1977 Карл Маркс и революционная Россия*

В Японии с конца 1960-х годов воззрения позднего Маркса на Россию неоднократно становились предметом дискуссии. Более того, именно в Японии их изучали с куда большим энтузиазмом, чем в любой другой стране.

Однако даже энтузиазм сегодняшних японцев не идет ни в ка­кое сравнение с тем, с каким русские в иные времена обсуждали эту тему, пытаясь найти лучший путь развития своего собствен­ного общества. Когда мы смотрим на эти дебаты в России с высо­ты сегодняшнего дня, мы понимаем, в то же время, что Марксова теория относительно России была изложена в неопубликованных письмах или черновиках и что сложность обстоятельств, в кото­

рых эти письма и черновики были преданы гласности, особенно затрудняют задачу понимания того, что же реально думал Маркс о России.

Хорошо известно, что источниками, по которым мы можем судить о взглядах позднего Маркса на Россию, являются его «Письмо в редакцию “Отечественных записок”» и письмо Вере Засулич с четырьмя разными черновыми набросками.

Начать с того, что так называемое «Письмо в редакцию “Оте­чественных записок”» - набросок письма, которое не было за­кончено и отправлено - было обнаружено после смерти Маркса Энгельсом, который в марте 1884 г. попросил группу «Освобож­дение труда», образованную годом ранее, опубликовать его^[133]. Од­нако Засулич и другие члены группы, несмотря на заявленное стремление быть проводниками учения Маркса в России, семь месяцев молчали, прежде чем ответить Энгельсу, пообещав, что письмо будет переведено на русский и вскоре будет опубликова­но^[134]; однако обещание свое не выполнили. Намеренный непре­менно опубликовать это письмо, Энгельс попробовал сделать это через Н.Ф. Даниельсона и официальный народнический журнал в России, но безуспешно^[135]. Наконец, письмо было опубликовано в «Вестнике Народной воли» (№5, декабрь 1886 г.) со следую­щим редакционным примечанием: «Хотя мы получили копию этого письма гораздо раньше, мы не стали публиковать его сразу, так как нам сказали, что Фридрих Энгельс передал это письмо для публикации на русском языке другим людям»^[136]. Через два го­да, в 1888 г., письмо Маркса было также напечатано в легально издаваемом в России журнале «Юридический вестник».

Первым откликом на письмо стала статья Глеба Успенского, близкого к народникам писателя, озаглавленная «Горький уп­рек», в которой он глубоко сожалел о неспособности русской ин­теллигенции честно ответить на упреки и советы Маркса^[137]. Позже,

Вада Харуки в 1890-е годы, Плеханов, Ленин и другие марксисты (в отличие от народников, которые увидели в этом письме сильную под­держку своей линии) настаивали, что Маркс в своем письме не сказал ничего определенного по поводу направления, в котором должно двигаться русское общество^[138].

Нечто похожее произошло и с письмом и набросками письма Маркса В.И. Засулич, а именно: Плеханов и другие деятели из окружения Засулич сохранили содержание письма втайне, а когда их спрашивали о нем, неизменно отвечали, что им о нем ничего неизвестно.

Никто из первооткрывателей письма не придал ему особого значения в теоретическом или философском смысле. Николаев­ский расценил письмо как политическое высказывание Маркса^[140], а Рязанов, в добавление к подобной ремарке, заметил, что письмо и его наброски служат примером явного угасания научных способ­ностей Маркса^[141]. Напротив, социалисты-революционеры в эмиг­рации с энтузиазмом приветствовали публикацию этих новых материалов. Так, В. Зензинов утверждал, что программа, очер­ченная Марксом в этом письме, в точности совпадает с той, «что была развита русским революционным народничеством», и под­тверждает тот факт, что в вопросе о будущем крестьянской об­щины «Маркс был определенно на стороне народников»^[142]. В.М. Чернов тоже писал, что опубликованное письмо к Засулич, «свыше сорока лет пролежавшее под спудом», положило конец

дебатам и что программа, изложенная в письме, именно та, что «легла в основу всех аграрных построений, аграрных требований и деревенской тактики работы партии социалистов-революцио­неров»^[143].

Первым человеком, поддержавшим это письмо в Советском Союзе, стал А. Суханов, который также настаивал на необходи­мости использовать крестьянскую общину как средство продви­жения коллективизации сельского хозяйства^[144]. Еще ряд авторов выступили с подобными заявлениями в партийном органе «Боль­шевик» в начале 1928 г.^[145], но из среды историков ничего подоб­ного не прозвучало.

Лишь в 1929 г. это письмо впервые стало объектом теоретиче­ской дискуссии. М. Поташ опубликовал статью «Маркс, Энгельс о народническом социализме в России». В ней он полагал, что за­ключительный абзац письма Маркса Засулич - тот, где он писал, что для того чтобы крестьянская община стала «точкой опоры общественного возрождения России», нужно «устранить тле­творные влияния, которые теснят ее со всех сторон, а затем обес­печить ей условия самостоятельного развития» - является «ме­стом, которое особенно вызывает сомнения»^[146]. Решительно против такого подхода выступил А. Рындич, который утверждал, что взгляды Маркса на русскую деревенскую общину есть «ре­зультат длительного и тщательного изучения пореформенной России по разнообразным первоисточникам», и потому подчер­кивал особое значение заключительного абзаца письма Маркса Засулич^[147]. Однако в своем «ответе Рындичу» Поташ отметил, что его статья была напечатана именно «потому, что она полностью разоблачает всех вставших на путь ревизии взглядов Ленина на коренной вопрос оценки революционного народничества»^[148].

В переломном 1929 году Поташ представлял мнение ортодок­сального партийного большинства.

I

К моменту публикации первого тома «Капитала» в 1867 г. отно­шение Маркса к русскому народничеству было, судя по всему, крайне негативным. В добавленном примечании 9 в конце этого первого немецкого издания первого тома «Капитала» Маркс вы­сокомерно пишет: «Если на европейском континенте влияние ка­питалистического производства, которое подрывает род люд­ской. .. будет развиваться, как это было до сих пор, рука об руку с конкуренцией в отношении величины национальных армий, го­сударственных долгов... и т. д., - то, пожалуй, в конце концов, станет действительно неизбежным омоложение Европы при по­мощи кнута и обязательного вливания калмыцкой крови, о чем столь серьезно пророчествует полуроссиянин, но зато полный московит Герцен (заметим между прочим, что этот беллетрист сделал свои открытия относительно “русского” коммунизма не в России, а в сочинении прусского регирунгсрата Гакстгаузена)»^[149].

Взгляды Герцена, считавшего русскую крестьянскую общину уникальной, присущей только славянскому миру, в то время ка­зались Марксу смехотворными. Маркс считал, что это явление повсеместное, и русская община ничуть не отличается от той, что к тому времени уже распалась в Западной Европе. «В этой общи­не все абсолютно, до мельчайших деталей, тождественно с древ­негерманской общиной. В добавление к этому у русских... во- первых, не .демократический, а патриархальный характер управ­ления общиной и, во-вторых, круговая порука при уплате госу­дарству налогов и т. д... Но вся эта дрянь идет к своему концу»^[150].

