что во время этой «борьбы с фашиз­мом» развернулся «большой террор» и таким путём завершилось формирование системы сталинизма. Связана ли логика антифа­шизма с логикой формирования сталинизма? Или, если взглянуть на проблему с другой стороны, не противостоит ли антифашист­ская логика логике сталинизма? Оставаясь в рамках проблем ан­тифашистской борьбы и советской истории, я хочу сосредоточить своё внимание на анализе логики этих двух феноменов.

Настоящая работа является результатом моего участия в науч­ной программе Института общественных наук Токийского уни­верситета за 1973—1978 гг. В то же время за год пребывания в СССР в научной командировке я имел прекрасную возможность ещё раз непосредственно оценить состояние дел с предметом исследования. Это позволило мне отразить в работе новое пони­мание проблемы. Публикуемая статья, посвящённая логике со­ветского антифашизма, рассматривает, во-первых, официальную позицию, во-вторых, позицию Н.И. Бухарина и, в-третьих, пози­цию драматурга-моралиста.

Официальная позиция

Понятие официальной позиции в Советском Союзе включает по­зицию правительственных органов, центральных органов партии и - для данного периода - руководителей Коминтерна. Само со­бой разумеется, что верховным руководителем всего был Сталин и на протяжении всего этого времени официальная позиция по всем важным вопросам неотделима от его позиции и едина с ней.

1933 год

30 января 1933 г. Гитлер законным путем пришёл к власти в Гер­мании. Это событие, с официальной советской точки зрения, не имело сколько-нибудь серьёзного значения во всемирно-истори­ческой перспективе. Редколлегия «Большевика» в это время со­стояла из десяти человек: К.Э. Бауман, Н.И. Бухарин, А.И. Кри- ницкий, В.М. Молотов, Н. Попов, П.Н. Поспелов, К. Розенталь, А.И. Стецкий, Б.М. Таль, Е.М. Ярославский. Один из десяти - А.И. Стецкий, ученик Бухарина, перешедший на сторону Ста­лина, был заведующим отделом агитации и пропаганды ЦК (Агитпроп) и в этом качестве, как можно предположить, испол­нял обязанности главного редактора журнала.

В ходе событий предыдущего 1932-го года часть коммунисти­ческих партий Европы, оценивая силу нацистской партии, под­вергли пересмотру теорию «социал-фашизма» и выступили против неё. Однако руководители ВКП(б) и Коминтерна не прислуша­лись к ним, продолжая считать социал-демократию «важнейшей социальной опорой буржуазии» и рассчитывая на скорое при­ближение революционного взрыва. Как писал «Большевик», «правительство Папена является одной из форм фашистской дик­татуры» и считать, «будто фашизация в Германии мыслима лишь при том условии, если Гитлер будет рейхсканцлером или прези­дентом Германии» - это совершенно неприемлемая, «социал-де­

мократическая оценка положения в Германии»^[246]. Так что в прихо­де Гитлера к власти уже после установления фашистской дикта­туры нет ничего удивительного.

В № 3 «Большевика» за 1933 г. (15 февраля) появилась статья К. Радека, озаглавленная «Новый этап фашизации Германии». Исходя, как всегда, из вопроса о перспективах революции, он стремился уловить смысл происходящего.

Член Исполкома Коминтерна О.А. Пятницкий поместил в №№ 10 и 11 (соответственно 30 мая и 15 июня) статью «О со­временном положении в Германии», в которой упорно настаивал на ответственности социал-демократической партии за приход Гитлера к власти и на необходимости расширения деятельности компартии. Он повторял, что «революционный кризис приблизит конец германского фашизма» и что «пролетарская революция в Германии неизбежна»^[248].

Разумеется, воинственные намерения Гитлера не могли не привлечь к себе внимания, хотя в первых публичных выступле­ниях он воздерживался от их акцентирования. Самые ранние от­клики на них содержались в статье заместителя заведующего Восточным отделом ИККИ Л. Мадьяра «Фашизм и опасность войны», опубликованной в № 9 «Большевика» (15 мая). Хотя в статье говорилось о повороте Германии - с приходом Гитлера к власти - от раппальской политики к антисоветскому курсу, это рассматривалось лишь как один шаг в общей «перегруппировке империалистических держав». «Значит ли это, что в настоящее время только фашизм является знаменосцем империалистической войны и военной интервенции против СССР и носителем граж­

данской войны против пролетариата?»^[249]. Выводом статьи стал по­стулат: развязанные буржуазией «войны и интервенции должны привести и приведут к концу буржуазного господства»^[250].

В сравнении с этой работой передовая статья № 11 (25 июня) «Антисоветская политика германского фашизма и международ­ный пролетариат» содержала новые положения, на которые над­лежало обратить внимание. В качестве наиболее опасного момен­та выделялось то, что «германский фашизм возник под знаменем борьбы не только против германского рабочего класса, но и под знаменем борьбы против Советского Союза»^[251].

В статье утверждалось, что, хотя агрессивная война против СССР является «не более чем опасностью», «борьбе с этой опас­ностью должна служить наша внутренняя и внешняя политика, борьба мирового революционного пролетариата и крестьянст­ва»^[252][253], Этот вывод сближается с утверждением, что защита совет­ского государства есть долг мирового пролетариата. «Борьба за мир, борьба с опасностью интервенции - это не только борьба против нападения на страну социализма, но и одновременно борьба за победу рабочего класса над фашизмом, за победу со­циализма в капиталистических странах» .

Эта статья решительно отличается от прежних - тем, что она признала главной опасностью приход к власти германского фа­шизма, а поэтому главной задачей выдвинула борьбу с ним. Осо­бенностью статьи было и то, что термин «социал-фашисты» встречался в ней всего один раз.

В статье говорилось, что «война против СССР - это война за победу “железной пяты”». «Железная пята» - выражение, заим­ствованное Бухариным из романа Джека Лондона для характери­стики «военно-государственного капитализма»^[254]. Следовательно,

употребление этого выражения намекает на то, что автором пере­довой статьи мог быть и Бухарин, хотя подпись автора под ней отсутствует. Если это так, то бывший оппозиционер, проявляв­ший дотоле сдержанность, ставит от имени партии новые прин­ципиальные вопросы, но делает это, разумеется, по предложению или рекомендации Сталина. Поэтому появление указанной пере­довой статьи надо рассматривать как выражение недовольства сложившимся положением со стороны Сталина и руководителей Коминтерна.

Выраженная в статье новая тенденция сводилась к тому, что­бы попытаться конкретно определить суть фашизма, не ограни­чиваясь рамками прежней логики. Её отражением стала и статья «Литература германских фашистов перед их приходом к власти» в №№ 14 и 15-16 журнала (соответственно 30 июля и 31 авгу­ста).

Подобный новый подход, разумеется, не стал ещё официаль­ным. Старая позиция продолжала существовать. Передовая ста­тья № 15-16 «Кризис капитализма и фашизация международной социал-демократии» осуждала высокую оценку социал-демокра­тами «Нового курса (New Deal)» президента Ф. Рузвельта. В ней, в частности, говорилось: «Социал-демократия “угрожает” ему (фашизму) единым фронтом с буржуазией в целях восстановле­ния буржуазной демократии»^[256]. О сущности фашизма Л. Мадьяр

в статье «Что такое фашизм?» в № 13 (15 октября) писал: «фа­шизм и социал-фашизм - они “не антиподы, а близнецы” (Ста­лин)»^[257]. В сравнении с этим новыми выглядели выводы Радека, разбиравшего в № 21 вопрос о японском фашизме. Согласно Ра­деку, отличительными чертами фашизма является то, что, во-пер­вых, он развивается на экономической почве господства монопо­листического капитализма, а во-вторых, является диктатурой, опирающейся на массовые организации, преимущественно мел­кобуржуазные.

Хотя открывшийся в декабре 1933 г. XIII пленум ИККИ дал ставшее потом известным определение «фашизма», разногласия не были преодолены. В докладе О.В. Кусинена на пленуме «Фа­шизм, опасность войны и задачи коммунистических партий», появившемся в № 24 «Большевика» (31 декабря), новых подходов или стратегии не наблюдалось.

Таким образом, разногласия пока оставались.

1934 год

В начале 1934 г. № 1 «Большевика» (2 января) поместил статью члена ИККИ Д.З. Мануильского «Кризис капитализма и задачи мирового коммунистического движения». Она была написана как доклад для ХШ-го Пленума ИККИ, но стала явной демонстраци­ей иной тональности. Подтверждая, что «произошло более бы­строе вызревание элементов фашизма и войны, чем элементов революционного кризиса»^[259][260], автор сделал акцент на опасности германского фашизма и подчеркнул: «Особенно важной между­народной задачей всего мирового коммунистического движения является борьба против германского фашизма» ⁵. Специально было выделено положение о главном долге коммунистов, о том, что они «должны всё сделать, чтобы не допустить империалисти­ческой... войны капиталистического мира против Советского

Союза»^[261]. Первоначальные оценки «социал-фашизма» остались без изменений, и, как в тезисах пленума, снова говорилось о свержении диктатуры буржуазии и установлении советской вла­сти, но подобные положения, высказанные коминтерновцами, действительно, были новыми. Это свидетельствовало о прибли­жении Коминтерна к линии, установленной в передовой статье «Большевика» в № 11 за предыдущий год.

В конце января 1934 г. открылся XVII съезд ВКП(б). Этому чрезвычайно важному партийному съезду была посвящена пере­довая статья № 2 «Большевика» (31 января). «XVII съезд - съезд победителей». «Всей своей работой съезд демонстрировал ту ис­тину, что Сталин - знамя нашей борьбы, наших побед. Съезд принял доклад т. Сталина как программу борьбы за бесклассовое социалистическое общество»^[262]. В статье был подробно освещен доклад Л.М. Кагановича на съезде. Особое внимание уделялось указанию Сталина «развивать бдительность, не усыплять её». Однако, о высказываниях Сталина, связанных с победой фашиз­ма, не упоминалось.

С седьмого номера (15 апреля) в редколлегии «Большевика» произошли изменения. Главным редактором был назначен член ИККИ, автор работ о «социал-фашизме» В.Б. Кнорин. А.И. Стецкий и П.Н. Поспелов остались на своих местах, но в редколлегию был введен Г.Е. Зиновьев. Бывший ранее членом редколлегии Н.И. Бу­харин был назначен главным редактором «Известий». «Воскресе­ние» Зиновьева было понято как выражение примирения и кон­солидации, начавшихся с XVII съездом партии.

Плодовитый автор, Зиновьев, регулярно выступал почти в ка­ждом номере «Большевика» (№ № 8, 9-10, 12) с критикой наци­стской литературы (обычно под инициалами Г.З.). Можно пред­положить, что критические рецензии на нацистскую литературу в №№ 12 и 13-14 за подписью «Гр.» также принадлежат Зи­новьеву.

В № 12 «Большевик» (30 июня) откликнулся статьёй К. Радека «Начало кризиса германского фашизма» на так называемую «Ночь длинных ножей» в Германии (убийство Э. Рема, Г. Штрас­сера и др.): «Основное в событиях - это разгром мелкобуржуаз­ного крыла германского фашизма»^[263].

Начиная с № 15 (15 августа) фамилия Зиновьева исчезает из списка членов редколлегии. Кнорина заменил новый главный ре­дактор Стецкий, а работу Зиновьева принимает на себя Б. Таль. Смысл этих изменений не вполне ясен. По крайней мере, анти­фашистская направленность с этого момента ещё более усилива­ется. Об этом свидетельствует, например, передовая статья № 15 «Под флагом Советов, под флагом социализма», посвящённая от­крывшемуся 17 августа Первому съезду советских писателей.

Основываясь на Постановлении ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организа­ций», статья подчеркивала, что «залог успеха... съезда писателей - внимательное повседневное руководство художественной лите­ратурой со стороны Центрального комитета ВКП(б)»^[264]. Особое внимание обращалось на то, что в борьбе с фашизмом для деяте­лей литературы всего мира недопустима позиция политического нейтралитета и что утверждение этого положения вменялось съезду писателей в обязанность.

«Проповеди человеконенавистничества и империалистических войн» в фашистской литературе требовалось противопоставить «литературу, призывающую к борьбе за такой общественный строй, в котором никогда не будет ни классов, ни войн». «Рабо­чий класс требует от искусства прежде всего правды. Требование правды открывает перед литературой и искусством все неисчер­паемые богатства действительного мира. Фашисты боятся прав­ды, которая разоблачает их, ускоряет их неизбежное низверже­ние. Поэтому фашисты в искусстве требуют не правды, а лжи»^[265].

Выступая против союза литературы с наукой, фашизм осно­вывается на мистицизме, мракобесии, средневековом невежестве, отвергает не только многие произведения современной литерату­ры, но и великое классическое наследие, и только пролетарская революция может спасти «созданную человечеством культуру». Так говорилось на съезде.

В деятельности Коминтерна конкретный поворот начался с образования в июне-июле 1934 г. единого фронта коммунистиче­ской и социалистической партий во Франции (22). № 16 «Боль­шевика» (31 августа) опубликовал статью члена ЦК ФКП А. Вассара «Развитие единого фронта во Франции». С целью при­

влечь социал-демократию к борьбе с фашизмом разговоры о «со­циал-фашизме» были прекращены^[266].

Вступление СССР в Лигу Наций 18 сентября было отмечено на страницах № 17 статьёй Радека^[267], затем в № 18 (30 сентября) со статьёй «Вопросы международного профессионального дви­жения» (в рубрике «Навстречу Седьмому конгрессу Коминтер­на») выступил О.А. Пятницкий, в № 19 20 (7 ноября) появилась статья В. Кнорина «СССР и мировой пролетариат». Авторы двух последних работ, сохраняя преемственность по отношению к су­ществовавшему курсу Коминтерна, несколько модифицировали его, чтобы разъяснить суть поворота к тактике антифашистского единого фронта. Пятницкий указывал, что «единый фронт снизу был и остается основной формой единого фронта», но не должна исключаться и тактика единого фронта «сверху»^[268]. Кнорин, резко критикуя верхушку социал-демократических партий, заявлял, что создание единого фронта с ними «есть отражение того факта, что социал-демократические партии уже не могут удержать рабочих от борьбы»^[269].

По мере того, как крепли голоса антифашистов, постепенно осуществлялся поворот.

Важным событием внутренней политики СССР стал Пленум ЦК ВКП(б), проходивший 15-17 ноября. Он принял решение об отмене карточной системы по хлебу и о ликвидации политотде­лов МТС. Это означало дальнейшее смягчение напряжённости в городах и деревнях. Передовая статья № 22 «Большевика» (30 ноября) отметила «исключительное значение» двух этих реше­ний. Однако на первых страницах того же номера сообщалось об убийстве С.М. Кирова, повернувшем вспять течение событий этого года.

Объективный подход к делу говорит в пользу той версии, что, хотя убийство Кирова и было индивидуальным актом задумавше­го его молодого члена партии Л. Николаева, оно было осуществ­лено с молчаливого согласия органов безопасности^[270]. Но было

объявлено, что Николаев, в прошлом принадлежавшей к зиновь- евской оппозиции, входил в так называемый «ленинградский центр» и совершил убийство Кирова по приказанию этой органи­зации; стоявшие за ним люди во главе с Зиновьевым и Каме­невым (всего 15 человек) были арестованы.