Подобная вещь не может стать основанием для социалистиче­ского развития - таков, я уверен, был взгляд Маркса на русскую крестьянскую общину. Поскольку он писал в предисловии к пер­вому немецкому изданию первого тома «Капитала»: «Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего!» (восклицание добав­лено)^[151]. На этом этапе, следовательно, он считал, что Россия, как и Германия, последует примеру Англии.

Образ мыслей Маркса, однако, начал меняться, когда он осво­ил русский язык и стал в состоянии изучать русский материал на основании первичных источников и особенно когда он познако­мился с трудами Н.Г. Чернышевского. Естественно, эта перемена в отношении Маркса к русскому народничеству произошла не сразу.

Впервые желание изучить русский язык возникло у Маркса в октябре 1869 г., когда Н.Ф. Даниельсон, молодой человек из Рос­сии, попросивший у него разрешения перевести «Капитал» на русский язык, прислал ему экземпляр недавно опубликованной книги В.В. Берви-Флеровского «Положение рабочего класса в России», и Маркс пожелал прочитать это солидное издание само­стоятельно. Он немедленно приступил к изучению русского язы­ка и освоил его довольно быстро; к февралю 1870 г. он сумел прочитать целых 150 страниц из присланной книги^[152]. Маркс на­шел книгу Берви полностью свободной от «русского оптимизма» того сорта, что был очевиден у Герцена.

Несмотря на народничество Флеровского, Маркс, таким обра­зом, высоко оценил его описания социальных реалий в России, поскольку они ясно свидетельствовали о неизбежности русской революции.

Закончив читать работу Флеровского, Маркс взялся за статью «Крестьянская реформа и общинное землевладение (1861-1870)», которая была опубликована в № 2 журнала «Народное дело». Это был печатный орган российской секции Интернационала - орга­низации, которая через своего члена Н. У тина в свое время обра­тилась к Марксу с просьбой поспособствовать их заявке на всту­пление в Первый Интернационал. Маркс проявил симпатию к Утину и его группе из-за их оппозиции Бакунину и Герцену, но его отношение к их народническому взгляду на русскую деревен­скую общину осталось практически неизменным. Читая эту ста­тью, Маркс в нескольких местах написал слово «Asinus(!)»^[154] в

знак возражения. А рядом с абзацем, где автор рассуждает о раз­личиях между русской и западноевропейской общиной, он оста­вил следующий комментарий: «Dieser Kohl kommt darauf heraus, dass russische Gemeineigentum ist vertraglich mit russische Barbarei, aber nicht mit burgelicher Civilization!^[155]»^[156].

Очевидно, что в этот период Маркс продолжал считать рус­скую деревенскую общину чем-то несущественным.

Однако его взгляды начали меняться в результате дискуссий с Германом Лопатиным, который посетил Маркса в июле 1870 г. и в ходе работы над русским переводом «Капитала» высоко от­зывался о Чернышевском. Сначала Маркс прочитал комментарии Чернышевского к работе Джона Стюарта Милля «Основания по­литической экономии» и счел автора очень способным^[157]. Затем, по видимости, он начал читать какую-то статью Чернышевского о крестьянстве, но какую именно - неизвестно. Однако нет со­мнения в том, что чтение этой работы явилось переломным пунк­том: Маркс начал смотреть на русское народничество и русскую крестьянскую общину в другом ракурсе.

Это видно из письма Елизаветы Томановской (Дмитриевой), члена русской секции Интернационала, побывавшей у Маркса в конце 1870 г. В этом письме, датированном 7 января 1871 г., она писала: «Что касается альтернативы, которую Вы предвидите в вопросе о судьбах общинного землевладения в России, то, к со­жалению, распад и превращение его в мелкую собственность бо­лее чем вероятны. Все меры правительства - ужасающее и не­пропорциональное повышение податей и повинности - имеют своей единственной целью введение индивидуальной собствен­ности путем отмены круговой поруки».

Она спрашивала в письме, читал ли Маркс книгу Гакстгаузена и предлагала прислать ему экземпляр, если он не читал. «Этот труд, - писала она, - содержит много фактов и проверенных дан­ных об организации и управлении общин. В статьях об общинном

землевладении, которые Вы теперь читаете, Вы увидите, что Чернышевский часто упоминает эту книгу и приводит из нее вы­держки»^[158].

Это показывает, что Маркс говорил либо писал Томановской, что в данный момент читает работу Чернышевского о русской крестьянской общине и считает достойным обсуждения вопрос, поднятый Чернышевским - и поднятый именно что с народниче­ской точки зрения - об «альтернативе»: исчезнет ли общинное землевладение или останется существовать и станет опорой со­циального возрождения России? Позиция Маркса существенно изменилась.

Нам неизвестно, получил ли Маркс тогда от Томановской книгу Гакстгаузена, но несомненно, что теперь он относился к консервативному советнику прусского правительства без пренеб­режения, как раньше. Не случайно в письме Л. Кугельману от 4 февраля 1871 г. он приписал в конце: «Ты писал мне как-то о книге Гакстгаузена о земельных отношениях (кажется) в Вестфа­лии. Было бы хорошо, если бы ты мне ее прислал»^[159].

Однако изучение Марксом российских реалий, зашедшее к тому моменту так далеко, оказалось надолго прервано события­ми, связанными с Парижской коммуной и борьбой внутри Ин­тернационала. Только после Гаагского конгресса (сентябрь 1872 г.) Маркс смог вернуться к теоретическим изысканиям и русскому вопросу.

Когда у Маркса вновь появилось время заняться теорией, он подготовил второе немецкое издание первого тома «Капитала» и опубликовал его в начале 1873 г. По сравнению с первым издани­ем, кроме перестановки местами некоторых разделов и глав, в нем почти не было серьезных изменений. Среди немногочислен­ных важных поправок были: (1) убран восклицательный знак из абзаца в предисловии, который мы цитировали выше, про про­мышленно развитую страну, показывающую пример менее раз­витой; и (2) убрана добавленная сноска 9 в конце тома, где Маркс, как мы видели ранее, насмехается над Герценом и его «русским коммунизмом». Кроме того, в «Послесловии ко второ­му изданию» Маркс отдал дань уважения Чернышевскому, назвав его «великим русским ученым и критиком»^[160]. То, что Маркс убрал

пренебрежительную ремарку о народничестве Герцена и добавил похвалу в адрес экономики Чернышевского, явно свидетельству­ет о том, что его позиция претерпевала глубокие изменения.