Передовая статья №23 «Большевика» (15 декабря) «Завер­шённый крут измен и предательства» называла Николаева и дру­гих арестованных «гнусными подонками зиновьевской анти­партийной группы, скатившимися в клоаку белогвардейско-фа­шистской контрреволюции» и утверждала, что ради свержения советской власти они желали «антисоветской интервенции импе­риалистических государств», «связались с представителями ка­питалистического окружения», «получали крупные денежные по­дачки от консула одной из иностранных держав» и через его посредничество установили связь с Троцким^[271]. Говорилось и о «фашистах из “ленинградского центра”», но основание к такому определению не упоминалось. В том же номере была помещена статья молодого Б.Н. Пономарева «О зиновьевской оппозиции и её контрреволюционных подонках», в которой тоже без всяких объяснений употреблялись выражения «фашистские подонки» и «фашистские убийцы»^[272]. Отметим, что Пономарев также упоми­нал о переговорах Каменева с Бухариным и о группе Рютина- Слепкова. Остриё статьи было направлено против всей прежней оппозиции в целом.

Статья Н. Березина «О пролетарской демократии и укрепле­нии диктатуры пролетариата» в следующем № 24 (31 декабря) привлекает внимание тем, что в ней автор пропагандирует новую теорию. Вот что он пишет: «Классовая борьба в нашей стране продолжается... Не случайно, что белогвардейско-фашистские подонки зиновьевской антипартийной и антисоветской группы, мечтавшие о свержении советской власти путём (иностранной) интервенции, не раз бегали к иностранному консулу и получали от этого консула крупные денежные суммы». Березин недву­смысленно отмечает, что в условиях существования «капитали­стического окружения» и после подобных событий «классовая бдительность должна быть во много раз усилена», и завершает

статью цитатой из Сталина: «отмирание государства придёт не через ослабление государственной власти, а через её максималь­ное усиление»^[273].

1935 год

Мысли, содержавшиеся в статье Березина, были развиты в закры­том письме ЦК ВКП(б) от 18 января 1935 г. ко всем партийным организациям. В нём говорилось: «Надо покончить с оппортуни­стическим благодушием, исходящим из ошибочного предполо­жения о том, что по мере роста наших сил враг становится будто бы всё более ручным и безобидным. Такое предположение в кор­не неправильно. Оно является отрыжкой правого уклона, уве­рявшего всех и вся, что враги будут потихоньку вползать в социализм, что они станут в конце концов настоящими социали­стами... Не благодушие нужно нам, а бдительность, настоящая большевистская революционная бдительность»^[274]. Эти директивы прямо метили в бывших троцкистов и зиновьевцев.

После закрытого суда по делу Николаева и других 15 января 1935 г. начался суд по делу группы Зиновьева, участники которой обвинялись в организации убийства Кирова. 16 января было ог­лашено решение суда, согласно которому Зиновьев был пригово­рён к десяти годам тюремного заключения, а Каменев - к пяти. Была подтверждена связь Николаева с иностранным консулом; сообщалось, что это - консул Латвии в Ленинграде^[275].

В передовой статье первого номера «Большевика» за тот год (15 января) «Больше революционной бдительности!» говорилось, что скрывавшая свои подлинные намерения оппозиция ныне представляет собой «явление совершенно новое» в истории пар­тии и что «зиновьевская фракционная группа, ныне разгромлен­ная до конца, была самой предательской и самой презренной из всех фракционных групп в истории нашей партии»^[276]. Так зиновь­евцев решительно назвали врагами. Понятие «фашисты» отошло на второй план, и о конкретной связи оппозиционеров с фашиз­мом не говорилось.

В том же 1935 г. Седьмой всесоюзный съезд Советов принял решение о внесении изменений в Конституцию - о введении все­общего, прямого, равного и тайного избирательного права. 7 фев­раля было объявлено о создании конституционной комиссии под руководством Сталина в составе 30 человек, куда в частности вошли Радек и Бухарин^[277]. Этому была посвящена передовая ста­тья №3 (15 февраля) «Победы социализма и расцвет советской демократии».

В этой статье говорилось о «двух линиях мирового развития»: капиталистической, основанной на гнёте, бесправии и фашиза­ции, и социалистической, характеризующейся улучшением жиз­ни, освобождением от эксплуатации и развитием советской демо­кратии. Поэтому «путём развития буржуазных стран» является поворот буржуазной демократии от парламентских форм к фа­шизму, а всеобщее, прямое, равное и тайное избирательное право «сейчас отброшено или отбрасывается прочь в буржуазных стра­нах». Таким образом, подлинно демократические выборы воз­можны только в Советском Союзе^[278]. В статье цитируются слова В.М. Молотова о том, что «в советском государстве рабочие го­рода и трудящиеся деревни впервые в истории слились в одну семью, в семью строителей социализма»^[279].

Передовая статья № 4 (28 февраля) «СССР на страже мира» также основывалась на докладе Молотова на Седьмом съезде Со­ветов о тенденциях мирового развития: на положениях о том, что «фашизация буржуазного государства... - явление, присущее всем буржуазным странам» и что Япония и Германия представ­ляют собой «очаги новой войны»^[280]. Указывая на союз фашист­ской Германии и «польского фашизма», статья отмечала, что «не случаен также отказ германского и польского правительств при­соединиться к Восточному пакту (так называемое “Восточное Локарно”), и называла Францию и её союзников «странами, заин­тересованными, по крайней мере, сейчас, в сохранении мира». Как о возможных будущих изменениях говорилось о перспективе поворота британского империализма к союзу с Германией и Япо­нией для подготовки антисоветской войны^[281]. Несомненным про­

явлением антисоветских тенденций называлось и назначение Пьера Лаваля на пост министра иностранных дел Франции.

Однако заключение в мае 1935 г. франко-советского договора о взаимной помощи вызвало изменение тона прессы. Седьмому конгрессу Коминтерна были предпосланы статьи В. Кнорина «Фашизм и пролетариат» в № 8 (1 мая) и О.А. Пятницкого «О едином фронте» в № 12 (30 июня). Обе статьи, пытаясь не противоречить прежнему курсу, провозглашали лозунг «антифа­шистского народного фронта». Всё же Кнорин назвал «свержение фашистской диктатуры» «единой целью» общей борьбы комму­нистов и рабочего класса^[282].

С 25 июля по 21 августа 1935 г. проходил Седьмой конгресс Коминтерна, на котором был принят курс на антифашистский на­родный фронт, изложенный в докладе Г. Димитрова. Передовая статья № 14 «Большевика» (31 июля) пересказывала его доклад: «Главнейшим поджигателем новой войны является германский фашизм - реакционнейшая из разновидностей фашизма, ударный кулак международной контрреволюции»^[283]. Фашизму противо­стоит «великая родина социализма - СССР», мирная политика которого оказывает «огромную поддержку делу мирового рево­люционного движения в борьбе против войны»^[284]. «Иллюзии о возможности автоматического краха фашизма» должны быть ре­шительно отброшены. «Только упорная и решительная массовая революционная борьба трудящихся» может свергнуть фашизм. Коммунисты могут защитить демократические права и свободы, но для этого необходимо создание народного фронта. Передовая статья чётко говорила о том, что «две силы, два лагеря вышли на борьбу: лагерь фашизма и лагерь социализма»^[285].

Конгресс стал событием исключительной важности, поэтому и этот номер, и следующие №№ 15 и 16 (соответственно 15 и 31 августа) были специально посвящены ему, а передовые статьи всех трёх номеров подробно разъясняли его выводы и решения. Антифашистская борьба была определена не только как главная цель международного коммунистического движения, но и как наиболее важная задача момента для советского государства, партии и народа.

Германскому фашизму, названному «открытой, террористиче­ской диктатурой наиболее реакционных, наиболее шовинистиче­ских, наиболее империалистических элементов финансового капитала», противостоит Советский Союз - социалистическое государство, в котором достигнут полный расцвет «советской демократии», благодаря изменениям в Конституции. Такова была окончательная формулировка положения о мировых конфликтах.

Отмечу, кстати, что именно в этом году началось широкомас­штабное изъятие сочинений Троцкого, Зиновьева, Каменева из библиотек^[286]. Был арестован имевший к этому непосредственное отношение В.И. Невский, директор Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина, а также снят с должности секретарь ЦИК СССР А.С. Енукидзе^[287]. В мае и июне были ликвидированы Об­щество старых большевиков и Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев^[288]. 19 мая было издано специальное письмо ЦК ВКП(б) ко всем партийным организациям о перерегистрации и проверке партийных документов. Было дано указание провести во всех организациях тщательную проверку партийных докумен­тов, «навести большевистский порядок в нашем собственном партийном доме»^[289]. Кампании, начатой этим письмом, «Больше­вик» посвятил передовую статью «О партийных кадрах и провер­ке партийных документов» (№ 13 от 15 июля). В ней указыва­лось, что партийные организации на местах недостаточно хорошо знают своих членов, а «поэтому для многих организаций совер­шенно неожиданно вскрываются такие факты, как наличие в их рядах чуждых людей, врагов партии, обманным путем завладев­ших партийными билетами»^[290]. Репрессии, совпавшие с началом кампании, затрагивали уже не только бывших оппозиционеров, но и сторонников Сталина.

Однако это ещё не приняло широких масштабов. В конце де­кабря открылся Пленум ЦК ВКП(б), который 25 декабря принял резолюцию «Об итогах проверки партийных документов». В ней говорилось, что в руках классовых врагов ещё остались средства борьбы, и содержались призывы к повышению бдительности.

Сообщалось также, что проверка партийных документов «подхо­дит к концу» и будет закончена до 1 февраля 1936 г., после чего предполагается приступить к обмену партийных билетов и приё­му в партию новых членов с 1 июня того же года^[291].

1936 год

В этом году, в отличие от прежних лет, второй номер «Больше­вика» (15 января) стал специальным выпуском, посвящённым го­довщине смерти Ленина. Впервые в номере были опубликованы звучавшие в унисон событиям этого года телеграммы - от Лени­на Сталину (7 июля 1918 г.) и ответная телеграмма.

Ленинская телеграмма была посвящена левоэсеровскому мя­тежу: «У нас заложниками сотни левых эсеров. Повсюду необхо­димо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюри­стов, ставших орудием в руках контрреволюции. Все, кто против войны, будут за нас». Сталин отвечал: «Всё будет сделано. Что касается истеричных - будьте уверены, у нас рука не дрогнет. С врагами будем действовать по-вражески»^[292].

К началу года усилилось ощущение того, что чистка партии в связи с проверкой документов завершилась. Передовая статья №4 «Большевика» (15 февраля) была посвящена «обмену пар­тийных документов». В ней говорилось, что благодаря кампании по проверке партийных документов ряды партии были очищены от врагов - «от шпионов контрразведок капиталистических стран до жалких осколков белогвардейской банды зиновьевцев и троц­кистов»^[293]. Отделяя бывших оппозиционеров от шпионов, ни тем, ни другим не приклеивали ярлык «фашистов».

Другим важным событием стало Постановление ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР от 26 января о критике в исторической науке школы М.Н. Покровского и о преподавании гражданской истории в школах. Для его претворения в жизнь был создан специальный комитет в составе 11 человек под руководством А.А. Жданова, в который вошли, в частности, Бухарин и Радек^[294]. Эти материалы

были опубликованы в № 3 «Большевика» (1 февраля) вместе с передовой статьей «Историческая наука и ленинизм»^[295].

Обнародование проекта исправленной Конституции СССР и его всенародное обсуждение также свидетельствовали о новой ситуации. В № 11 (1 июня) поместили в связи с этим передовицу «Конституция социалистического государства рабочих и кресть­ян», статью А.И. Стецкого «О ликвидации классов в СССР» и статью Н. Челяпова о всеобщем, прямом, равном и тайном изби­рательном праве^[296]. Затем в № 12 (15 июня) появился полный текст проекта новой Конституции, а передовая статья была оза­главлена «Великая сталинская конституция»^[297].

Диссонансом к этим праздничным настроениям стали извес­тия 18 июня о смерти Горького и 18 июля о начале военного мя­тежа в Испании. За этим последовали новости о ещё более важ­ном заговоре. Внутри партии распространилось закрытое письмо ЦК ВКП(б) от 29 июля «О террористической деятельности троц- кистско-зиновьевского контрреволюционного блока»^[298]. Достоя­нием гласности это стало 15 августа, когда было объявлено, что предстоит процесс 16 бывших оппозиционеров во главе с Каме­невым и Зиновьевым, которые обвинялись в связи с заграничным троцкистским центром, в подготовке убийства руководителей партии и Советского правительства во главе со Сталиным, в ор­ганизации убийства Кирова. 19 августа начался суд. Заслуживает внимания такой новый конкретный момент - обвинение этой группы в связях с гестапо^[299].

«Большевик» писал в передовой статье «Выше большевист­скую бдительность» (№ 16 от 15 августа): «Наша партия одержа­ла величайшие победы... Однако только обыватели и оппортуни­сты могут думать, что дальнейшее развитие социалистического строя пойдёт самотёком... Именно потому, что мы победоносно двигаемся вперёд, враги народа, отбросы общества, последыши капиталистических классов, агенты фашистской тайной полиции

и контрразведок объединяются, чтобы пакостить нашему народу. Организующим центром всех этих антиобщественных элементов стал троцкистско-зиновьевский блок, выродившийся в самую подлую бандитскую шайку»^[300].

В том же номере появились статьи о международном положе­нии: «Фашистская авантюра в Испании» Н. Майорского и «Воен­ный обзор гражданской войны в Испании» Ф. Демида^[301].

После открытого судебного процесса, основанного на призна­нии обвиняемых, 24 августа был объявлен вердикт, приговари­вавший всех подсудимых к расстрелу. Передовая статья «Приговор народа» («Большевик», № 17 от 1 сентября) сообщала: «Подлые убийцы, продавшиеся фашистам: Зиновьев, Каменев... (и другие) - расстреляны». В статье цитировались слова Г. Димитрова, пред­ставлявшего Коминтерн: «Суд над террористами, агентами фа­шизма - составная часть антифашистской борьбы международного рабочего класса»^[302]. Автор статьи утверждал: «Троцкизм является головным отрядом международной контрреволюции, выразите­лем её воли и чаяний, самым верным агентом фашизма»^[303]. В сле­дующем номере (№ 18 от 31 сентября) была напечатана статья прокурора А.Я. Вышинского, прямо названная «Агенты гестапо»^[304].

В это же самое время ЦК ВКП(б) открыто поддержал испан­ских республиканцев и призвал к борьбе с франкистскими фаши­стами^[305]. Журнал в № 19 (1 октября) поместил статьи М. Эрколи (П. Тольятти) «Борьба испанского народа против фашистских мя­тежников» и В. Пика «Германия в тисках железа и крови»^[306]. В № 20 (15 октября) появилась статья Б.Н. Пономарева «Троцкистско- зиновьевская банда - прямая агентура фашистской буржуазии»^[307].

Целью этого показательного процесса, повлёкшего за собой серию аналогичных процессов и волну террора по всей стране, было основанное на добровольных признаниях уничтожение бывших оппозиционеров как «фашистских агентов». Выдвинутая

логика происходившего была по-своему естественной: в стране, где борьба с фашизмом является делом государства, партии и на­рода, агенты фашизма подлежат уничтожению.

26 сентября Г.Г. Ягода был снят с должности наркома внут­ренних дел и заменен Н.И. Ежовым, а 26 ноября Восьмой всесо­юзный съезд Советов окончательно утвердил текст новой Кон­ституции СССР по докладу Сталина, который был опубликован в № 23 «Большевика» (1 декабря). В заключение Сталин заявил на удивление решительно: «Теперь, когда мутная волна фашизма оплёвывает социалистическое движение рабочего класса и сме­шивает с грязью демократические устремления лучших людей цивилизованного мира, новая Конституция СССР будет обвини­тельным актом против фашизма, говорящим о том, что социализм и демократия непобедимы. Новая Конституция СССР будет мо­ральной помощью для всех тех, кто ведут ныне борьбу против фашистского варварства»^[308].