С конца 1872 г. и до какого-то момента в 1873 г. Маркс читал сборник «Статьи об общинном владении землей» Чернышевско­го, только что изданный в Женеве. Из девяти статей, опублико­ванных в сборнике, наиболее важными были две: написанная в 1857 г. рецензия на книгу Гакстгаузена «Studien uber die inneren Zustande, das Volksleben und insbesondere die landlicher Einrichtun­gen Russlands» («Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений в России») и статья «Критика философских предубеждений против общинного вла­дения» (1858). В этих статьях Чернышевский указал, что общин­ное землевладение в России он «вовсе не расположен считать каким-нибудь таинственным качеством, исключительно свойст­венным славянской или великорусской натуре». Он полагал, что «вследствие исторических обстоятельств, надолго задержавших Россию в состоянии, близком к патриархальному быту», общин­ный дух сохранился в России «довольно неприкосновенным». Но как самые хорошие вещи имеют свою дурную сторону, так и са­мые дурные вещи свою хорошую. «Среди всех этих пагубных следствий нашей неподвижности есть также нечто иное, и прежде бывшее не бесполезным, но при настоящем развитии экономиче­ского движения в Западной Европе... становящееся чрезвычайно важным и полезным»^[161]. Таковым, по мысли Чернышевского, яв­ляется общинное землевладение. «Когда известное общественное явление в известном народе достигло высокой степени развития, ход его до этой степени в другом, отставшем народе может со­вершиться гораздо быстрее... Это ускорение состоит в том, что у отставшего народа развитие известного общественного явления, благодаря влиянию передового народа, прямо с низшей степени перескакивает на высшую, минуя средние степени»^[162]. Отталкива­ясь от такой теоретической предпосылки, Чернышевский пола­гал, что Россия, воспользовавшись опытом передовых западных стран, может совершить скачок от общинного землевладения прямиком в социализм. Свои умозаключения он суммировал сле­дующим образом: «История, как бабушка, страшно любит млад­

ших внучат. Tarde venientibusдает она не ossa, a medullam ossium^[163],разбивая которые Западная Европа [так больно отбила] себе пальцы»^[164].

На Маркса эта идея произвела глубокое впечатление^[165]. По мо­ему мнению, он не только счел ее разумной, но и согласился с тем, что при условии существования развитого Запада Россия может вместе со своей крестьянской общиной двинуться прямо в социализм. Только на основе такого умозаключения можем мы достичь связного понимания его взглядов в 1875 г.

То, что Маркс был глубоко заинтересован вопросом о русской крестьянской общине, очевидно из его письма Даниельсону от 22 марта 1873 г., в котором он просит прислать ему информацию о происхождении крестьянской общины^[166]. Из книг, которые Дани­ельсон прислал ему в ответ на просьбу, особую важность пред­ставляли две, «Материалы об артелях в России» (1873) и книга Скалдина «В захолустье и в столице» (1870), и обе Маркс прочел со всей обстоятельностью^[167].

II

О новой позиции Маркса, сформулированной им на основе изу­ченных материалов к этому моменту, можно судить по исправле­нию, которое он сделал во французском издании первого тома «Капитала», вышедшем в январе 1875 г., и по статье Энгельса «Социальные условия в России», написанной в апреле 1875 г.

Обратимся сначала к исправлению во французском издании «Капитала». Оно было сделано в главе 26 «Тайна первоначально­го накопления» - в абзаце, который в обоих немецких изданиях звучал так: «Экспроприация земли у сельскохозяйственного про­изводителя, крестьянина, составляет основу всего процесса. Ее история в различных странах имеет различную окраску, проходит различные фазы в различном порядке и в различные историче­ские эпохи. В классической форме совершается она только в

Англии, которую мы и берем в качестве примера»^[168]. Во француз­ском издании этот абзац был выброшен и заменен следующим: «В основании капиталистической системы, таким образом, лежит решительное отделение производителя от средств производст­ва. .. Основа всей этой эволюции - экспроприация крестьянства... В своей окончательной форме она совершается только в Анг­лии... но тем же путем идут и все прочие страны Западной Евро­пы»^[169]. Смысл этого исправления, очевидно, заключается в том, чтобы показать, что английский путь экспроприации крестьянст­ва применим только к Западной Европе, а Восточная Европа и Россия могут иметь свой, совершенно отличный от него. Впо­следствии, когда бы речь ни зашла об этом абзаце, Маркс будет ссылаться только на французское издание.

Упомянутая выше статья Энгельса явилась побочным продук­том его полемики с П.Н. Ткачевым, начавшейся с того, что Эн­гельс, намереваясь раскритиковать П.Л. Лаврова, взял брошюру Ткачева «Задачи революционной пропаганды в России» (1874) и насмешливо назвал его «зеленым гимназистом»^[170]. Разгневанный Ткачев ответил публикацией «Открытого письма господину Фридриху Энгельсу», вышедшей на немецком языке в Женеве в конце 1874 г. По сравнению с первой брошюрой, это произведе­ние Ткачева было несколько односторонним в оценках и потому менее значимым.

Прочитав это открытое письмо Ткачева, Маркс передал его Энгельсу со следующей краткой запиской: «Берись за дело, но в насмешливом тоне. Это так глупо, что и Бакунин мог приложить руку. Петр Ткачев прежде всего хочет показать читателю, что ты обходишься с ним как со своим противником, и поэтому измыш­ляет всевозможные несуществующие спорные пункты»^[171]. Эти слова Маркса показывают, что в открытом письме Ткачева ему что-то напомнило аргументы Бакунина и он советует Энгельсу не принимать его как серьезного оппонента.

Я полагаю, что брошюру Ткачева «Задачи революционной пропаганды в России» Маркс прочитал уже после «Открытого письма Энгельсу». В бумагах Маркса сохранился экземпляр «За­дач» с многочисленными подчеркиваниями, сделанными его ру­

кой^[172]. Читая эту брошюру, он понял, что Ткачев был весьма све­дущ в социальных реалиях в России. В отличие от Энгельса, ко­торый презрительно отмел замечание Ткачева о том, что тот не может дождаться революции: «Если уж вы совершенно не може­те ждать, чего же ради вы еще надоедаете нам своей болтовней, почему же, черт возьми, вы не приступаете к делу?»^[173], - Маркс серьезно воспринял следующий пассаж, объясняющий, почему Ткачев не может ждать.

«Но, конечно, нельзя надеяться на слишком долгое существо­вание этих благоприятных для нас общественных условий; хотя тихо и вяло, но все же мы кое-как подвигаемся по пути экономи­ческого развития. А это развитие подчинено тем же законам и со­вершается в том же направлении, как и экономическое развитие западноевропейских государств. Община уже начинает разла­гаться... в среде крестьянства вырабатывается класс кулаков - мужицкая аристократия... Таким образом, у нас уже существуют в данный момент все условия для образования, с одной стороны, весьма сильного консервативного класса крестьян-землевладель­цев и фермеров, с другой - денежной, торговой, промышленной буржуазии. А по мере того как классы эти будут образовываться и укрепляться... шансы на успех насильственного переворота [будут] становиться все более и более проблематическими... Вот почему мы не можем ждать. Теперь или очень не скоро, быть мо­жет никогда\ Теперь обстоятельства за нас, через 10, 20 лет они будут против нас»^[174].