1937 год

В открывавшем год первом номере журнала (1 января) была опубликована статья Н. Челяпова «Самая демократическая кон­ституция в мире». «Новая сталинская Конституция СССР делает дальнейший гигантский шаг в развёртывании демократии, в до­ведении её до конца. Это действительно самая демократическая конституция из всех существовавших и существующих в мире»^[309]. Выступая против фашистского антигуманизма, автор заявлял: «Политический и общественный строй нашего государства есть строй подлинного гуманизма, гуманизма социалистического. Сталинская Конституция СССР - единственная в мире подлинно гуманистическая конституция». «Сталинская забота о человеке, чуткое и бережное отношение товарища Сталина к нуждам и ин­тересам каждого трудящегося - самое яркое выражение социали­стического гуманизма. Но социалистический гуманизм не только не отрицает, а, наоборот, предполагает суровую и беспощадную борьбу со всеми врагами народа»^[310].

Во втором номере от 15 января, посвящённом памяти Ленина, была напечатана его ранее не публиковавшаяся записка наркому юстиции Д.И. Курскому от 15 мая 1922 г. В ней Ленин давал ему

следующие указания: «По-моему, надо расширить применение расстрела... ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т. п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с междуна­родной буржуазией и её борьбой с нами»^[311][312].

В комментариях Института Маркса-Энгельса-Ленина к пуб­ликации этого документа разъяснялось: «Это требование Ленина целиком распространяется и на троцкистско-зиновьевских аген­тов Гестапо... эти негодяи, убийцы товарища Кирова представ­ляют собой как раз таких врагов советской республики, суровой революционной расправы с которыми требовал Владимир Иль-

67 ич» .

23 января открылся второй показательный процесс по делу группы из 17 человек во главе с Радеком, Пятаковым и Соколь­никовым. И Радек (до последнего времени публиковавший в прессе статьи с обличением фашизма), и Пятаков (бывший замес­тителем наркома тяжёлой промышленности) обвинялись, как бы­ло объявлено, в преступных связях с разведками Германии и Японии. 30 января Радек и Сокольников были приговорены к де­сяти годам тюрьмы, ещё один подсудимый - к восьми, а осталь­ные 14 человек во главе с Пятаковым - к расстрелу. Передовица «Большевика» (№3, 1 февраля) под названием «Приговор суда - приговор народа» со ссылкой на показания Радека приводила за­явления Троцкого о том, что «неизбежно выравнивание социаль­ного строя СССР с фашистскими странами-победителями». «Свирепая фашистская диктатура по образу и подобию гитлеров­ской диктатуры - вот что означает троцкистское “выравнивание” социального строя с фашистскими странами. Концентрационные лагери, кандалы, пытки, плаха и виселица для рабочих и колхоз­ников - вот какими средствами мечтал злейший враг народа Троцкий восстановить капитализм в нашей стране, загнать рабо­чий класс на капиталистические фабрики, загнать колхозников в кулацкую кабалу!»^[313].

В том же номере появилась и статья В. Флорина «Германский народ под игом фашизма». Приведём несколько цитат из неё: «Усиление террора против всех слоев трудящихся - показатель растущих затруднений фашистских поджигателей войны... За последние месяцы Гестапо произвела больше арестов, чем за все последние годы... И без того переполненные концлагеря попол­няются всё новыми заключёнными... Не без оснований фашизм боится крамолы в своих собственных организациях»^[314].

Впрочем и террор, и аресты, и лагеря уже давно стали приме­той не только чужих стран. Всё это началось в стране, где «сво­бодные и процветающие народы обладают самой демократиче­ской Конституцией в мире».

23 февраля открылся Пленум ЦК ВКП(б), решением которого из партии были исключены Бухарин и Рыков. 3 марта Сталин вы­ступил на пленуме с программным докладом «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников». Об «антипартийной деятельности» Бухарина и Рыкова «Большевик» сообщал в № № 5-6 (15 марта), доклад Ста­лина был опубликован в № 7 (1 апреля).

Ссылаясь в докладе на закрытые письма ЦК ВКП(б) от января 1935 г. и июля 1936 г., Сталин критиковал членов партии за то, что «сигналы и предупреждения воспринимались нашими това­рищами более чем туго»^[315]. В докладе разъяснялось, что врагами являются «троцкистские агенты японской и германской разве­док», что «современный троцкизм» заключил союз с японским и германским фашизмом и их деятельность направлена на подго­товку войны, что для этого «оголтелая и беспринципная банда» врагов рабочего класса ведёт на территории СССР диверсион­ную, конспиративную, террористическую и шпионскую работу^[316]. Однако, пытаясь объяснить ситуацию «теоретически», он назы­вал главной причиной этого существование не просто фашист­ских государств, но «капиталистического окружения». Пока оно существует, оно будет засылать в СССР из-за границы «вредите­лей, шпионов, диверсантов и убийц». Поэтому по мере продви­жения социалистического строительства вперёд «остатки разби­тых эксплуататорских классов» будут всё более усиливать борьбу

против него при поддержке иностранных «буржуазных госу­дарств». Таков был главный тезис, выдвинутый Сталиным^[317].

Эта «теория» легко позволяла «ликвидировать» не только фа­шистских агентов, но и шпионов Англии, Франции и США, не являвшихся фашистскими странами. «Борьба» будет усиливаться не только на протяжении конкретного исторического периода существования фашистских государств, но в течение всего вре­мени существования «капиталистического окружения». Речь Сталина стала главным теоретическим обоснованием «большого террора» в этом году.

11 июня было объявлено о расстреле группы военных руково­дителей во главе с М.Н. Тухачевским. «Большевик» в № 12 (15 июня) называл «переметнувшимся к агентам мирового фашизма» того самого заместителя наркома обороны Тухачевского, статья которого о новой военной доктрине Красной Армии была поме­щена в журнале всего тремя номерами раньше.

«Этот союз отнюдь не случаен. Кем были они сами, бешено ненавидевшие социализм и трудящихся, как не фашистами? Как и троцкистско-бухаринских предателей, их связывала с гитлеров­скими агентами общая ненависть к трудящимся и общее стрем­ление любыми средствами вновь поработить их. Все они, меч­тавшие о восстановлении капитализма в нашей стране, не случайно тянутся к кровавой фашистской диктатуре, чтобы с её помощью и её методами попытаться загнать трудящихся освобо­ждённой страны под ярмо эксплуатации»^[318].

Террор не обошёл и авторов статей. Со следующего № 13 из списка членов редколлегии исчезает фамилия В. Кнорина, заме­нённого П. Юдиным. Кнорин был арестован и 29 июля следующе­го года расстрелян вместе со своим коллегой О.А. Пятницким^[319]. С №21 (11 июля) исчезает и фамилия Б. Таля, который также был арестован.

Этот и следующий годы прошли под знаком охоты на «врагов народа», объявленных «фашистскими агентами», и атмосфера вселявшего ужас террора охватила страну. Мы точно не знаем, как велико было количество его жертв: есть сведения, что они исчисляются сотнями тысяч и более чем миллионом людей.

1938 год

В январе состоялся Пленум ЦК ВКП(б), посвящённый итогам чи­стки партии. Он принял Постановление «Об ошибках парторга­низаций при исключении коммунистов из партии, о формально­бюрократическом отношении к апелляциям исключённых из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». Оно было опубликовано в № 3 «Большевика» (1 февраля). В постановлении говорилось, что процесс очищения партийных рядов, в целом, проходил совершенно правильно, но, с другой стороны, некото­рые «замаскированные враги народа, вредители-двурушники в провокационных целях... добиваются исключения из рядов ВКП(б) честных и преданных коммунистов, отводя тем самым от себя удар и сохраняя себя в рядах партии»^[320].

Со 2 по 13 марта проходил процесс «Право-троцкистского блока», на котором перед судом предстал 21 человек, включая Бухарина, Рыкова, Ягоду и Крестинского. Это был последний - в ряду показательных - процесс, ставший их итогом. Его отличие от предыдущих состояло в том, что, согласно обобщающим при­знаниям подсудимых, они готовили масштабные покушения: от Ленина, Сталина до Горького и его сына. Пятый номер «Больше­вика» (5 марта) открывался передовицей «Уничтожить право­троцкистскую банду убийц, шпионов и изменников». Участники «блока» назывались в ней «наёмниками фашистских разведок», которые ради реставрации капитализма в СССР готовы были от­дать фашистским и иным враждебным иностранным державам советские земли в ходе военной интервенции. Им было легко ус­тановить «тайные связи с фашистскими государствами», потому что многие участники «блока», согласно официальной информа­ции, с давних пор были агентами немецкой, английской, япон­ской и польской разведок^[321]. Бухарин и Рыков были полностью осведомлены об их шпионской деятельности и о связях с

Троцким и фашистами. Бухарин обвинялся в подготовке покуше­ния на Ленина и Сталина во время Брестского мира. Убийство Горького и его сына было, согласно обвинению, организовано «блоком» и непосредственно Ягодой по указанию Троцкого. Впрочем Бухарин решительно отказался от признания своей от­ветственности за подготовку покушения на Ленина, а бывший заместитель наркома иностранных дел Крестинский сначала во­обще не признал себя виновным в инкриминируемых ему пре­ступлениях. Однако это не поставило организаторов суда в за­труднительное положение.

Передовая статья следующего номера «Большевика» (№ 6, 15 марта) под заголовком «Право-троцкистская банда убийц, шпио­нов, изменников уничтожена» сообщала, что 18 «фашистских агентов» расстреляны. Особое внимание в статье обращалось на «огромное международное значение» процесса, который нагляд­но показал, что подсудимые являлись «врагами трудящихся всего мира».

«Эти изверги, изуверы, проституированные мошенники, поте­рявшие человеческий облик, продают кровные интересы испан­ского народа германо-итальянскому фашизму; они продают японскому империализму кровное дело народных масс Китая, борющихся за свою национальную независимость. Они бродят, как голодные шакалы, по всему миру, сея смуту, совершая убий­ства, государственные перевороты, торгуя интересами народов в пользу фашизма. Всё передовое человечество наглядно убеди­лось на фактах процесса, какую участь готовила право­троцкистская банда агентов фашизма советскому народу и наро­дам всех стран. Вот почему трудящиеся всего мира относились к этому процессу как к процессу над своими внутренними врагами и вместе со всем советским народом требовали беспощадной рас­правы с фашистскими агентами»^[322].

11 марта, в самый разгар процесса, нацистская Германия осу­ществила «аншлюс» Австрии. «Большевик» (№7, 1 апреля) под­верг это событие резкой критике в передовице «Натиск фашист­ских агрессоров и борьба СССР за мир». «Особенно резко выделяется лицемерие тех органов английской консервативной печати, которые утешают читателя надеждами на то, что фашист­ская Германия насытится аннексией Австрии. Австрия является

лишь трамплином, а отнюдь не финишем в угрожающем продви­жении германского агрессора, пытающегося разжечь пожар все­общей войны»^[323].

В этом же номере была опубликована статья коминтерновца Мих. Мануильского об «уроках» процесса над Бухариным, зна­чение которого, по мнению автора, заключается в том, что он не только «вооружает партийных и непартийных большевиков на борьбу с вредительством, вскрывая вредительскую “теорию” и практику», но и «вооружает наших зарубежных друзей на борьбу с фашистскими провокаторами». Мануильский прямо говорит, что «испанская троцкистская организация ПОУМ - это агентура Франко»^[324]. Это отражало распространение «большого террора» внутри СССР и на Испанию.

Вредители обнаруживались повсюду. С № 9 (1 мая) из журна­ла исчезает список членов редколлегии, вместо которого появля­ются только слова «Редакционная коллегия». Был арестован А.И. Стецкий, на протяжении тридцатых годов возглавлявший Агитпроп ЦК и исполнявший обязанности главного редактора «Большевика». 1 августа он был расстрелян^[325]. Остались только двое - Поспелов и Юдин.

Конец июля - начало августа были отмечены вооружёнными столкновениями с японской армией на озере Хасан. «Большевик» (№ 16, 15 августа) посвятил этим событиям передовую статью «Советский отпор японским поджигателям войны». «Дальнево­сточный агрессор попробовал пустить в ход против Советского Союза обычные методы фашистских организаторов войны. Эта дерзкая, наглая попытка потерпела полный провал. Зарвавшиеся империалистические хищники получили от народов могучего Советского Союза и его непобедимой Красной Армии заслужен­ный и серьёзный урок»^[326].

Угроза нападений Германией и Японией с востока и запада ощущалась всё сильнее. 30 сентября на Мюнхенской конферен­ции Англия и Франция при участии Муссолини заключили со­глашение о судьбе Чехословакии, вынудив её передать нацист­ской Германии Судетскую область. Почему же «Большевик» хранил молчание по поводу этого важного политического собы­

тия? Дело в том, что № № 17 18 и 19, вышедшие 15 сентября и 1 октября, были целиком заняты опубликованием сталинской истории партии «История ВКП(б). Краткий курс».

1939 год

С 10 по 21 марта 1939 г., как раз во время оккупации Чехослова­кии нацистской Германией, в Москве проходил XVIII съезд ВКП(б). Все материалы съезда были опубликованы в № № 5-6 «Большевика». В отчётном политическом докладе Сталина со­держалась следующая оценка чистки партии: «Нельзя сказать, что чистка была проведена без серьёзных ошибок... Несомненно, что нам не придётся больше пользоваться методом массовой чи­стки. Но чистка 1933-1936 гг. была всё же неизбежна и она в ос­новном дала положительные результаты»^[327]. Определяя в связи с этим основную категорию исключённых как «шпионов, убийц и вредителей», «изменников троцкистско-пятаковской и буха- ринско-рыковской групп», Сталин специально не выделял «фа­шистов» или «фашистских агентов». Он говорил о «всяких там троцкистско-пятаковских и бухаринско-рыковских перерожден­цах», которые «предпочли слиться с меньшевиками, эсерами, фашистами, пойти в услужение к иностранной разведке»^[328]. В свя­зи с этим в первой части доклада, посвящённой международному положению, говорилось: «Новая империалистическая война стала фактом»^[329]. Сталин заклеймил «политику невмешательства» Анг­лии и Франции, отожествляя её с «попустительством агрессии, развязыванием войны, следовательно, превращением в мировую войну». С другой стороны, он считал провокацией «шум, кото­рый подняла англо-французская и североамериканская пресса по поводу возможного нападения немцев на Советскую Украину». «Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить ат­мосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований». Это было ясным сигналом к изменению курса.

В том же году, в № № 2 и 3 в журнале появились статьи, по­свящённые фашистской агрессии и антифашистской борьбе^[330]. Но

с № 5-6 подобные статьи и заметки сходят на нет. В № 10 был обнародован новый состав редколлегии. В дополнение к Поспе­лову и Юдину в неё вошли Г.Ф. Александров, Н.А. Возне­сенский, Л.Ф. Ильичёв, М.Б. Митин, А.С. Щербаков.