Этот взгляд Ткачева занимал промежуточное положение меж­ду позициями Чернышевского и партии «Народная воля». Озна­комившись с ним, Маркс понял, что всякий, кто захочет спорить с Ткачевым, должен будет всерьез отнестись к вопросу о русской крестьянской общине и представить собственный взгляд на рус­ское общество. Поэтому у нас есть основания полагать, что именно благодаря совету Маркса (ставшему следствием этого умозаключения) Энгельс, давая отпор Ткачеву в пятой статье цикла «Эмигрантская литература», во второй ее половине совер­шил неожиданный поворот и обратился к социальным условиям в России. Материалы, использованные Энгельсом в этой статье, и сама логика рассуждений принадлежали Марксу. И хотя под

статьей стоит подпись одного Энгельса, большинство выводов были плодом их совместного обсуждения.

Хорошо известно, что в пятой статье цикла «Эмигрантская литература» Энгельс раскритиковал Ткачева за его неспособность понять, что социализм становится возможным только после того как социальные производительные силы достигнут определенной стадии развития. По поводу взглядов Ткачева на российское го­сударство, Энгельс заметил: «Нам начинает казаться, что не русское государство, а скорее сам господин Ткачев висит в воздухе»^[175]. Конкретизируя свою позицию, он справедливо задает Ткачеву вопрос, неужели деревенские «кровопийцы, сосущие кровь кре­стьян», и крупная буржуазия в России, пользующиеся покрови­тельством государства, никак не заинтересованы в его сохране­нии. Данные о крестьянском и помещичьем землевладении, которые приводит Энгельс, взяты им из книги Флеровского^[176]. А там, где он говорит о положении крестьян и утверждает, что тяжелое бремя долгов и земельных налогов ввергает крестьян в зависимость от ростовщиков-кулаков и спекулянтов, сдающих им землю втридорога в субаренду^[177], он явно пользуется описаниями Скалдина. Все эти материалы ему предоставил Маркс.

Затем Энгельс нападает на Ткачева за его утверждение о том, что социалистическая революция в России возможна «потому, что русские являются, так сказать, избранным народом социа­лизма, обладая артелью и общинной собственностью на землю». В последовавших за этим рассуждениях об артели Энгельс опи­рается на мнение Ефименко, которое Маркс вычитал в «Материа­лах об артелях в России». Ссылается Энгельс и на Флеровского^[178], также явно с подачи Маркса. Суммируя свои знания об артелях, Энгельс пишет: «Преобладание этой формы в России доказывает, конечно, наличие в русском народе сильного стремления к ассо­циации, но вовсе еще не доказывает, что этот народ способен с помощью этого стремления прямо перескочить из артели в со­циалистический общественный строй. Для такого перехода нуж­но было бы прежде всего, чтобы сама артель стала способной к развитию, чтобы она отбросила свою стихийную форму, в кото­рой она, как мы видели, служит больше капиталу, чем рабочим, и поднялась по меньшей мере до уровня западноевропейских коо­

перативных обществ». «Артель же до сих пор не только неспо­собна к этому, но она неизбежно должна погибнуть при столкно­вении с крупной промышленностью, если не вступит на путь дальнейшего развития»^{[179][180][181]}. Стоит здесь отметить, что Энгельс го­ворит о наличии в русском народе «сильного стремления к ассо­циации», а это значит, что он признавал два альтернативных ва­рианта будущего артели: ее дальнейшее развитие либо гибель. Этот вывод, похоже, тоже во многом принадлежит Марксу.

Что касается вопроса об общинном владении землей, то Эн­гельс отмечает, что в «Западной Европе... эта общинная собст­венность превратилась, на известной степени общественного раз­вития, в оковы, в тормоз сельскохозяйственного производства и была мало-помалу устранена». Напротив, в Великороссии (то есть собственно России), «она сохранилась до сих пор, доказывая тем самым, что сельскохозяйственное производство и соответст­вующие ему сельские общественные отношения находятся здесь еще в очень неразвитом состоянии...» . Этот взгляд во многом совпадает с воззрениями Маркса и Чернышевского. Далее Эн­гельс утверждает, что состояние полной изоляции различных об­щин друг от друга составляет «естественную основу для восточ­ного деспотизма»⁵®, что является довольно общим суждением, об этом пишет даже Бакунин в «Государственности и анархии» (Прибавление А). Утверждение Энгельса, что «дальнейшее разви­тие России в буржуазном направлении мало-помалу уничтожило бы и здесь общинную собственность без всякого вмешательства “штыков и кнута” русского правительства»^[182], направлено против крайнего суждения Ткачева, высказанного им в открытом письме Энгельсу, но на самом деле оно не слишком отличается от рассу­ждений самого Ткачева в «Задачах революционной пропаганды в России». На самом деле Энгельс указывает здесь на самопроти- воречие Ткачева и в подтверждение цитирует отрывок из «За­дач», где тот говорит, что «в среде крестьянства вырабатывается класс ростовщиков (кулаков)»^[183]. Заявляя, что «под гнетом пода­тей и ростовщиков общинная собственность на землю перестает быть благодеянием, она превращается в оковы», а крестьяне все

чаще бегут из общины на отхожие промыслы^[184], Энгельс, как сле­дует из примечания, опирается на исследование Скалдина, кото­рое ему тоже дал Маркс. Сам Маркс, возможно, воздержался бы от уподобления общины «оковам», но это явно не главное в ар­гументации Энгельса.

В заключение Энгельс делает следующее хорошо известное заявление: «Из всего этого ясно, что общинная собственность в России давно уже пережила время своего расцвета и по всей ви­димости идет к своему разложению. Тем не менее бесспорно су­ществует возможность перевести эту общественную форму в высшую, если только она сохранится до тех пор, пока созреют условия для этого, и если она окажется способной к развитию в том смысле, что крестьяне станут обрабатывать землю уже не раздельно, а совместно, причем этот переход к высшей форме должен будет осуществиться без того, чтобы русские крестьяне прошли через промежуточную ступень буржуазной парцелльной собственности»^[185]. Ясно, что это заявление, совпадающее с выво­дами Чернышевского (вплоть до использования терминов «выс­шая форма» и «промежуточная ступень»), есть совместный вывод Маркса и Энгельса.

Немаловажным является вопрос об условиях, необходимых для подобной трансформации русской общины. Как известно, Энгельс подчеркивал важность «победоносной пролетарской ре­волюции» в Западной Европе, которая произойдет «до оконча­тельного распада этой общинной собственности» и «предоставит русскому крестьянину необходимые условия для такого перехода - в частности материальные средства, которые потребуются ему, чтобы произвести необходимо связанный с этим переворот во всей его системе земледелия». Это тоже заключение, которое может быть выведено из теории Чернышевского, и судя по тому, что мы уже знаем, резонно предположить, что и это заключение было сделано Марксом и Энгельсом совместно. Это не значит, что они не думали о русской революции. На самом деле, статья заканчивается пророчеством о неизбежности надвигающейся русской революции: «эту революцию начнут высшие классы сто­лицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развер­нут ее дальше и быстро выведут за пределы первого конституци­онного фазиса...». Причем речь идет не о простой буржуазной

революции, «эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы хотя бы потому, что она одним ударом уничто­жит последний, все еще нетронутый резерв всей европейской ре­акции»^[186]. Хотя прямо об этом не говорится, для Маркса и Энгель­са абсолютно ясно, что если пролетарской революции суждено стать явью в Европе ~ где после поражения Парижской коммуны царило мертвецкое затишье - то это произойдет только после то­го как вся Европа будет сотрясена русской революцией.

Тем не менее, Энгельс настаивал, что «если что-нибудь может еще спасти русскую общинную собственность и дать ей возмож­ность превратиться в новую, действительно жизнеспособную форму, то это именно пролетарская революция в Западной Евро­пе». Это, конечно, было преувеличение, призванное подкрепить его утверждение о том, что «г-н Ткачев говорит чистейший вздор, утверждая, что русские крестьяне, хотя они и “собственники”, стоят «ближе к социализму», чем лишенные собственности рабо­чие Западной Европы»^[187]. В этом проявилась традиционная для Энгельса позиция: видеть Бакунина за высказываниями Ткачева и, в пику бакунинскому «панславизму», отстаивать западноевро­пейскую гегемонию в международном пролетарском движении. Я подозреваю, что и по этому вопросу между Марксом и Энгель­сом практически не было разногласий. Россия имела на выбор две возможности, два альтернативных пути развития: пойти пу­тем капиталистического развития или путем, ведущим из кресть­янской общины прямо в социализм. Тот же Чернышевский хоро­шо знал, что Россия уже вступила на первый путь, но все же думал, что она еще может свернуть с него и пойти вторым кур­сом, опираясь, в качестве предварительного условия, на сущест­вование Западной Европы. А Ткачев, правда без ссылки на это предварительное условие, настаивал, что раз в России уже идет капиталистическое развитие, то революция должна начаться как можно раньше, чтобы обеспечить скорейший переход от первого пути ко второму, пока не стало слишком поздно. Маркс и Эн­гельс, приняв точку зрения Чернышевского, пришли к мысли, что для России было бы возможно, взяв крестьянскую общину, прыг­нуть прямо в социализм. Что же касается тезиса Ткачева, то при­нять его им мешали как воспоминания о собственной борьбе с Бакуниным и Нечаевым, так и излишне резкая форма выражения

самого Ткачева, поэтому они предпочли заявить, в пику Ткачеву, что предварительным условием для второго пути может стать только победоносная пролетарская революция в Западной Европе и материальная помощь, которую эта революция обеспечит. Судя по всему, формулируя этот вывод, Маркс и Энгельс не испыты­вали недостатка во взаимопонимании.

III

В 1875-1876 гг. Маркс еще больше продвинулся в своем изуче­нии России. Он прочел книгу Гакстгаузена «Die laendliche Verfas- sung Russlands. Ihre Entwickelungen und ihre Feststellung in der Gesetzgebung von 1861» («Аграрная конституция России. Ее раз­витие и установление в законодательстве 1861 г.») (Leipzig, 1866), книгу А.И. Кошелева «Об общинном землевладении в Рос­сии» (Берлин, 1875), Прибавление А к книге М.А. Бакунина «Го­сударственность и анархия» (Цюрих, 1873), статью А.Н. Энгель­гардта «Вопросы русского сельского хозяйства» («Отечественные записки», 1872, № 2 и 4), внушительный том XXII «Трудов Ко­миссии, высочайше учрежденной для пересмотра системы пода­тей и сборов» и оставил подробные конспекты^[188]. Особенное впе­чатление на него произвели критические замечания Бакунина по поводу патриархального характера и закрытости крестьянской общины.

После краткого перерыва весной 1877 года Маркс вновь вер­нулся к русскому вопросу: прочел книгу А.И. Васильчикова «Землевладение и земледелие в России и других европейских го­сударствах» (Петербург, 1876) и П.А. Соколовского «Очерки ис­тории поземельной общины на Севере России» (Новгород, 1877)^[189].

В 1877 г. разразилась русско-турецкая война. Отчаянные сра­жения, которые выпали на долю русских войск в первой фазе войны, заставили некоторых подумать о втором Севастополе и породили ожидания скорой революции, которая неминуемо по­

следует за поражением России. 27 сентября 1877 г. Маркс писал в письме Ф.А. Зорге:

«Этот кризис - новый поворотный пункт в истории Европы. Россия, положение которой я изучил по русским оригинальным источникам неофициальным и официальным... давно уже стоит на пороге переворота, и все необходимые для этого элементы уже созрели. Взрыв ускорен на многие годы благодаря ударам, нане­сенным молодцами турками не только русской армии и русским финансам, но и лично командующей армией династии... Перево­рот начнется secundum artem^[190][191]с конституционных заигрываний, и буча выйдет отменная. И при благосклонности матери-природы мы еще доживем до этого торжества!.. Революция начнется на этот раз на Востоке, бывшем до сих пор нетронутой цитаделью и 60

резервной армией контрреволюции» .

Мы видим, в каком восторге был Маркс от перспективы по­ражения России в войне с Турцией и последующей революции в России, а затем и в Европе. Однако эти ожидания, увы, не оправ­дались. Так или иначе в конце 1877 г. русские войска взяли штурмом крепость Плевна и в марте следующего года заставили турок признать поражение. Перед лицом этих событий Маркс был вынужден признать, что «дела пошли по-другому»^[192][193].

Согласно широко распространенной гипотезе, Маркс предпо­ложительно написал свое так называемое «Письмо в редакцию “Отечественных записок”» где-то в ноябре 1877 г. Эта гипотеза, однако, совершенно безосновательна. Я склонен предположить, что Маркс написал то письмо в конце 1878 г., после краха ожида­ний на немедленную революцию в России. Это мое предположе­ние подтверждает письмо Маркса Даниельсону от 15 ноября 1878 г., где он писал: «Из полемики Чичерина и некоторых дру­гих против меня мне ничего не попадалось на глаза, за исключе­нием того, что Вы прислали мне в 1877 г. (статья Зибера и другая - кажется, Михайлова, - обе в “Отечественных записках”, - напи­санные в ответ этому чудаку, мнящему себя энциклопедистом, г-ну Жуковскому). Находящийся здесь профессор Ковалевский говорил мне, что “Капитал” вызвал довольно оживленную поле- 62 мику» .

«Письмо к редакцию “Отечественных записок”» было написа­но в качестве возражения на статью «Карл Маркс перед судом г. Ю. Жуковского», которую Н.К. Михайловский опубликовал в десятом номере этого журнала за 1877 год за подписью «Н.К.». Если Маркс действительно написал это письмо или, начав писать, бросил и не отправил, то невозможно представить, чтобы он не знал точно, о какой статье идет речь: «и другая - кажется, Ми­хайлова». Гораздо логичнее предположить, что только написав письмо Даниельсону, Маркс соблазнился - отчасти под воздейст­вием разговоров с профессором Ковалевским - прочитать статью Михайловского, а прочитав, решить, что следует ответить.