Гитлер оценил сигнал Сталина. 23 августа Риббентроп и Мо­лотов, в мае сменивший Литвинова на посту наркома иностран­ных дел, подписали советско-германский договор о ненападении. «Решения большой исторической важности», августовская пере­довица № 15—16 «Большевика»^[331], и выступление Молотова на внеочередной четвертой сессии Верховного совета СССР откры­вали номер. Молотов решительно заявил, что начавшиеся в апре­ле переговоры с Англией и Францией о заключении договора взаимопомощи против агрессии закончились неудовлетворительно по вине Англии и Франции, чем и были вызваны соответствую­щие политические решения. «Наша задача - думать об интересах советского народа, об интересах Союза Советских Социалисти­ческих Республик. Тем более, что мы твёрдо убеждены в том, что интересы СССР совпадают с коренными интересами народов других стран»^[332]. Поэтому, когда «во внешней политике Германии произошёл поворот в сторону добрососедских отношений с Со­ветским Союзом», появилась вторая причина для заключения до­говора. Апеллируя к докладу Сталина на XVIII съезде ВКП(б), Молотов заявлял: «Надо признать, что и в нашей стране были не­которые близорукие люди, которые, увлёкшись упрощённой ан­тифашистской агитацией, забывали о провокаторской работе на­ших врагов». Отвечая тем, кто «с наивным видом» спрашивал, «как Советский Союз мог пойти на улучшение политических от­ношений с государством фашистского типа», Молотов ссылался на такие «ленинские принципы» как «невмешательство во внут­ренние дела других стран» и «мирное сосуществование»^[333].

Говоря об улучшении отношений с Германией, Молотов, как глава правительства, действовал по указанию Сталина и отражал его позицию. Если невозможно блокирование германской и япон­ской агрессии, то государственные интересы Советского Союза диктовали примирение с Японией и подталкивание её к войне с Китаем и США, препятствовавшими продвижению Японии на юг, раздел Польши и нормализацию отношений с Германией и

подталкивание её к войне с Англией и Францией. Казалось, именно это и происходит. Период сотрудничества с Англией и Францией и период антифашистской борьбы закончился, и «бли­зорукие люди» вроде Бухарина, страстно боровшиеся с фашиз­мом, были почти полностью уничтожены.

1 сентября Германия вторглась в Польшу, и началась вторая мировая война. 17 сентября Советский Союз также вторгся в Польшу под предлогом защиты украинцев и белорусов, заняв территорию к востоку от линии размежевания, определённой секретным протоколом к пакту. Сентябрьский № 17 «Большеви­ка» поместил текст радиоречи Молотова от 17 сентября и ноту правительства СССР польскому послу от того же числа, за кото­рыми следовала статья «Акт исторической важности»^[334]. В ноте, врученной Молотовым польскому послу, в частности, говори­лось: «Польско-германская война выявила внутреннюю несо­стоятельность польского государства... Варшава как столица Польши не существует больше. Польское правительство распа­лось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали сущест­вовать»^[335].

Поэтому все заключённые ранее договоры между двумя стра­нами были объявлены прекратившими своё действие, и советские войска вступили на территорию бывшего польского государства для защиты «единокровных украинцев и белорусов».

28 сентября был сделан новый шаг на пути к сближению с Германией - заключён советско-германский договор о дружбе и границе. № 18 «Большевика» (сентябрь) опубликовал передовую статью «Сталинская политика мира и дружбы народов», полный текст договора и сопутствующие документы. В передовой статье прямо говорилось, что существование польского государства ис­торически было неосновательным. В подтверждение цитирова­лось письмо Энгельса Марксу от 25 мая 1851 г.: «Чем больше я размышляю об истории, тем яснее мне становится, что поляки - une nation foutue (разложившаяся нация), которая нужна, как средство, лишь до того момента, пока сама Россия не будет во­влечена в аграрную революцию. С этого момента существование Польши не имеет абсолютно никакого raison d’etre (смысла). По-

ляки никогда не совершали в истории ничего иного, кроме храб­рых драчливых глупостей»^[336].

Такими словами марксистского классика оправдывалось рас­членение Польши. Что же касается польской компартии, то она ещё в 1938 г. была объявлена «агентурой фашизма и польской тайной полиции», а её руководство уничтожено НКВД.

В этой же статье говорилось, что «советско-германский дого­вор является новым этапом в развитии дружественных отноше­ний между обеими странами» и что теперь «весь восток Европы стоит под знаком мира, мира длительного и прочного»^[337]. Поэто­му, говорилось далее, англо-французским поджигателям войны теперь придётся иметь дело с единой советско-германской пози­цией. Критике подвергалось и то, что объявленная целью войны «защита Польши» уже превратилась в Англии в «уничтожение гитлеризма».

«Можно защищать или отвергать ту или иную идеологию. Но под флагом защиты или борьбы против определённого мировоз­зрения затевать войну, обрекать на гибель и муки миллионы лю­дей было бы бессмысленной жестокостью и преступлением... (Это лишь) дымовая завеса... Подлинные мотивы “идеологиче­ской войны”, проповедуемой англо-французскими правящими кругами, сводятся именно к стремлению сохранить за собой ми­ровое господство, возможность бесконтрольной эксплуатации миллионов колониальных рабов»^[338].

Критика англо-французских «империалистов» была использо­вана для оправдания собственных завоевательных действий. Это распространилось и на тактику Коминтерна. «Большевик» (№ 20, октябрь) поместил статью Г. Димитрова «Война и рабочий класс капиталистических стран».

Димитров заявил, что «настоящая война с обеих воюющих сторон есть война империалистическая, несправедливая». Только «слепые люди» могут не видеть этого^[339]. На первом этапе войны Италия, Германия и Япония выступили как агрессоры, а Англия,

Франция и США отступали. На втором этапе уже Англия и Франция стали агрессорами и сейчас именно эти две страны «вы­ступают в роли самых ревностных сторонников продолжения и дальнейшего разжигания войны». Но благодаря чёткой политике СССР «ставка на антисоветскую войну была бита»^[340]. Англия и Франция, «спекулируя на антифашистских настроениях масс, вы­двигают лозунг “антифашистской” войны», но это обман. Ком­мунисты и антимилитаристы всех стран подвергаются репресси­ям, а «режим фашистских стран» распространяется всё более.

Основываясь на таких объяснениях, Димитров провозглашал: «Рабочему классу, трудящимся нечего защищать в этой войне. Это не их война, а война их эксплуататоров». Подводя итог ска­занному, он писал: «Для рабочего класса есть только одна един­ственно верная позиция - это непримиримая, мужественная борьба против империалистической войны, борьба за прекраще­ние этой захватнической войны, борьба против её виновников и носителей, в первую очередь, в своей собственной стране»^[341]. Критика социал-демократии и «руководящих кругов Второго Ин­тернационала» снова претерпела изменения. Было сказано, что «они обманывают массы своей проповедью об антифашистском характере войны и помогают буржуазии гнать народы на убой», что невозможен народный фронт с ними, что «именно с ними должна вестись наиболее решительная борьба». Поэтому борьба против империалистической войны и реакции должна принять организационную форму «народного фронта снизу»^[342].

На этом антифашистская борьба была закончена, а критика фашизма прекратилась. Возникла потребность в дальнейших из­менениях. Политических заключённых, заполнявших лагеря, ста­ли называть «контрреволюционерами», потому что отныне было запрещено именовать «фашистами» тех, кто попал в места за­ключения за «связь с агентами фашистов»^[343]. Вскоре после ухода Литвинова были арестованы и репрессированы практически все руководящие работники Наркоминдела. Один из них, обвиняв­шийся в провоцировании войны с Германией, чувствовал, что де­ло идёт к ещё одному показательному процессу^[344]. Однако этого не случилось.

Такое положение сохранялось до 22 июня 1941 г., когда наци­стская Германия напала на Советский Союз. Только тогда нача­лась настоящая война советского народа с фашизмом.

Позиция Бухарина

Уже давно говорилось о разделении Политбюро в период 1933­1934 гг. на группу Сталина и группу «умеренных», группу Ки­рова. Бухарин считался связанным с группой «умеренных». И в этот период, и позднее он неизменно оставался основным глаша­таем советского антифашизма. Его биограф Стивен Коэн отмеча­ет, что бухаринская критика фашизма была примером использо­вания «эзопова языка» и что, читая его статьи между строк, нетрудно заметить в этом критику сталинизма . Анализ логики антифашизма в работах Бухарина представляет интерес.

Положение Бухарина

Мне бы хотелось начать движение в заданном направлении, об­ратившись к речи Бухарина на XVII съезде ВКП(б) в январе 1934 г. Бухарин выступал 28 января, на третий день работы съез­да. Начав с всесторонней самокритики, он перешёл к прославле­нию успехов строительства под руководством Сталина и дости­жений внешней политики. Всё шло хорошо, пока во второй части выступления он не стал критиковать фашизм. Именно горячность и решительность обрушившихся высказываний оратора и опре­делили тональность всей речи.

Бухарин назвал «фашистскую Германию и императорскую Японию» «двумя плацдармами контрреволюционного нападения, направленного против нас». Цитируя Гитлера, Розенберга, Араки, Хильшера, Бланка, Шпенглера, он представил их как идеологов, выступающих против Советского Союза и Октябрьской револю­ции, против науки и культуры^[345][346]. «Они проповедуют открытый

разбой, открытую скотскую философию, окровавленный кинжал, открытую поножовщину». Бухарин также привёл цитаты фаши­стского поэта Ганса Йоста: «Когда я слышу слово “культура”, я спускаю предохранитель своего браунинга» и «Народ должен требовать жрецов-вождей, которые проливают кровь, кровь, кровь, которые колют и режут!». Таков «звериный лик классово­го врага», с которым придётся вести войну не на жизнь, а на смерть, - заключает Бухарин.

«Мы - единственная страна, которая воплощает прогрессив­ные силы истории, и наша партия, и лично товарищ Сталин, есть могущественный глашатай не только экономического, но и тех­нического и научного прогресса на нашей планете. Мы пойдём в бой за судьбы человечества. Для этого боя нужно сплочение, сплочение и ещё раз сплочение. Долой всяких дезорганизаторов. Да здравствует наша партия.. .»^[347].

Главной задачей Бухарин назвал победу над надвигающимся фашизмом и призвал к сплочению и единству все миролюбивые страны.

Несомненно, речь Бухарина основывалась на заранее подго­товленном и одобренном тексте. Одобрил её и сам Сталин. Но её логика полностью отличается от выступлений Сталина.

В первый день съезда Сталин выступил с отчётным докладом ЦК, в котором заявил: «Дело явным образом идёт к новой вой- не»^[348][349]. Для этого капиталистические государства «сводят на нет последние остатки парламентаризма и буржуазной демократии, которые могут быть использованы рабочим классом в его борь­бе». Назвав фашизм «модным товаром среди воинствующих буржуазных политиков», Сталин в связи с этим подчеркнул, что имеет в виду «не только фашизм вообще, но фашизм германского типа». Говоря о победе германского фашизма, он снова употре­бил часто использовавшиеся им слова о «слабости рабочего клас­са» и «результате измен социал-демократии рабочему классу, расчистившей дорогу фашизму», призывая рассматривать это и как «признак слабости буржуазии» . Иными словами, герман­ский фашизм считался символом обострения кризиса господства буржуазии.

Не акцентируя внимания на военных планах германского фа­шизма, Сталин предпочёл говорить о военных планах буржуаз­

ных политиков из капиталистических государств, в целом. Более того, он недвусмысленно подчеркнул, что возможность улучше­ния отношений с Германией существует.

«Конечно, мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы пото­му, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР устано­вить наилучшие отношения с этой страной... У нас не было ори­ентации на Германию, так же как у нас нет ориентации на Польшу и Францию. Мы ориентировались в прошлом и ориенти­руемся в настоящем на СССР и только на СССР. И если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами, незаинте­ресованными в нарушении мира, мы идём на это дело без колеба­ний»^[350].

Сталин понимал опасность германского фашизма. Однако он не видел принципиальных отличий нацистской Германии от дру­гих капиталистических государств. С его точки зрения, с повы­шением вероятности войны внешнюю политику надо строить прежде всего на основе защиты Советского государства. Отметив улучшение отношений СССР с Польшей, Францией и США, он выразил готовность установить связи с нацистской Германией и предложил Японии заключить договор о ненападении^[351] .

Говоря о единстве партии, Сталин в преамбуле к третьему разделу доклада заявил: «Надо признать, что партия сплочена те­перь воедино, как никогда раньше». Но «значит ли это, что у нас всё обстоит в партии благополучно, никаких уклонов не будет в ней больше и - стало быть - можно теперь почивать на лаврах? Нет, не значит»^[352]. Не завершена борьба за полное преодоление «пережитков капитализма в сознании людей», не преодолены не­доверие, разброд и шатания» в партийных и государственных структурах.

На шестой день работы съезда 31 января выступил Киров. В центральной части своей речи он подробно остановился на во­просе о бывших оппозиционных группах. Говоря об их лидерах, он назвал их оставшимися в обозе победоносной армии, которые

после её победы пытаются присоединить свои голоса к общему могучему хору. О речи Бухарина он сказал: «По-моему, пел как будто бы по нотам, а голос не тот». Киров признал, что достиже­ние полного единства бывшей оппозиции с партией будет нелёг­ким, но по прошествии определённого времени вполне реальным.

«И я по-человечески, товарищи, должен сказать, что это не так просто, надо войти в положение людей, которые целые годы, ре­шающие годы напряжённейшей борьбы партии и рабочего класса сидели в обозе. Им очень трудно стать на партийные позиции. И мне сдается, я не хочу быть пророком, но ещё некоторое вре­мя пройдёт, пока вся эта обозная рать вольётся в нашу побед­ную коммунистическую армию»^Ш.

Хотя эти слова прозвучали высокомерно, по содержанию они были замечательны. Призывы преодолеть разногласия и выраже­ние веры в возможность достижения окончательного единства, прозвучавшие в этой речи, очевидно, контрастировали с настрое­нием доклада Сталина, в котором говорилось о необходимости постоянной борьбы и искоренении нерешительности в достиже­нии единства.

Хочу отметить следующее. В закрытом письме ЦК ВКП(б) после убийства Кирова осуждались представители «правого ук­лона», говорившие, что и враги станут социалистами. Полагаю, что эта критика была обращена и против взглядов самого Кирова. Позднее, при редактировании «Избранных речей и статей» Киро­ва в 1937 г., цитировавшиеся выше выделенные слова о возмож­ности достижения окончательного единства были изъяты^[353][354]. По мнению Сталина, эти воззрения Кирова были непозволительными.

Не высказывавшийся по поводу фашизма непосредственно на съезде, Киров выступал 31 января 1934 г. на Красной площади и заявил, что надо готовиться к отражению фашистской агрессии с Запада и с Востока и что «работы XVII съезда это гарантиру­ют»^[355]. В этом он, бесспорно, следовал логике Бухарина.

В докладе о Коминтерне (2 февраля). Мануильский заявил, что «важнейшие условия революционного кризиса не существу­ют» и снова назвал Японию и Германию «ударным кулаком ми­ровой буржуазной реакции». Затем, внимание обращалось на

возможность агрессивной антисоветской войны со стороны Япо­нии, а по поводу Германии говорилось, что Франция и Польша, предчувствуя угрозу войны, пошли на сближение с Советским Союзом. Заключительная часть речи содержала привычную для социал-демократии критику и производила сравнительно слабое впечатление^[356].

В настоящее время не раз говорилось о том, что за кулисами съезда формировалась группа во главе с Г.И. Петровским, кото­рая хотела заменить Сталина Кировым^[357]. До какой степени до­шёл этот процесс, не вполне ясно. Так или иначе, после съезда Сталин не был переизбран с поста генерального секретаря, а Ки­ров наравне с ним вошёл в состав секретариата^[358]. Существова­ние Кирова стало для Сталина опасным.

Главный редактор «Известий»

На XVII съезде Бухарин был избран кандидатом в члены ЦК, а 22 февраля, через десять дней после съезда, заменил И.М. Гронского на посту главного редактора «Известий»^[359]. Мы не можем знать, кто предложил это назначение, но очевидно, что оно состоялось по решению Сталина. Заместителем главного редактора стал Г. Цыпин, вероятно, для присмотра за Бухариным, который, став руководителем газеты, развернул бурную деятельность.