В своей статье Михайловский раскритиковал Жуковского за грубое и примитивное понимание теории Маркса, но в то же вре­мя усомнился в применимости марксистской теории к ситуации в России. Для начала Михайловский подверг критике главу «Так называемое первоначальное накопление» в первом томе «Капи­тала» и предположил, что в ней Маркс излагает «целую философ­ско-историческую теорию» о всеобщем прогрессе. То есть, по мнению Михайловского, Маркс якобы считает, что все страны без исключения должны пережить тот же процесс экспроприации крестьянских земель, как это было в Англии^[194][195]. Затем Михайлов­ский обратил внимание на сноску 9 из первого немецкого изда­ния первого тома «Капитала», где Маркс высмеивает Герцена и его «русский коммунизм», и упрекнул его за это: «уже из общего ее тона не трудно видеть, как должен с своей точки зрения отно­ситься Маркс к попыткам русских людей найти для своего отече­ства путь развития, отличный от того, которым шла и идет За­падная Европа; к попыткам, для которых, как это уже много раз доказывалось, вовсе нет надобности быть славянофилом или мистически веровать в особые высокие качества национального русского духа; надо только извлекать уроки из европейской исто- 64 рии» .

Михайловский видит в этом противоречие, терзающее «душу русского ученика Маркса». Конечно, считает он, «такое столкно­вение нравственного чувства с исторической необходимостью должно разрешиться в пользу необходимости», и завершает свою критику заключением: «Но дело в том, что надо же доподлинно

знать, что исторический процесс действительно неизбежно таков, каким его рисует Маркс»^[196].

Очевидно, что критика Михайловского была направлена про­тив тех мест у Маркса, которые он сам уже либо исправил, либо вообще выбросил.

Прочитав эту статью Михайловского, Маркс начал писать от­ветное письмо, так как чувствовал, что не может промолчать. Зная, что письмо будет опубликовано в легальном журнале цар­ской России под его именем, Маркс принял необходимые меры предосторожности: избегал упоминаний о революции, не называл впрямую имен Герцена и Чернышевского и в целом предпочел говорить «эзоповым языком». Вот почему на первый взгляд ка­жется, что письмо либо крайне двусмысленное, либо безоценоч- ное. Однако тот, кто знаком с содержанием статьи Михайловско­го и тем, как шло развитие мысли Маркса, сможет без труда понять, что тот пытался сказать в своем письме.

В первой половине письма Маркс отвечает на критику Ми­хайловского по поводу добавленной сноски в первом немецком издании «Капитала», где Маркс высмеивает Герцена. Он пишет, что Михайловский очень ошибается, поскольку тот параграф Маркса «ни в коем случае не может служить ключом к его воз­зрениям на усилия “русских людей найти для своего отечества путь развития, отличный от того, которым шла и идет Западная Европа”». Маркс также напоминает автору, что отозвался о Чер­нышевском как «великом русском ученом и критике» в послесло­вии к второму немецкому изданию «Капитала», с которым Михайловский явно был знаком. Так что, полагает Маркс, Ми­хайловский «имел по меньшей мере столько же оснований за­ключить из моего уважения к этому “великому русскому ученому и критику”, что я разделяю взгляды последнего на этот вопрос, как и из моей полемики против “беллетриста” и панслависта сде­лать вывод, что я эти взгляды отвергаю»^[197]. При всей краткости и сдержанности этих замечаний, ссылка Маркса на второе немец­кое издание - то, где Маркс, как было сказано выше, вычеркнул насмешку над Герценом, присутствовавшую в первом издании, и включил высокую оценку Чернышевского, - однозначно указы­вает на его сочувственное отношение к русским народникам. Да­лее Маркс пишет, что он изучил русский язык и в течение ряда

лет следил за публикациями по этому вопросу и что он пришел к следующему выводу: «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капи­талистического строя»^[198]. Здесь он говорит «эзоповым языком». После 1861 г. Россия пошла по капиталистическому пути разви­тия; если она продолжит идти этим путем, крестьянская община будет уничтожена, а с ней и возможность перейти напрямую к социализму. Поэтому, дорогие россияне, искренне взывает Маркс, не смейте упускать «наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу», ибо этот случай дорогого стоит. На протяжении всей русско-турецкой войны Маркс не переставал надеяться на революцию в России, которая, как он ожидал, должна произойти сразу после поражения России в войне. Когда же этого не случилось, он почувствовал, словно революция, уже схваченная, выскользнула у него из рук. Именно поэтому он чувствовал себя обязанным напомнить, со всей стра­стностью, русскому народу, что он не должен смиряться с поло­жением вещей, не должен упускать свой великий шанс. По сути, это было призывом к русским начать революцию прямо сейчас.

Во второй части письма Маркс цитирует абзац из французско­го издания «Капитала» и поясняет, что глава о первоначальном накоплении обрисовывает лишь путь, пройденный Западной Ев­ропой, тем самым впервые давая понять, какие мотивы двигали им, когда в 1875 г. он решил внести исправления в эту главу. Да­лее Маркс пишет, что можно извлечь из этого исторического очерка в применении к России: (1) «Если Россия имеет тенден­цию стать капиталистической нацией по образцу наций Западной Европы... она не достигнет этого, не превратив значительной части своих крестьян в пролетариев», и (2) «после этого, уже очу­тившись в лоне капиталистического строя, она будет подчинена его неумолимым законам, как прочие нечестивые народы»^[199]. Этот второй пункт может быть интерпретирован как предположение, что если Россия не окажется в лоне капиталистического строя, ей не придется подчиняться его неумолимым законам. Если подоб­ная трактовка верна, то этот второй пункт мало чем отличается от того, что писал в 1872 г. Михайловский по поводу предисловия

к первому тому «Капитала»^[200]. Однако позже, ознакомившись с «Капиталом» поближе, Михайловский начал сомневаться в спра­ведливости своего отношения к теории Маркса. Воспользовав­шись этими колебаниями своего критика, Маркс обвиняет его в извращении собственной теории: «Ему непременно нужно пре­вратить мой исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказы­ваются, - для того, чтобы прийти в конечном счете к той эконо­мической формации, которая обеспечивает вместе с величайшим расцветом производительных сил общественного труда и наибо­лее полное развитие человека»^[201]. Маркс говорит, что такое тол­кование «было бы одновременно и слишком лестно и слишком постыдно» для него. Однако обвинение, которое бросает в лицо критику Маркс, явно необоснованно и бьет мимо цели, ибо трак­товку Михайловского нельзя считать совершенно ошибочной. Скорее, дело в самом Марксе, во взглядах которого произошел существенный поворот с тех пор, как он написал первое немецкое издание первого тома «Капитала».

Заключая письмо, Маркс подчеркивает, что «события порази­тельно аналогичные, но происходящие в различной исторической

обстановке, привели к совершенно разным результатам»^[202]. Делая подобное замечание, Маркс имеет в виду возможности, которые открывает русской крестьянской общине современная обстановка с наличием развитого Запада и его кризисом капитализма.

Это письмо, которое содержало второй вывод Маркса по рус­скому вопросу, осталось неотправленным. Энгельс впоследствии пояснял, что Маркс решил не посылать письмо, потому что опа­сался, что одно его имя может стать угрозой дальнейшему суще­ствованию журнала, который опубликует его. На мой взгляд, подлинная причина заключалась в том, что Маркс, перечитав письмо, усомнился в обоснованности своей критики Михайлов­ского.

IV

Победа России в войне с Турцией, вопреки ожиданиям, усилила власть царизма внутри страны. В стране, чья новая история была буквально чередой военных поражений, которые приводили либо к решительным переменам, либо к революциям, это была единст­венная война, завершившаяся победой. И уже сам этот факт, по­хоже, был одним из важнейших факторов, определивших исход борьбы между царизмом и революционным народничеством. Од­нако давайте вернемся назад, к тем дням, когда этот результат еще не был предрешен.

Еще когда война была в разгаре, революционные народники значительно нарастили свои усилия в борьбе с царизмом. В фев­рале 1879 г., когда до Энгельса дошла новость об убийстве харь­ковского губернатора Кропоткина, он увидел в этом положитель­ное значение и заявил, что что политический террор - это единственное средство, доступное русской интеллигенции, и «движение, кажется, вот-вот вспыхнет»^[203]. Его надежды на рус­скую революцию, таким образом, вновь возродились. И они воз­росли еще больше, когда летом того же года был создан и начал действовать исполнительный комитет партии «Народная воля». 10 января 1880 г. Энгельс написал в новогоднем поздравлении Вильгельму Либкнехту: «Поздравляю тебя и всех с Новым годом

и русской революцией, которая в этом году, вероятно, разразится и тотчас же изменит облик всей Европы»^[204].

Напротив, Маркс в этот период не озвучивал каких-то особых ожиданий на этот счет, но думал он, по-видимому, так же, как Энгельс. Например, когда Лео Хартман посетил в феврале 1880 г. Лондон как представитель «Народной воли», Маркс принял его очень тепло, проявил искреннее расположение и предложил лю­бую посильную помощь^[205].

В период между маем и июлем 1880 г. Хартман написал в письме Н. Морозову, что Маркс читает «Программу», которую Морозов послал ему, что Маркс критически относится к группе «Черный передел» и поддерживает программу «русских террори­стов» и что, несмотря на симпатию к террористам, Маркс не же­лает писать для их публикаций, так как находит их программу отличной от социалистов^[206]. Мы не можем, однако, спешно за­ключить из этих наблюдений Хартмана, что такова в действи­тельности была окончательная позиция Маркса, занятая им по отношению к «Народной воле».

В ноябре того же года Маркс получил письмо от «Исполни­тельного комитета российской социально-революционной пар­тии» и программу, подготовленную «Народной волей» для своих членов из числа рабочего класса^[207]. То, что Маркс прочел эту про­грамму рабочих членов партии «Народная воля» и прочел внима­тельно, подчеркивая те или иные места, показывает, как серьезно он к ней отнесся. С этого момента он перестал называть эту пар­тию «террористами». С другой стороны, его отношение к членам «Черного передела», нашедшим убежище в Женеве, стало еще более отрицательным. Маркс писал о них: «Эти господа против всякой революционно-политической деятельности. Россия долж­на одним махом перескочить в анархистско-коммунистически- атеистический рай! Пока же они подготовляют этот прыжок нудным

доктринерством, так называемые принципы которого вошли в обиход с легкой руки покойного Бакунина»^[208].

Между тем в изучении русского вопроса Маркс продвинулся еще на шаг дальше. Осенью 1879 г. он прочел новую книгу М.М. Ковалевского «Общинное землевладение: причины, ход и последствия его разложения» (часть 1 - Москва, 1879) и оставил подробный конспект ее^[209]. Сравнивая эти его записи с оригина­лом, нетрудно заметить, что возмущение Ковалевского по поводу земельной политики колонизаторов, ускорившей распад общин­ного землевладения, было особо подчеркнуто Марксом. Взять, к примеру, следующую пару отрывков.

Ковалевский: «Ссылаясь на их [британских чиновников в Ин­дии] свидетельства, английские публицисты спокойно относятся к упадку этих в их глазах устаревших общественных форм; если кто из них подчас и высказывает сожаление по поводу их быст­рого исчезновения, то лишь по соображениям научного характе­ра. .. Никому не приходит в голову, что виновником распадения общинного землевладения должна быть признана прежде всего английская земельная политика.. ,»^[210].

Маркс: «Англо-индийские чиновники, а, опираясь на них, и публицисты вроде сэра Г. Мейна и т. п., изображают упадок об­щинной собственности в Пенджабе только как результат эконо­мического прогресса - несмотря на любовное отношение англи­чан к архаическим формам - тогда как англичане сами являются главными (активными) виновниками этого упадка...» (выделено Марксом)^[211].

Примерно в одно время с книгой Ковалевского Маркс прочел статью Н.О. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» и подробно ее законспектировал^[212]. Возможно, из этой статьи он надеялся узнать что-то о потенциальных способностях русского крестьянства. Из других русских книг, прочитанных Марксом в это же время, важ­

ность представляет «Сборник материалов для изучения сельской поземельной общины. Том 1», выпущенный в 1880 г. совместно Вольным экономическим и Русским географическим обществом. В нем внимание Маркса привлекла статья П.П. Семенова, кон­спект которой он оставил. На эти записи не раз ссылались совет­ские исследователи, поскольку в них, комментируя факт соци­альной дифференциации крестьянских хозяйств, Маркс заметил: «Хорош результат общинного владения землей!»^[213]. Однако более важной в статье Семенова является та ее часть, которая не вошла в конспект Маркса - та, где он пишет об общинном пользовании землей^[214]. Семенов отмечает, что в большинстве случаев русские крестьяне практикуют совместное использование луговых угодий и поровну распределяют между собой укос. О том, что этот факт произвел на Маркса глубокое впечатление, можно судить по его письму В. Засулич.

Окончательному формированию теоретических воззрений Маркса на капитализм в России способствовала в этот период дискуссия с Даниельсоном: свое знаменитое письмо от 10 апреля 1879 г. Маркс написал в ответ на длинное письмо Даниельсона (датированное 17 февраля 1879 г.), в котором тот писал, что кре­стьяне, придавленные бременем налогов, вынуждены продавать запасы зерна, необходимые для их собственного пропитания, и что железные дороги и банки ускоряют этот процесс и тем самым способствуют еще большему обнищанию крестьян^[215]. В ответном письме Маркс развил это утверждение Даниельсона о негативном воздействии железных дорог и, обобщив, представил как явление, свойственное повсеместно развитию капитализма в отсталых странах^[216]. Отсюда мы можем заключить, что Маркс начал вычле­нять структуру, присущую только отсталому капитализму.

Вдохновленный поддержкой Маркса, Даниельсон впоследст­вии развил свою идею в статью «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства» и опубликовал ее в октябрьском вы­пуске журнала «Слово» за 1880 год. Маркс в целом оценил эту статью очень высоко, хотя и не был вполне согласен с оценкой, данной Даниельсоном отмене крепостного права, и с его тезисом

об абсолютном кризисе капитализма в России^[217]. Так что справед­ливо будет сказать, что Маркс был многим обязан Даниельсону.