Первая опубликованная им в качестве главного редактора ста­тья называлась «Кризис капиталистической культуры и пробле­мы культуры в СССР» и печаталась в трёх номерах, начиная с 6 марта. Эта статья, как мне представляется, весьма важна, так как в ней отчётливо обозначена основная линия критической дея­тельности «воскресшего» Бухарина.

Говоря о том, что «мы живём в эпоху крупнейших историче­ских катаклизмов, крутых сдвигов всей общественной жизни, ра­дикальнейших перемен, крушения старых систем материального бытия и мировоззрения», Бухарин выделяет «основные историче­ские тенденции развития» этой эпохи. Это «необычайно интен­

сивный процесс поляризации классов, великое межевание всех общественных сил и общественных идеологий, обострение борь­бы между фашизмом и коммунизмом как двумя классовыми ла­герями, двумя мировоззрениями, двумя культурами». В преддве­рии последнего великого сражения в мировой истории «строятся военным строем для грядущих битв великие классовые силы», поэтому в такое время особенно необходимо всестороннее изуче­ние фашизма.

По словам Бухарина, «фашизм есть “порядок” военно-поли- тическо-хозяйственной казармы», что «выражается в целом ряде важнейших фактов: “общенациональной”, «корпоративной» и т. д. диктатуре, с подавлением ряда внутренних противоречий, в реа­лизации различных «моно»-систем: «моно-нации», «моно-партии», «моно-государства» («тотального государства»), и т. д.», «во всей “унифицированной” идеологии», «во введении единой военной дисциплины по всему фронту». Парадоксально звучат следую­щие слова о том, что «многое из этого делаете и вы, коммуни­сты», но противоречия в этом нет. Согласно Бухарину, разговор о «диктатуре» вообще не имеет смысла. «Важен классовый смысл, содержание - материальное и духовное - динамика развития, со­отношение с общим потоком всемирно-исторического развития... Диктатура пролетариата и диктатура капиталистов - диаметраль­но противоположные вещи с совершенно разным содержанием и историческим смыслом»^[360].

В этой концепции содержались все логические доводы Буха­рина по этому вопросу. Он открыто признал, что между фашиз­мом и советским социализмом сталинского типа есть некоторое внешнее сходство, но был убеждён, что сущностные и содержа­тельные различия делают это сходство лишённым смысла.

Бухарин видел в фашизме признак глубокого кризиса буржу­азной культуры. Он характеризовал его как «кризис ориентации на быстрый технический прогресс», «кризис ориентации на даль­нейшую индустриализацию», «кризис ориентации на мировой рынок», «кризис либерального буржуазно-парламентарного госу­дарства» и наряду с этим как «кризис идеи развития», «кризис идеологии христианско-либерального “гуманизма”», «кризис идеи формального равенства», «кризис рационального познания»^[361]. Этому он противопоставлял СССР с его «закономерностью раз­

вития», «освобождением развития производительных сил», «ори­ентацией на технический прогресс», «ориентацией на хозяйст­венную независимость и на мировое социалистическое хозяйст­во» и, в целом, «советскую власть», «пролетарскую демократию» и «плановое социалистическое хозяйство»^[362].

Исходя из этого сущностного противостояния, Бухарин гово­рил о «необходимой, историческо-неизбежной однородности» современного Советского Союза, принимая его «технизм», сис­тему управления на основе плановой экономики и определённую иерархичность. Он назвал Советское государство «грандиозней­шей “машиной”, какой ещё не видало человечество ни в какую эпоху своего существования», но предупредил, что «такая “ма­шина” при определённых исторических условиях таит в себе опасность бюрократизации», отметив, что «все это явления, кото­рые реально существуют». Применительно к переходному перио­ду он признавал и «жёсткую государственную власть», «диктатуру рабочих», «советскую внутриклассовую иерархию, проявляю­щуюся в структуре государственного аппарата». Однако в ходе «развития» это с неизбежностью преодолевается, и именно это Бухарин считал важной особенностью социализма в его тоталь­ном противостоянии фашизму. Под «технизмом» он понимал «полный и всесторонний расцвет науки и культуры», «инициати­ву масс», которые и помогут, в первую очередь, преодолеть бю­рократизм, «процесс развития культуры многомиллионных масс», в ходе которого произойдёт «отмирание государства» и «полное уничтожение социальной и политической иерархии»^[363]*. Основываясь на подобном оптимистическом, прогрессистском взгляде на происходящее, он считал, искренне придя к такому выводу, что в ходе всесторонней борьбы с фашизмом будет пре­одолена существующая «односторонность»^[364].

Став главой «Известий», Бухарин привлекал к сотрудничеству активно печатавшегося там и ранее Радека. Сразу же, уже в мар­

те, на страницах газеты появились статьи Каменева, а в июле Е.А. Преображенского^[365].

Весной 1934 г. на тему борьбы с фашизмом - не на жизнь, а на смерть - высказался единомышленник Бухарина Горький^[366]. Де­монстрацией сплочения антифашистских и миролюбивых сил стал Первый съезд советских писателей (17 августа - 1 сентября 1934 г.), который с одобрения Сталина открывал Горький. Буха­рин, наряду с Радеком, был одним из докладчиков на съезде.

Он выступал на тему «О поэзии, поэтике и задачах поэтиче­ского творчества в СССР». Почему именно он был избран в каче­стве докладчика по этому вопросу, неизвестно. Вначале намечали другого выступающего, но после того, как Горький и Сталин по­советовались, выбор был сделан в пользу Бухарина (впрочем справедливость этих толков уже невозможно проверить). Можно отметить лишь, что он отлично подходил для этого как разработ­чик политики партии в области художественной литературы в 1924 г. и как представитель высшей партийной интеллигенции.

Бухарин был встречен бурными аплодисментами. Они были слишком горячими, и он поспешил начать своё выступление сло­вами: «Товарищи, я отношу ваши аплодисменты по адресу той великой партии, членом которой я состою и которая поручила мне на данном собрании сделать свой доклад». Бухарин продол­жал: «Мы имеем великолепные успехи в области классовой борь­бы, в первую очередь, благодаря тому мудрому руководству, ко­торое возглавляется т. Сталиным и которое воплощено в нашем Центральном комитете. Мы наблюдаем огромный рост культуры в нашей стране». Он посвятил свой доклад «проблеме качества», овладению «техникой поэтического творчества», «мастерством», «литературно-культурным наследством» всего человечества^[367].

Самым вызывающим в докладе было то, что поэты- коммунисты и пролетарские поэты вроде Безыменского, Багриц­кого и Светлова были подвергнуты критике, а так называемые «попутчики» Пастернак, Сельвинский и Тихонов оценены ис­ключительно высоко. Называя Безыменского «поэтическим ру­

пором нового племени комсомольцев», Бухарин отметил, что ко­гда жизнь усложнилась и от стихов потребовались большая глу­бина и мастерство, он «стал сдавать». Одновременно он так оце­нил Пастернака, отмечая его «силу» и «слабость»: «один из замечательнейших мастеров стиха в наше время, нанизавший на нити своего творчества не только целую вереницу лирических жемчужин, но и давший ряд глубокой искренности революцион­ных вещей».

Хотя в этом докладе Бухарин не касался непосредственно проблемы фашизма, однако в полном соответствии с тем, что го­ворил раньше, заявлял: «Мы, СССР, - вышка всего мира, костяк будущего человечества... Потенциально мы - всё. Мы - наслед­ники тысячелетий, всей культуры из века в век... Мы - воплоще­ние исторического разума, основная, победоносная, движущая сила всемирной истории». И тем не менее в деле отображения «основного содержания жизни» поэзия далеко не на уровне и достижения её невелики. «Жестокая, некультурная провинция ещё царит у нас. Наша поэзия ещё не поднялась до понимания всего смысла нашей эпохи».

Бухарин говорил о необходимости «синтетической» поэзии, которая отобразит «всё многообразие нашей эпохи» в «многооб­разии форм». «А ведь у нас нередко рифмованный лозунг прини­мается за поэзию... Культура, культура и ещё раз культура! Пора решительно кончать с групповой свистопляской и богемщи- ной»^[368][369]. Эти искренние и горькие слова Бухарин адресовал преж­де всего пролетарским поэтам.

Доклад получил самое горячее одобрение большинства при­сутствовавших на съезде писателей и поэтов. 30 августа «Извес­тия» опубликовали доклад на двух страницах, сопроводив его большой фотографией Бухарина. Заключительные слова доклада сопровождались ремаркой: «Бурные аплодисменты всего зала, переходящие в овацию. Крики “ура”. Весь зал встаёт». Из всех выступавших на съезде так принимали только Горького.

В заключительном слове Горький полностью поддержал Бу­харина , отметив, что ему доклад понравился больше, чем ду­малось вначале. Само собой разумеется, пролетарские поэты воз­мутились и в своих выступлениях нападали на Бухарина. Заключительное ответное выступление последнего оказалось

слишком резким и по необходимости дополнялось новыми сло­вами защиты и извинениями^[370].

На протяжении этого года Бухарин своими убеждёнными вы­сказываниями способствовал развитию антифашистского движе­ния. Можно сказать, что он внёс в него большой теоретический вклад.

Убийство Кирова

Убийство Кирова стало настоящей трагедией для Бухарина. Об этом вспоминал Илья Эренбург: «Я пришёл в редакцию “Извес­тий” и зашёл в кабинет главного редактора. На нём лица не было. Он едва выговорил: “Несчастье! Убили Кирова”»^[371]. В связи с убийством Кирова Бухарин написал три статьи, опубликованные 2, 4 и 6 декабря^[372].

Однако он не мог знать подробностей происшедшего и принял официальную версию, что в убийстве замешаны бывшие оппози- ционеры-зиновьевцы. 22 декабря он опубликовал статью «Суро­вые слова» с гневным осуждением зиновьевцев, разрушающих единство прогрессивных сил против фашизма. Партия под руко­водством Сталина, утверждал Бухарин, одерживает победу за по­бедой, но страна с запада и с востока окружена врагами - это «Розенберг и Араки», это германский и японский фашизм. И вот убит один из лучших в «генеральном штабе», занятом подготов­кой к оборонительной войне. Поэтому «убийца, палач Кирова и его руководители - это злобные классовые враги. Это - откро­венные фашистские бандиты, враги Страны Советов, враги наро­ду, враги диктатуры пролетариата, изменники и перебежчики в лагерь фашизма»^[373].

Сравнивая с официальной позицией, Бухарин дал убийцам Кирова более чёткое определение - «фашисты». Его умозаклю­чение было взято на заметку. Потом его логика использовалась как догма официальной позиции.

Бухарин заявил, что если любая оппозиция, любые уклонисты будут «упорствовать в своих заблуждениях и продолжать борь­бу», они неизбежно окажутся в антипартийном, антигосударст­венном и антиреволюционном лагере. Эта «логика классовой борьбы» уже применялась в случае «группы Рютина-Слепкова», а теперь её уверенно относили к «фашистскому перерождению подонков бывшей зиновьевской антипартийной группы». Логика Бухарина в данном случае полностью совпадала с той, которая была использована против его бывшего ученика Слепкова, как логика развития борьбы с оппозицией. Иными словами, это «ста­рая» логика сталинизма. Это именно та логика, которой Киров оперировал против группы Рютина в феврале 1933 г. В разрез с принятыми ранее формулировками Киров тогда заявил: «Сейчас всякое оппозиционное отклонение от генеральной линии нашей партии ведёт гораздо дальше, чем в предшествующие годы... сейчас вступление на путь оппозиции... прямо и непосредствен­но ведёт в лагерь контрреволюции»^[374]. Киров и Бухарин едины в главном выводе: врагом является тот, кто выступает против пол­ного и окончательного единства.

Однако занятая теперь Сталиным позиция сводилась к тому, что заявления оппозиции о признании своих ошибок, отказе от борьбы и участии в едином строю ничего не стоят и что бывшие оппозиционеры так и остались оппозиционерами, а потому - как враги - неизбежно совершат новую измену. Это можно назвать новой логикой сталинизма.

Бухарин сыграл значительную роль в начавшейся в феврале 1935 г. подготовке к внесению изменений в конституцию. Войдя в состав возглавлявшейся Сталиным конституционной комиссии из 31 человека, Бухарин был поставлен во главе подкомиссии, за­нимавшейся вопросами о правах и обязанностях граждан.

Важным событием из итогов его деятельности в этом качестве можно считать две совершенно новые статьи: статью 127 (о не­прикосновенности личности и о том, что никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санк­ции прокурора) и статью 128 (об охране законом неприкосновен­ности жилища граждан и тайны переписки)^[375].

В том же 1935 г. Бухарин неоднократно возвращался к теме борьбы с фашизмом, используя самые разные поводы. 12 марта к

годовщине Февральской революции он опубликовал статью, треть её посвятив критике утверждений фашистов о том, что внешняя политика советского государства есть «продолжение царской» внешней политики. Он писал: «Всё это - полный вздор уже по одному тому, что совсем новый класс стоит в СССР у вла­сти» и что «народы СССР развернут такую энергию обороны, ко­торая не знает себе прецедентов в истории, и такую сплочённость вокруг партии и правительства, вокруг Сталина как полководца, которая неизвестна была прежним временам»^[376].

К Первомаю Бухарин опубликовал статью «Второе рождение человечества», лейтмотивом которой сделал противостояние фа­шизма и коммунизма. «Так фашизм выступает, как сила, разде­ляющая человечество, превращающая тружеников в настоящих рабов, грозящая страшными муками, гибелью культуры, тленом, плесенью, варварством. Так коммунизм выступает, как сила, ко­торая освобождает пролетариат и всех трудящихся и собирает человечество в великое всемирное братство». «СССР - уже но­вый мир, мир братства, составная часть будущей всечеловеческой общины»^[377].

Наиболее интересной является написанная в декабре статья «Философия культурного филистера»^[378], являющая критический разбор книги Н.А. Бердяева «Судьба человека в наше время». Бердяев пишет о «дегуманизации», «озверении» человеческой жизни по мере развития исторического процесса и считает фа­шизм и коммунизм двумя проявлениями этого. Называя мировую войну «порогом истории», он утверждает, что по своей сути «война была своеобразным фашизмом и коммунизмом». Он под­вергает всесторонней критике «безумие организации», которое подавляет человеческую личность. В связи с этим Бухарин назы­вает главной ошибкой Бердяева «отсутствие какого бы то ни бы­ло классового анализа исторического процесса». Проблема не в «общности систем», а в том какая система победит. «Наивысшим типом свободы» Бухарин называет «свободу максимального раз­вития максимального числа людей» и поясняет: «Пролетарская диктатура не есть воплощение свободы - таким воплощением яв­ляется коммунизм».

«Марксистская “идеократия” не есть господство касты мар­ксистов, ибо марксизм есть мировоззрение миллионов. Более то­го марксизм-ленинизм есть самое передовое мировоззрение, ко­торое по всем направлениям обеспечивает реальное движение масс вперёд... Свобода развития безгранична, и она переходит лишь в коммунизм, как воплощение универсальной свободы, как настоящее “царство свободы”»^[379].

В сочинениях этого года Бухарин как бы завуалировал свою критику действительности. Он разъяснял, что будто бы те цели, которые необходимо было достичь в будущем, были осуществле­ны уже сейчас. Это являлось у него и критикой, и призывом на усилия.

Поездка за границу

В январе 1936 г. Бухарин - впервые со времени своего «воскре­сения» - подвергся резкой критике руководства «Правды». Он поместил 21 января в номере «Известий», посвящённом памяти Ленина, статью «Наш вождь, наш учитель, наш отец», в которой заявил: чтобы из страны, «где обломовщина была самой универ­сальной чертой характера, где господствовала нация Обломовых сделать “ударную бригаду” мирового пролетариата» нужны были большевики - «нетерпимые, стойкие, закалённые солдаты рево­люции, её стальные вожди»^[380]. Это и вызвало появление «подва­ла» в «Правде» от 10 февраля под заголовком «Об одной гнилой концепции», в котором Бухарина упрекали в оскорблении России и русского народа^[381]. 14 февраля Бухарин опубликовал в «Извес­тиях» статью «Ответ на вопрос», в которой признал выражение «нация Обломовых» неверным и решительно открещивался от утверждения, что по его, Бухарина, мнению, русский народ есть «ни на что не способная величина»^[382].

Это произошло после кампании критики в адрес М.Н. По­кровского^[383], означавшей поворот к национализму, но я считаю, что эта придирчивая критика пока не была смертельна.

Следующим важным событием стала поездка Бухарина в Ев­ропу вместе с В.А. Адоратским и А.С. Аросевым для приобрете­ния рукописей Маркса, Путешествие состоялась по приглашению германских социал-демократов в последней декаде февраля. Со­гласно свидетельству меньшевика-эмигранта Б.И. Николаевского, которому были поручено хранение рукописей и ведение перего­воров, делегация по приезде в Париж сразу вошла с ним в кон­такт, а затем, разделившись, отправилась в Копенгаген и Амстер­дам для ознакомления с хранившимися там частями архивных материалов. Сам Николаевский сопровождал делегацию^[384]. За­ехав ещё раз в Париж, Бухарин и его спутники вернулись домой только в конце апреля. В апреле молодая жена Бухарина А.М. Ларина, впервые выехав из СССР, присоединилась к нему в Париже.

В ходе этой поездки Бухарин встречался (кроме Никола­евского) с лидерами меньшевистской эмиграции, в том числе с редактором «Социалистического вестника» Фёдором Даном. Также он встретился с писателем А. Мальро и передал ему текст своего доклада на французском языке. Этот доклад «Основные проблемы современной культуры» был прочитан Бухариным 3 апреля в парижской Ассоциации по изучению советской куль­туры и издан по-французски^[385].

Есть версия, что во время поездки в Европу при встречах с та­кими людьми Бухарин был «на удивление откровенен» и в реши­тельных выражениях высказывал собственное мнение о политике Сталина, в частности, и о разногласиях внутри партии, «что со­ставляло партийную тайну»^[386]. В конце 1936 г. и в начале 1937 г. Николаевский опубликовал в «Социалистическом вестнике» ано­нимный текст «Как подготовлялся московский процесс (из пись­ма старого большевика)». С того времени утвердилось мнение, что автором его является Бухарин, но в 1959 г., уже после развен­чания Сталина, Николаевский признал, что он сам написал эту статью, используя записи своих разговоров с Бухариным, а также информацию, полученную из других источников^[387]. В 1964 г. жена

Фёдора Дана, скончавшегося в 1947 г., опубликовала его записи бесед с Бухариным под заглавием «Бухарин о Сталине»^[388]. В 1964 г, вышли воспоминания Мальро, где также говорилось об этом^[389].

Достоверность этих свидетельств очень сомнительна. Прежде всего настроение Бухарина в это время было далеко от стремле­ния оставлять что-то вроде завещания. Всю свою жизнь до по­следнего дня он прожил как верный большевик и, будучи всё ещё главным редактором «Известий», едва ли стал бы критиковать Сталина в разговоре с меньшевиком.

Николаевский утверждал, что тот анонимный текст «Из пись­ма старого большевика» - это запись его бесед с Бухариным^[390]. С другой стороны, хотя «Бухарин практически не произносил имени Сталина», он (Николаевский) чувствовал, что Сталин был главной мишенью атак Бухарина^[391]. Если так, достоверны ли упоминания Бухарина о программе Рютина, предусматривавшей отстранение Сталина, и т. д.? Слова Бухарина о том, что он от на­чала до конца написал новую конституцию, явно противоречат действительности. Николавеский писал: «Бухарин хвастался, что эта конституция антипартийна»; «Бухарин пренебрежительно от­зывался о своих врагах»^[392]. Это полностью противоречит песси­мистическому настрою «Письма старого большевика».

В объяснениях Николаевского слишком много непонятного. Некоторые американские учёные считают, что Бухарин в послед­ние дни каким-то способом всё же отправил письмо Николаев­скому, чего не исключает и С. Коэн^[393], но это абсолютно неверо­ятно. Впервые своё сомнение по поводу рассказов Николаевского в беседе со мной в 1979 г. высказала Анна Ларина. Об этом она написала в своих воспоминаниях «Незабываемое» («Знамя», 1988, № 12).

Последнее слово

Возвратившись в СССР, Бухарин включился в кампанию по об­суждению проекта новой Конституции и опубликовал на эту тему две статьи в «Известиях»: в первомайском номере и в номерах за 14—15 июня.

Первая из этих статей^[394] начиналась с цитаты из «Князя» Ма­киавелли: «Счастье - это женщина. Её нужно бить и толкать, ес­ли хочешь обладать ею». Фашизму, выдвигающему этот тезис в качестве ключевого понятия исторического процесса вообще, он противопоставил «расширение социалистической демократии». Макиавелли, адресуя эти слова правителю, основывался на прин­ципе «Лучше двинуться вперёд с решимостью, чем с полной под­готовкой»^[395]. Поэтому Бухарин хотел сказать, что развитие со­циализма есть и должно быть «развитием с полной подготовкой», развитием по степени зрелости.

Говоря о том, что материальной основой системы социалисти­ческой экономики является «целое», Бухарин пишет: «“Целое” впервые создаётся у нас, в СССР», появляется «хозяйственное единство» и «единство масс». «Буржуазную демократию» он на­зывает «добром по сравнению со средневековьем и фашизмом», но «злом по сравнению с более высокой формой пролетарской демократии вообще, с её развитой формой в частности и в осо­бенности». Далее он продолжает ту же мысль: «Даже наименее развитая форма пролетарской демократии, на отправном этапе развития, была бесконечно выше буржуазной демократии» - и завершает статью следующим выводом: «Всемерное укрепление диктатуры пролетариата, всемерное укрепление государственной власти трудящихся - есть непременное условие победы в гряду­щих великих исторических битвах с наступающим воинствую­щим фашизмом».

Такое чёткое отделение буржуазной демократии от фашизма является повторением позиции Бухарина. Но во второй статье, разъясняющей содержание новой конституции, он особо остано­вился на целях, на достижение которых она направлена. Сосредо­точив внимание на «гражданских свободах», вопросами которых он занимался, он полностью цитирует статьи 127 и 128. Делая вывод, что эти статьи «связаны с ростом личности советского гражданина», он пишет: «Консолидация советского народа есть образование личности советского гражданина. Всё меньше ста­новится врагов по их количеству. Возрастание бешенства, злобы, отчаянья, злодейских методов борьбы против нас идёт на всё бо­

лее узком базисе', это поистине осколки осколков, хотя всё более отчаянные. Отсюда вытекает повышение бдительности. Но в счё­те на десятки миллионов, на массы, на народ из основного факта консолидации народа вытекает расширение прав советской лич­ности как таковой»^[396].

Заявляя это, Бухарин понимал, что его толкование расходится с официальным. Он фактически говорил о необходимости при­тормозить внедрение теории об обострении классовой борьбы. Именно в этом отношении он возлагал надежды на нормативную силу новой конституции.

Бухарин испытал глубочайшую скорбь в связи со смертью Горького. Его памяти он посвятил две статьи. Называя Горького «певцом разума», Бухарин пишет, что он отдал свою жизнь ради «построения разумного, светлого общества»^[397]. «Милый Макси- мыч, неужели тебя, правда, больше нет?!»^[398].

6 июля в «Известиях» появилась статья Бухарина «Маршруты истории. Мысли вслух»^[399]. Ей было суждено стать его последней статьёй.

Начав с того, что «сейчас все говорят о сталинской Консти­туции», он обратился к выраженным в ней «огромным переменам во всей внутренней структуре страны и её жизни», кратко опре­делив их словами «сплочение» и «консолидация». Это «консоли­дация социализма», «сплочение трудовых классов», «консолида­ция партии, монолитной как никогда», «консолидация руководства, целостного, единого сталинского руководства», «консолидация широчайших народных масс вокруг партии, во­круг Сталина».

Оглядываясь на прошлое, Бухарин показал несостоятельность теории о невозможности построения социализма в отдельно взя­той стране и о победе рабочего класса на Западе как необходи­мом условии этого. «Самый факт существования могущественно­го социалистического государства есть международный фактор величайшего значения». «Все прогрессивные силы идут вместе с СССР, а СССР является основным, наиболее организованным, наиболее последовательным борцом против фашистской войны и

фашистской контрреволюции». Бухарин отметил: «Судьбы всего человечества зависят от исхода войны».

Эти слова не имеют ничего общего с приписываемыми Буха­рину идеями о «закулисной консолидации сталинской системы и приближении гибели всего сопротивления ей»^[400]. Скорее проти­воположность была верной. Поэтому, он написал следующие ре­шительные и роковые слова: «Все враги СССР суть - без всякого преувеличения - враги человечества, пособники фашизма, каки­ми фразами они бы ни прикрывались и что бы они сами о себе ни думали. Такова логика всемирно-исторической борьбы накануне тех исторических сцен, когда разыграются последние, решающие акты великой исторической драмы».

Бухарин снова говорит о фашизме как об «идеологии ненавис­ти к массе», игнорирующей тот факт, «массы уже вышли на ис­торическую арену» и создающей «иллюзию соучастия во власти масс». «Сложная сеть декоративного обмана (в словах и в дейст­виях) составляет чрезвычайно существенную черту фашистских режимов всех марок и всех оттенков. Но было бы крайней близо­рукостью не видеть исторических пределов этого организованного обмана». Разве видна в этих словах критика сталинской систе­мы?! Бухарин доводит противопоставление фашизма и комму­низма до конца.

«Фашизм со всеми его организационными потугами создает обезличенную массу, со слепой дисциплиной, с культом иезуит­ского послушания, с подавлением интеллектуальных функций. Социализм подымает массу как сложное целое, непрерывно обо­гащая содержание личности и повышая мыслительные функции». «Это - не дрессированные и стройно работающие instrumenta vocalia (“орудия с голосом”, как называли в Риме рабов), а созна­тельная масса сознательных личностей».

Однако в тот же месяц, когда была написана эта статья, нахо­дившиеся в заключении Зиновьев и Каменев были официально обвинены в связях с агентами гестапо с целью подготовки убий­ства Кирова. Начиналась эпоха показательных процессов и «большого террора».

Оценивая результаты происшедшего, можно сказать, что дело не ограничилось поражением логики Бухарина перед официаль­

ной. «Правящая» логика многое позаимствовала у Бухарина, а потом так же легко, как занималась плагиатом, избавилась от автора метких формулировок. Осуждение фашистских поджига­телей, призывы к единству ради борьбы с фашизмом, обвинение «пособников фашизма», стремящихся разрушить это единство, - всё это теперь было обращено против всех членов бывших оппо­зиционных групп, включая Бухарина, против сочувствовавших оппозиции или недостаточно активных в её преследовании. Все эти люди были теперь осуждены на смерть как «пособники фа­шистов». Бухарин отождествлял идеалы с реальностью для того, чтобы критиковать реальность конструктивно, но это отождеств­ление втянуто в ложную идеологию, приукрашивающую и оп­равдывающую реальность. Так и положения о гражданских сво­бодах, на которые Бухарин надеялся как на сдерживающую силу, стали частью мифа о «самой демократической конституции в мире».

Это была трагедия. Предчувствуя арест, Бухарин продиктовал своей молодой жене письмо-обращение «Будущему поколению руководителей партии». Иное отношение к происходящему было бы для него немыслимо. До последней минуты он оставался большевиком, верным партийной дисциплине. Это можно на­звать «трагедией монизма»^[401].

Через три года после его казни, в подтверждение его проро­честв нацистская Германия напала на Советский Союз, и нача­лась война, расколовшая судьбы человечества. С началом войны в СССР было издано бесчисленное количество антифашистской литературы. Среди них важное место занимали сборники анти­фашистской публицистики Горького. Разве люди не помнили ещё о другой пламенной антифашистской теории, существовавшей всего несколько лет назад?

Борьба драматурга-моралиста

Начавшаяся с августа 1936 г. драма превзошла предвидения лю­дей, подобных Бухарину. Люди, приобретшие печальный опыт, уже не могли смотреть другими глазами на свою страну и мир. С удивительной силой засела в умах людей формула - для того, чтобы бороться с фашизмом, надо ликвидировать «пятую колон­

ну» в своей среде. Но чувство страха сковывало людей. Чувст­вующие, думающие люди предпочитали молчать. Другие же сле­довали официальной логике: убеждали самих себя в правоте ли­деров, хотя сами прекрасно знали обратное.

Думается, последнего варианта придерживался писатель Илья Эренбург. В своих воспоминаниях этот бывший друг Бухарина, друг Мейерхольда и Мандельштама утверждает, будто всегда чувствовал, что что-то не так. Однако он не спешил высказывать это и в качестве специального корреспондента «Известий», кри­тиковал фашизм, никогда не отступая от партийных формулиро­вок. Ещё в период запрета на критику фашизма он написал роман «Падение Парижа» и в апреле 1941 г. получил от Сталина разре­шение на его публикацию^[402]. В годы войны он стал популярен, благодаря статьям, откровенно разжигавшим звериные инстинк­ты против немцев: «Нет для нас ничего веселее немецких трупов» («Убей!»)^[403].

Другую позицию, диаметрально противоположную, занимал Михаил Булгаков. В 1930 г. он обратился к Сталину с просьбой разрешить ему выезд за границу и в результате оказался «под колпаком». Его главным трудом тридцатых годов стал роман «Мастер и Маргарита», в который он вложил все свои мысли об этой эпохе. Булгаков умер в 1940 г., а его роман увидел свет только в 1966 г.

Между этими двумя «полюсами»- писателем, кто сдерживал свой внутренний голос ради возможности говорить вслух, и пи­сателем, избравшим молчание ради возможности спокойно тво­рить в тайне, был писатель, публично исповедывавший идеи, со­вершенно отличавшиеся от официальной позиции. Как я себе представляю, именно таким удивительным человеком был Евге­ний Шварц.

До «Голого короля»

В 1954 г., через год после смерти Сталина, открылся Второй съезд советских писателей. Выступая с докладом «Советская ли­тература для детей и юношества», Борис Полевой, назвав Евгения Шварца «автором двух интересных инсценировок: “Золушка” и “Снежная королева”», обрушился на него с критикой за то, что

его новая сказка «Рассеянный волшебник» - «вредная пошлость», основанная на «безвкусном вымысле»^[404]. Такое восприятие Швар­ца, только как автора пьес для детей, было однобоким. Лишь в 1956 г. впервые вышли его избранные сочинения, его шедевр «Дракон» был впервые поставлен лишь в 1962 г. И всё потому, что в набитой формулировками и клише истории литературы ме­сто Шварца определилось тогда в соответствии с безапелляцион­ной оценкой, высказанной Полевым в 1954 г.

В Японии знакомство со Шварцем началось с постановки в Молодежном театре «Тени» в 1973 г., за которой последовал «Дракон» в 1975 г. Третья его пьеса «Обыкновенное чудо» была поставлена и сыграна студентами-русистами. Однако работ об этом драматурге-сказочнике, необходимых комментариев о том, что же он думал и чувствовал, что вложил в свои произведения, практически нет. Надо сказать, что в нашей стране Шварц до сих пор остаётся неизвестным писателем.

Конечно, Евгения Шварца стоит назвать самобытным писате­лем. Он не был баловнем судьбы и «первым учеником»^[405]. Сын врача, родившийся в 1896 г. в Казани в еврейской семье, он про­вёл годы революции и гражданской войны в Ростове-на-Дону, служил в продотряде, писал шуточные стихи и думал о карьере актёра. Приехав в 1921 г. в Петроград, он организовал неболь­шую труппу вместе со своей женой и семьёй старшего брата, ста­вил пьесы Гумилёва и Ремизова, а потом бросил всё это. Нашёл своих единомышленников в группе «Серапионовы братья», по­знакомился с молодым писателем Николаем Чуковским, вскоре став секретарем его отца Корнея Чуковского. Продолжал сочи­нять шуточные стихи и пародии, подружившись на этой почве с Николаем Олейниковым, вдвоём с которым они с 1924 г. стали работать в секторе детской литературы Госиздата под руково­дством Самуила Маршака. Вскоре они вошли в редакции изда­вавшихся сектором журналов «Ёж» и «Чиж».

Для Шварца эпоха тридцатых годов началась с закрытия дет­ского сектора Госиздата. Это было время пятилетнего плана, «ре­волюции сверху» и активизации гонителей из РАППа. Член группы «Серапионовы братья» писатель Вениамин Каверин

вспоминал: «В нашей литературе были тяжёлые времена. Трудно было прозе, ещё труднее - поэзии. Но больше всего досталось, без сомнения, сказке. Ведь педологи, например, считали, что не нужны не только сказки, но даже куклы, потому что они “пере- развивают” у девочек материнский инстинкт... Её (сказку) объ­являли вредной, даже социально опасной»^[406][407].

Такая невообразимая критика была результатом кампании, ко­торую возглавляла Н.К. Крупская, считавшаяся специалистом в области просвещения. Она в 1929 г. в статье «На путях к новой школе», отзываясь о статьях Корнея Чуковского, утверждала: «Вредно содержание большинства сказок». Сказка, по её мне­нию, допустима как приём, как способ сделать «понятней, яснее ту или иную реалистическую мысль, тот или иной реалистиче­ский факт». Другое дело, когда это - «средство туманить созна­ние ребенка, возбуждать в нём те настроения и чувства, с кото­рыми надо всячески бороться». В качестве примера такой сказки у неё «выступал» «Крокодил» Корнея Чуковского. Крупская счи­тала, что эта сказка «навязывает ребенку политические и мораль­ные взгляды весьма сомнительного свойства» и что «те чувства и те взгляды, которые он старается привить ребятам в “Крокодиле”, 162 вредны» .

Чуковский объявил о том, что он больше не пишет сказок, и уехал в Москву. Сектор детской литературы Госиздата был рас­пущен, сам Маршак тоже переехал в Москву. Шварц и Олейни­ков остались без работы.

Шварц переключился на драматургию. В 1930 г. был написан «Ундервуд», в 1931 г. - «Обход Гогенштауфена». Пьеса о самом обыкновенном советском учреждении, где в роли начальника вы­ступает «товарищ Упырьев»^[408][409], была прочитана Н.П. Акимову, рассчитывавшему на место режиссёра в московском Театре име­ни Вахтангова. Тогда Акимов раскритиковал слабые места пьесы, и Шварц принял его замечания. Хотя первая в этом году поста­новка Акимова «Гамлет» тоже была подвергнута критике (за формализм), оба поняли, что их встреча имеет решающий харак-

Первый съезд советских писателей в 1934 г. стал отражением новых надежд. Приняв предложение Акимова написать пьесу для руководимого им Ленинградского театра комедии, Шварц в том же году написал пьесу «Голый король» на основе сказок Андерсена.

Акимов определённо сказал ему: «Мы ждём пьесу на совре­менную тему». В соответствии с этим заказом Шварц задумал пьесу, содержащую критику Гитлера (который за год до того пришёл к власти в Германии) и призывающую к борьбе с фашиз­мом. В стиле управления «короля соседней страны» без труда уз­навались порядки нацистской Германии.

«Министр нежных чувств» этой страны говорит: «С тех пор как его величество объявил, что наша нация есть высшая в мире, нам приказано начисто забыть иностранные языки»^[410]. Камерди­нер короля, делая заказ ткачам - главному герою пьесы Генриху и его другу, говорит: «Наше государство - высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш воз­раст...» (шепчет что-то Христиану на ухо)... «Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике. Вы арийцы?»^[411]. И да­лее: «Пришла мода сжигать книги на площадях. В первые три дня сожгли все действительно опасные книги. А мода не прошла. То­гда начали жечь остальные книги без разбора. Теперь книг вовсе нет. Жгут солому»^[412].

Чувствуется, что содержащаяся в пьесе критика, явно выходит за рамки критики фашизма. Особенно это относится к теме «правды». Первый министр, девизом которого было «говорить правду», обращается к королю с такими речами: «Ваше величест­во! Вы знаете, что я старик честный, старик прямой. Я прямо го­ворю правду в глаза, даже если она неприятна... Позвольте мне сказать вам прямо, грубо, по-стариковски: вы великий человек, государь!». На это король отвечает: «Поди сюда, правдивый ста­рик. (Растроганно). Дай я тебя поцелую. И никогда не бойся го­ворить мне правду в глаза. Я не такой, как другие короли. Я люб­лю правду, даже когда она неприятна»^[413].

За словом «правда» здесь намеренно спрятано другое. Тот же первый министр в другой сцене говорит, что король «не любит

неприятных докладов», а затем обращается к толпе: «Хоть я и знаю, что вы самые верноподданные, но напоминаю вам: во дворце его величества рот открывать можно только для того, что­бы крикнуть “ура” или исполнить гимн»^[414].

В 1934 г. пьеса была запрещена к постановке Главрепертко- мом, видимо, почувствовавшим весь разлитый в ней яд. Только в 1960-е гг. «Голый король» попал на подмостки театров, а его по­становка в московском театре «Современник» в 1964 г. стала настоящей сенсацией. Думаю, что через тридцать лет зрители особенно остро реагировали на осуждение чего-то иного, чем фашизм, в этой пьесе.

«Тень»

В 1937 г. террор уничтожил ближайшего друга Шварца Николая Олейникова. Вскоре после его ареста в квартире Шварца глубо­кой ночью раздался звонок. Когда он вышел посмотреть, кто это, то услышал шум шагов человека, торопливо поднимавшегося по лестнице. Некто, узнавший об аресте Олейникова, поспешил пре­дупредить Шварца^[415]. Естественно было предположить, что он будет следующей жертвой. Дни шли в ожидании ареста, возмож­ность которого он осознавал и без предупреждения со стороны, но рука террора не коснулась драматурга.

В этом страшном году он пишет повести «Приключения Шу­ры и Маруси» и «Чужая девочка», пьесу «Клад», а в следующем году пьесу «Снежная королева», сделавшую его популярным драматургом. Этим определилось его положение как автора пьес для детей. Но в следующем году он написал для театра Акимова пьесу для взрослых, взяв за основу сказку Андерсена «Тень». По­сле нескольких месяцев борьбы с «инстанциями», разрешение на постановку было получено, и пьеса была поставлена в 1940 г. в Театре комедии. Разъяснялось, что цель пьесы - критика фашиз­ма, что повторяется и сегодня. Так ли это?

Сюжет пьесы в общем соответствует «Тени» Андерсена и на­чинается с того, что в некую южную страну приезжает учёный. Вот что говорит ему об этой стране Аннунциата, дочь хозяина гостиницы, в которой он остановился: «Вы не знаете, что живёте

в совсем особенной стране. Всё, что рассказывают в сказках,... - у нас бывает на самом деле каждый день»^[416].

Здесь сразу вспоминается, что Советский Союз называли страной, где сказки становятся былью. Вот и Аннунциата гово­рит: «Спящая красавица жила в пяти часах ходьбы от табачной лавочки - той, что направо от фонтана. Только теперь Спящая красавица умерла. Людоед до сих пор жив и работает в город­ском ломбарде оценщиком». На вопрос учёного, почему же об этом не пишут в книгах про эту страну, она отвечает, что, узнав, никто не поедет туда, что «не всем нравятся сказки». Здесь Шварц явно опирается на свой опыт предшествующих лет. И он вкладывает в уста учёного такие недвусмысленные слова: «Ваша страна - увы! - похожа на все страны в мире. Богатство и бед­ность, знатность и рабство, смерть и несчастье, разум и глупость, святость, преступление, совесть, бесстыдство - всё это переме­шано так тесно, что просто ужасаешься»^[417].

Во время их разговора входит хозяин гостиницы Пьетро, ко­торый говорит, что служит оценщиком в городском ломбарде. Стало быть, это и есть людоед. Потом появляется певица Юлия Джули. Она ошиблась номером и рассказывает учёному о том, с кем должна была встретиться: «Он ужасно беспокойный человек. Он раб моды. Вот, например, когда в моде было загорать, он за­горел до того, что стал чёрен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов - это было единственное белое место на его теле - врачи пересадили ему на лицо». Тут как раз появляется этот самый человек - газет­чик Цезарь Борджиа, который тоже оказывается людоедом. Он говорит: «Мне бы хотелось найти секрет полного успеха. Ради этого секрета я готов на всё». Это острая критика конъюнктур­щиков.

Потом Аннунциата рассказывает историю последнего короля этой страны Людовика Девятого Мечтательного. «В самом нача­ле его царствования первый министр, которому государь верил больше, чем родному отцу, отравил любимую сестру короля. Ко­роль казнил первого министра. Второй первый министр не был отравителем, но он так лгал королю, что тот перестал верить всем, даже самому себе. Третий первый министр не был лжецом, но он был ужасно хитёр. Он плёл, и плёл, и плёл тончайшие пау­

тины вокруг самых простых дел... Четвёртый первый министр не был хитёр. Он был прям и прост. Он украл у короля золотую та­бакерку и бежал. И государь махнул рукой на дела управления». Он занялся театром, но приобрёл от этого только сильный невроз. Лейб-медик, чтобы вылечить его, предложил казнить половину труппы, но король не смог решить, какая половина заслуживает казни. Потом он «стал увлекаться плохими женщинами, ... И это очень утешило короля, но вконец расстроило его здоровье. И у него отнялись ноги. И с тех пор его стали возить в кресле по дворцу, а он всё молчал и думал, думал, думал. О чём он думал, он не говорил никому. Изредка государь приказывал подвезти себя к окну и, открывши форточку, показывал язык уличным маль­чишкам, которые прыгали и кричали: “Дурачок, дурачок, дура­чок!”. А потом король составил завещание. А потом умер». Заве­щание хранилось в тайне, и читала его только принцесса, но об этом почему-то знал весь город.

Нам точно не известно, что знал Шварц о завещании Ленина. Однако не отражает ли потерпевший поражение в политике, больной, не способный ходить король представление Шварца о Ленине?

После рассказа Аннунциаты учёный замечает на балконе со­седнего дома красивую девушку, узнаёт, что это и есть скрываю­щаяся принцесса и признается ей в любви. Растерянная принцес­са убегает, а учёный посылает к ней свою Тень, которая отделяется от него и оказывается уже у принцессы на балконе. Лишившийся тени учёный заболевает.

Во втором действии на сцене мы видим парк, в котором пер­вый министр и министр финансов держат совет о том, что же де­лать с приезжим учёным, покорившим сердце принцессы. Их вы­вод прост: учёного надо или купить, или убить, чтобы он не женился на принцессе. Первый министр формулирует: «Я наме­рен расправиться с учёным при помощи дружбы». Оба соглаша­ются, что отыскать друга приехавшего иностранца трудно, но тут помощник придворного мажордома появляется перед министра­ми и говорит, что он - друг учёного. Это и есть его отделившаяся Тень, которая с помощью Пьетро и Цезаря Борджиа поступила на службу во дворец. Министры соглашаются и зачисляют Тень в канцелярию первого министра.

На сцене их сменяют Аннунциата, учёный и врач, к которому обратились после того, как у учёного пропала тень. На вопрос Аннунциаты, как идут дела, врач отвечает: «Он здоров. Но дела

его идут плохо. И пойдут ещё хуже, пока он не научится смотреть на мир сквозь пальцы, пока он не махнет на всё рукой, пока он не овладеет искусством пожимать плечами»^[418]. Врач отговаривает учёного от мысли жениться на принцессе, но он не хочет и слы­шать об этом.

Появившаяся Юлия Джули сообщает учёному, что её патрон - министр финансов - что-то замышляет против него. При встрече с Юлией министр понимает, что Юлия не станет исполнительни­цей его планов, потому что тоже влюбилась в учёного, и угрожа­ет ей: «Ваш отказ показывает, что вы недостаточно уважаете всю нашу государственную систему». Он отыскивает тайный смысл в её песне «Ах, зачем я не лужайка...»: «Только теперь я понял, что вы этим хотите сказать. Вы намекаете на то, что у фермеров мало земли»^[419]. Тогда она соглашается и обещает увести учёного на двадцать минут.

Потом на сцене происходит встреча Тени, которая уже стала чиновником особо важных дел канцелярии первого министра, с учёным. Тень убедила министров, что знает всю подноготную учёного и - как самый близкий друг - может расстроить его пла­ны уехать с принцессой за границу. Тень говорит учёному, что его теперь все ненавидят, но министры предлагают ему «славу, почёт и богатство», если он откажется от принцессы. В против­ном случае его сегодня же убьют. Тень предлагает ему подписать письменное отречение, учёный колеблется, но потом соглашается и подписывает.

Снова появляется Юлия, которая хочет увести учёного. Потом приходит принцесса, и Тень показывает ей бумагу, в которой учёный отрекается от нее, чтобы разрушить их союз. Тень кля­нётся принцессе в любви, и та принимает его признания, и прого­няет появившегося учёного, упрекая его в измене. Учёный в от­чаянии, и доктор снова советует ему «махнуть на всё это рукой», потом рассказывает ему такую историю: «Я нашёл источник жи­вой углекислой воды... Вода эта излечивает все болезни... и даже воскрешает мёртвых, если они хорошие люди... Министр финан­сов приказал мне закрыть этот источник... И я махнул на всё ру­кой. И мне сразу стало легче жить на свете... А вы хотите жить для того, чтобы как можно больше людей сделать счастливыми? Так и дадут вам чиновники жить! Да и сами люди этого терпеть

не могут. Махните на всё рукой. Смотрите сквозь пальцы на этот безумный, несчастный мир»^[420].

Тут опять появляется Тень, но уже в новом качестве - объяв­ляет, что станет королём. Министры смиряются с этим, Цезарь Борджиа и Пьетро назначаются королевским секретарём и на­чальником королевской стражи. После этого Тень обращается к учёному: «Завтра же я отдам ряд приказов - и ты окажешься один против целого мира. Друзья с отвращением отвернутся от тебя. Враги будут смеяться над тобой. И ты приползешь ко мне и по­просишь пощады»^[421].

История людей, давно и тесно связанных друг с другом, один из которых теперь стремится уничтожить другого, того, кому многим был обязан, - не напоминает ли это историю союза Сталина с Бухариным, вероломство Сталина и капитуляцию Бухарина...

Третье действие происходит во дворце. Люди ждут, когда начнётся коронация. Пьетро, новый начальник королевской стражи, принимает рапорт капрала, который докладывает о за­держании человека, который вместо «Да здравствует король!» кричал «Да здравствует корова!»^[422]. В 1937 г. в Ленинграде про­изошёл такой случай: одна машинистка по ошибке напечатала вместо «Красная Армия» «Крысная Армия». Это похоже на «крысиная армия», поэтому её обвинили в оскорблении Красной Армии и в особо опасных подрывных действиях^[423]. В данном случае разницы между сказкой и былью нет никакой.

На сцене появляются учёный и человек, с головы до ног заку­танный в плащ. Это доктор, боящийся быть узнанным («Ведь у меня такая большая семья»). Жалея учёного, идущего на верную смерть, доктор, долго рылся в старинных трактатах о людях, по­терявших свою тень, и нашёл магическую формулу «Тень, знай своё место!». Теперь об этом знает и учёный.

Придя во дворец, он говорит готовящейся короноваться Тени, что он не сдаётся, и обращается к принцессе и министрам: «Гос­пода! Это жестокое существо погубит вас всех. Он у вершины власти, но он пуст. Он уже теперь томится и не знает, что ему де­лать. И он начнёт мучить вас всех от тоски и безделья»^[424]. Разве не о Сталине говорит здесь Шварц? Разве не отражает это судьбу

людей, клянущихся в верности власти и смиряющихся с убийст­вами и террором?

Но свита не хочет слушать учёного. Искренне сочувствовав­шая ему Юлия, струсив, показывает на него пальцем и говорит, что тень - это он. Тогда учёный произносит заклинание «Тень, знай своё место!», и Тень падает к его ногам. Тогда первый ми­нистр приказывает арестовать учёного, говоря, что он сумасшед­ший, а король просто болен. Учёного приговаривают к обезглав­ливанию.

Юлия, вспомнив слова доктора об открытой им живой воде, говорит об этом Аннунциате, но доктор на их уговоры отвечает, что теперь достать эту воду невозможно.

Как солистка его величества Юлия исполняет песенку «Не стоит голову терять...». В это время в одном из соседних поме­щений отрубают голову учёному - и одновременно у вернувшей­ся и сидящей на троне Тени тоже слетает с плеч голова. Принцес­са возмущена, что у её жениха нет головы и требует это исправить: «У всех принцесс на свете целые мужья, а у меня вон что!». Министр финансов приказывает принести живой воды, весь запас которой хранится у него, чтобы использовать её.

Этой водой доктор оживляет учёного, и голова возвращается на плечи Тени. Она призывает к себе учёного и предлагает ему место во дворце, потому что понимает, что после всего произо­шедшего Тени без учёного жить опасно. Не откликаясь на пред­ложенное, учёный говорит Аннунциате: «Мне страшно было умирать. Ведь я так молод... Но я пошёл на смерть, Аннунциата. Ведь, чтобы победить, надо идти и на смерть. И вот - я победил. Идёмте отсюда, Аннунциата»^[425].

Принцесса восклицает: «Прочь, уйди отсюда, тень!», и Тень, перестав быть человеком, исчезает. Принцесса предлагает учёно­му остаться во дворце, но он и Аннунциата уходят.

У Андерсена тень убила учёного и женилась на принцессе. В сказке Шамиссо «Человек, продавший свою тень» тоже мрач­ный конец. Шварц же - оптимист. Положение дел в его стране было безрадостным, однако его пьеса - это призыв к победе над смертью, к воскрешению, к преодолению людьми своего страха.

Зрители этого спектакля, поставленного в 1940 г. в Ле­нинграде, каждый по-своему, понимали выраженные в нём мысли и чувства. Они должны были особенно остро переживать слова,

которые людоед Цезарь Борджиа говорит людоеду Пьетро: «Надо будет его съесть. По-моему, сейчас самый подходящий момент. Человека легче всего съесть, когда он болен или уехал отдыхать. Ведь тогда он сам не знает, кто его съел, и с ним можно сохра­нить прекраснейшие отношения»^[426].

Ленинградские зрители, много испытавшие, чьи судьбы были искорёжены оговором, прекрасно понимали, что «съесть» озна­чало донести, оклеветать. Они аплодировали, но это были «горь­кие» аплодисменты. Многие поняли подтекст Шварца, но для автора всё, как говорится, обошлось. Можно сказать, что ленин­градцы защитили своего писателя от «съедения».

«Дракон»

22 июня 1941 г. нацистская Германия напала на Советский Союз. Театр комедии тем не менее продолжал свои спектакли, и для не­го Шварц вместе с Михаилом Зощенко написал пьесу-гротеск «Под липами Берлина». Пьеса изображала Гитлера и его при­спешников и предсказывала им скорый разгром.

В конце декабря Шварц был эвакуирован из блокадного Ле­нинграда, был вывезен оттуда и Театр комедии. Акимов и его труппа обосновались в Душанбе, куда вскоре приехал и Шварц. Здесь в 1942 г. он вернулся к замыслу начатой непосредственно перед войной пьесы «Дракон» и к концу 1943 г. закончил её. Это - лучшее творение Шварца, которому он в полной мере отдал му­чившие его мысли.

В центре сюжета - трёхглавый и четырёхлапый дракон, пе­риодически принимающий человеческое обличие, со способно­стями изрыгать огонь. Прошло уже четыреста лет, как он порабо­тил некий город. Туда приходит странствующий рыцарь Ланцелот - с этого события и начинается действие пьесы. Бурго­мистр города, полностью подчинившийся дракону, по его пове­лению каждый год отдаёт ему по красивой девушке. Когда Лан­целот приходит в дом городского архивариуса Шарлеманя, он узнаёт, что в этом году в жертву дракону предназначена дочь хо­зяина - Эльза. Они в отчаянии, но знают, что противиться этому бесполезно. Жители города называют дракона «нашим драко­ном», рады, что он избавил их от цыган, «врагов любой государ-

ственной системы», и что «пока он здесь - ни один другой дракон не осмелится» их «тронуть». «Уверяю вас, - говорит Шарлемань Ланцелоту, - единственный способ избавиться от драконов - это иметь своего собственного»^[427].

Ланцелот вызывает дракона на бой. Дракон грозит убить ры­царя на месте, но архивариус напоминает ему про документ, на­писанный самим драконом 382 года назад: в нём клятвенно обе­щается, что всякий, вызвавший его на битву, может сам выбрать её день и до этого дня находиться в безопасности, а город обязан помогать храбрецу и предоставить ему оружие. Дракон нехотя вспоминает и соглашается с этими условиями.

В это время приходит бургомистр и приводит с собой людей, которые кричат Ланцелоту: «Уезжайте прочь от нас! Скорее! Се­годня же!». Бургомистр заявляет рыцарю: «То, что вы осмели­лись вызвать господина дракона - несчастье... Дела были в по­рядке... Кто просил вас биться с драконом?!»^[428].

Сын бургомистра Генрих был женихом Эльзы, но теперь дра­кон взял его к себе личным секретарём и прислал его к Эльзе пе­редать приказ, чтобы она в случае необходимости убила Ланце­лота. Бургомистр приказывает не давать Ланцелоту настоящего оружия. Эльза полюбила Ланцелота и отвергла предложение по­губить его. К Ланцелоту приходят пять человек мастеров и при­носят ему всё необходимое для боя: ковёр-самолёт, шапку-неви­димку, меч, копьё и волшебную скрипку.

Начавшийся бой разворачивается неблагоприятным для дра­кона образом. Настроения горожан, которые собрались на пло­щади поглазеть на битву, переменчивы. В начале один из них го­ворит появившемуся на площади Шарлеманю: «Я лично совершенно не узнаю вас после того, как ваш дом окружила стража»^[429]. Когда дракон начинает кружить по небу, все говорят, что это только «манёвр», но когда он теряет сначала одну, а по­том вторую голову, те же обыватели зовут архивариуса к себе: «Господин Шарлемань! Дорогой друг! Почему вы там стоите в

впускает вас к единственной дочери? Какое безобразие!»¹⁸⁵. Ну, а когда дракон лишается третьей головы, все начинают кричать: «Долой дракона!», «Нас обманывали с детства»¹⁸⁶.

Увидев мёртвого дракона, бургомистр говорит своему сыну Генриху, что всё идёт благополучно. Думая, что Ланцелот тоже, должно быть, смертельно ранен, бургомистр решает занять место дракона сам и говорит сыну про горожан: «Покойник воспитал их так, что они повезут любого, кто возьмёт вожжи»^[430]. Именно так и развиваются события в дальнейшем.

Обессилевший от ран, умирающий Ланцелот покидает город, а бургомистр приказывает арестовать помогавших ему мастеров и объявляет себя победителем дракона, с чем соглашаются горо­жане. Они кричат ему: «Да здравствует победитель дракона!», «Да здравствует наш повелитель!». Бургомистр становится «пре­зидентом вольного города» и решает в годовщину победы над драконом жениться на Эльзе. Горожане исполнены показной ра­дости, но Эльза говорит им: «Я думала, что все вы только по­слушны дракону, как нож послушен разбойнику. А вы, друзья мои, тоже оказывается разбойники! Я не виню вас, вы сами этого не замечаете, но я умоляю вас - опомнитесь! Неужели дракон не умер, а, как это бывало с ним часто, обратился в человека? Толь­ко превратился он на этот раз во множество людей, и вот они убивают меня»^[431].

Но никто, кроме мальчика, не слушает Эльзу. Тогда появляет­ся Ланцелот. Он вернулся в город месяц назад и бродил по нему невидимым, чтобы посмотреть, как живут теперь люди. «Страш­ную жизнь увидел я», - говорит он. Один горожанин знал, что не бургомистр победил дракона, но плакал от восторга, когда ему кричали: «Слава тебе, победитель дракона!». Другой горожанин, сына которого бургомистр заточил в подземную тюрьму, тем не менее подарил ему трубку с надписью «Твой навеки», как неко­гда дракону.

Ланцелот велит арестовать бургомистра и Генриха, а затем ос­таётся в городе. Он говорит, что теперь время для самого трудно­го дела - «в каждом из них (горожан) придётся убить дракона». Пьеса заканчивается словами рыцаря: «Я люблю вас всех, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами. А если уж люб­лю, то всё будет прелестно. И все мы после долгих забот и муче­ний будем счастливы, очень счастливы наконец!»^[432].

Смысл этой пьесы очевиден. Борьба с германским фашизмом на самом деле должна иметь глубинные основания: после победы

над фашизмом надо сделать всё, чтобы не допустить возвраще­ния политики диктатуры, не отличающейся от фашистской. С на­чалом войны в Советском Союзе атмосфера начала меняться, лю­ди стали проявлять независимость и боролись с вторгшимся врагом. В ходе этой ожесточённой борьбы люди не теряли наде­жду, что после войны придёт совершенно новый мир. Шварц был убеждён, что этого не произойдёт, если не «убить дракона» в ду­ше каждого человека. Одолеть в ходе борьбы с агрессором и внутренний фашизм - вот к чему призывал Шварц. Таким обра­зом, логика антифашизма совпадает с логикой антисталинизма.

Рассмотрение этой пьесы «инстанциями» заняло весь 1944 год. По распоряжению Главреперткома она была издана тиражом в 500 экземпляров^[433]. Первым откликом стала статья С. Бородина «Вредная сказка» в газете «Литература и искусство» от 25 марта. Критик назвал пьесу Шварца пессимистической, живописующей ничтожных, эгоистичных горожан, и заявил, что мораль этой сказки, точнее то, на что она намекает, - это бесполезность борь­бы с драконом, который проявляется и после того, как его унич­тожили^[434]. Как ни посмотри, это обвинение совершенно неоправ­данно.

Несмотря на это Акимов начал готовить «Дракона» к поста­новке в Театре комедии. Осенью того же года спектакль был по­казан в Москве. Посмотрев его на репетиции, начальник Комитета по делам искусств прошептал: «Германский ли это фашизм?»^[435]. Надо сказать, он понял всё совершенно правильно.

30 декабря состоялось обсуждение в Комитете по делам ис­кусств. Канва этого обсуждения известна по выпискам С. Цим- бала из ряда выступлений. Н. Погодин «полушутя, полувсерьёз»

сказал, что пьесу «надо поскорее перевести на финский, румын­ский, французский и болгарский языки». Главный режиссер Театра кукол С.В. Образцов заявил, что самое важное - это «пе­ревоспитание» людей, находившихся под властью дракона. Эрен­бург отметил, что Шварц «морально уничтожает» весь фашист­ский (и не только фашистский) камуфляж. Биограф Шварца С. Цимбал подытожил, что в сложившихся обстоятельствах мно­гое в содержании пьесы относилось к ожиданиям и надеждам 1944 г., но вызывало понятные сомнения^[436]. В результате «Дра­кон» был запрещён к постановке, но на судьбе самого драматурга это не отразилось.

В 1954 г., через год после смерти Сталина, Шварц сидел рядом с Корнеем Чуковским на открывшемся в Кремле Втором съезде советских писателей. Тогда он записал в «Чукоккалу», знамени­тый рукописный альбом Чуковского: «Не всякий Шварец попада­ет во дворец»^[437]. Он думал о всех своих репрессированных друзь­ях, начиная с Олейникова, и, как о чуде, о том, что в минувшие дни осмеливался говорить правду и тем не менее остался в живых.

В том году он написал пьесу «Обыкновенное чудо», посвятив её своей жене Екатерине Ивановне, товарищу трудных дней.

«В сказке очень удобно укладываются рядом обыкновенное и чудесное и легко понимаются, если смотреть на сказку как на сказку. Как в детстве. Не искать в ней скрытого смысла. Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы от­крыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь»^[438].

Сюжет этой сказки - история колдовства семилетней давно­сти, по которому медведь превращён в человека и обречён полю­бить принцессу. Но ему снова придётся превратиться в медведя, если принцесса поцелует его. Он полюбил дочь короля-самодура, одним из приближённых которой оказался знаменитый охотник на медведей. Поступая по велению своего сердца, он договорился с охотником, что тот застрелит его в момент превращения из че­ловека в медведя. Но, когда принцесса поцеловала его, произош­ло чудо: он остался человеком. Это является откровенным выра­жением мыслей Шварца о пережитом в тридцатые и сороковые годы.

«Дракон», не допущенный сразу после войны в Театр коме­дии, в 1955 г. был воскрешён усилиями Акимова, старого друга автора, и возвращён на сцену. Его премьера состоялась в апреле 1956 г., вскоре после Двадцатого съезда партии.

* * *

В 1965 г. на экраны вышел фильм Михаила Ромма «Обыкно­венный фашизм», проникнутый горячим желанием второй кам­пании критики Сталина. Он смонтирован из нацистской кино­хроники: фашистские съезды, парады, речи, демонстрации единства партии и народа, лозунги, фильмы, в общем, все осо­бенности фашистской культуры - всё это отражено в нём. Ранней весной 1979 г. я смотрел этот фильм в Ленинграде, в кинотеатре Дома политического просвещения. Замысел режиссёра очевиден, и за четырнадцать лет фильм нисколько не утратил своей остроты.

Логика борьбы с фашизмом совпала с логикой окончательного оформления сталинизма в официальной позиции 1930-х гг., кото­рая совершенно не осуждается в СССР сегодня. Сейчас критика Сталина уже прекращена. Забыта трагедия Бухарина, который боролся с фашизмом за создание противоположной системы, но логика которого использовалась в официальной политике. И на­дежд на реабилитацию его имени нет.

Поэтому логика той кардинальной критики, которую вложил в свои произведения мужественный одиночка Евгений Шварц, не может не стать достоянием многих людей - когда-нибудь, рань­ше или позже. И хотя я не спрашивал, что думали советские лю­ди, смотревшие фильм Ромма, я мог предвосхитить их ответы.

¹⁸⁴ Там же. С. 353.

¹⁸⁵ Там же. С. 356.

Там же. С. 357.