Что касается обстоятельств написания письма Засулич Марксу от 16 февраля 1881 г., в котором она спрашивала его мнение от­носительно судьбы русской крестьянской общины, то на этот счет имеется свидетельство Л. Дейча. Согласно ему, в их эмиг­рантской группе в свое время возник спор вокруг статьи В.П. Во­ронцова, опубликованной в «Отечественных записках» то ли в конце 1880 г., то ли в начале 1881 г., где утверждалось, что для развития капитализма в России нет почвы, и было решено, что Засулич напишет Марксу и спросит его мнение по этому пово­ду^[218] . Это воспоминание Дейча расходится с тем, что пишет сама Засулич в письме Марксу от 16 февраля, где она спрашивает Маркса, что он думает по поводу утверждения, часто высказы­ваемого людьми, которые называют себя учениками Маркса, о том, что крестьянская община является «архаической формой», обреченной на гибель^[219]. Если искать какой-то смысл в мемуарном свидетельстве Дейча, то лишь предположив, что спор в его груп­пе вышел не по поводу статьи Воронцова, а по поводу статьи Да­ниельсона, которая как раз незадолго до того была опубликована и вызвала широкий резонанс. Так что я думаю, что группа Дейча обсуждала тезис Даниельсона о том, что «капиталистический по­ток» уже накрыл Россию и ведет к гибели общинного землеполь­зования^[220]. Учитывая, что в 1890-е годы позиции Даниельсона и Воронцова мало чем различались, нет ничего удивительного в том, что Дейч мог их спутать. Кроме того, в ту пору Даниельсон был известен как ученик Маркса: в своей работе он его обильно цитирует.

По поводу письма Засулич Марксу важно также отметить, что в нем она не только спрашивала мнение Маркса, но и просила из­ложить его так, чтобы они могли опубликовать его от имени сво­ей группы «Черный передел».

Маркс получил это письмо 18 или 19 февраля 1881 г. 19 фев­раля он как раз закончил читать статью Даниельсона и собирался написать ему о своем впечатлении, а чуть позже, 22 февраля, на­

писал ответ Фердинанду Домела Ньювенгейсу из Голландии, ко­торому не мог ответить полтора месяца.

Только написав эти письма, Маркс принялся за ответ Засулич. Возможно, поскольку его симпатии были на стороне партии «На­родная воля», ему не очень хотелось отвечать чернопередельцам, к которым он относился без особого почтения. Но он чувствовал себя обязанным прямо и недвусмысленно ответить на упреки в том, что его ученики распространяют тезис о неизбежном распа­де крестьянской общины.

Нет никаких оснований сомневаться, что так называемый чет­вертый набросок письма Маркса Засулич был написан последним из четырех. Но предыдущие три были написаны не в том поряд­ке, в каком их пронумеровал Рязанов, а сначала № 2, затем № 1 и № 3. Японский исследователь Шизума Хинада тщательно про­анализировал все четыре наброска^[221], и я полностью согласен с его выводом. Тот факт, что термин «земледельческая община» {commune agricole), который отсутствует в наброске № 2, в на­броске № 1 внезапно появляется в середине, а в наброске № 3 встречается с самого начала, позволяет нам думать, что они были написаны в указанном выше порядке.

Начать с того, что в наброске № 2 Маркс сначала заявляет, что его рассуждения о первоначальном накоплении в «Капитале» не применимы к России. Затем он обращает внимание на следующие вещи: «историческая среда», которая определяет судьбу кресть­янской общины; место, которое русская община занимает в исто­рической цепи «архаических общественных формаций»; дуализм, присущий внутреннему устройству русской общины; альтерна­тивные пути развития. В заключение он пишет об опасностях, уг­рожающих русской общине в настоящий момент. Хотя в этом на­броске Маркс касается всех аспектов проблемы, его мысль по данному вопросу еще не созрела.

Набросок № 1, который был написан следующим, не отлича­ется гладкостью стиля; перо Маркса явно спотыкалось и хромало, когда он писал его. Однако мысль его развивается более четко и последовательно, чем в наброске № 2. Уделив внимание двум главным чертам земледельческой общины - коллективизму и ин­дивидуализму - Маркс заявляет, что этот «дуализм» может стать источником разложения общины, но в то же время допускает, что

фактор коллективизма в ней одержит верх над фактором частной собственности. Каким из двух альтернативных путей она пойдет, зависит полностью от «исторической среды, в которой она нахо­дится». В этом общем ключе Маркс рассматривает и русскую общину. Его позиция сводится к следующему:

1) В России крестьянская община сохранилось в националь­ном масштабе.

2) Главные черты русской общины: (а) общинная собствен­ность на землю создает естественный базис для коллективного производства и коллективного присвоения продуктов труда; (б) привычка русских крестьян к артельным отношениям может существенно облегчить переход от индивидуально-надельного земледелия к коллективному и (в) практика совместного исполь­зования лугов дает русским крестьянам опыт коллективного спо­соба производства.

3) «Историческая среда»: (а) переход от обработки индивиду­альных наделов к коллективному земледелию жизненно важен для спасения русского сельского хозяйства от кризиса, но мате­риальные условия такого перехода уже имеются в форме техно­логических достижений капиталистической системы; (б) «рус­ское общество» (то есть, образованные привилегированные слои общества), которое так долго существовало за счет русской об­щины, должно предоставить ей необходимые авансы для внедре­ния механической обработки земли и (в) развитие общины в этом направлении соответствует требованиям текущего исторического процесса, что подтверждают «роковые кризисы», сотрясающие капиталистическую систему в Европе и Америке^[222].

Нет никаких упоминаний о пролетарской революции в Запад­ной Европе. Вся аргументация Маркса, как и раньше, явно вы­строена в духе концепции Чернышевского. Однако в том, что ка­сается его понимания роли развитого Запада как условия для русской революции, то оно существенно изменилось: если рань­ше таким условием он считал победоносную пролетарскую рево­люцию в Западной Европе и материальную помощь, которую она окажет русской революции, то теперь он видел главное условие в технологических достижениях капитализма и кризисах капитали­стического производства.

Еще один важный пункт наброска № 1 касается недостатка, который Маркс обнаружил в русской крестьянской общине и ко­

торый он обозначил как «локализованный микрокосм». Впервые Маркс пишет здесь о том, что для того чтобы устранить этот не­достаток, нужно отменить волость, учреждение правительствен­ное, и поставить на его место «собрание избранных самими общинами крестьян, являющееся экономическим и администра­тивным органом их интересов»^[223]. Это и есть предложение, сде­ланное Марксом по вопросу о политике, которую должны прово­дить сверху революционные силы. Помещенное в перспективу последующих событий в России - от революции 1905 г., когда крестьяне начали объединяться на базе общины и вступать в столкновение с волостным руководством, до революции 1917 г., когда они сбрасывали волостных начальников и создавали свои крестьянские волостные комитеты - это предложение Маркса выглядит максимально приближенным к социальным реали­ям. В другом месте этого наброска Маркс еще раз обращается к этому вопросу и пишет, что такая черта сельской общины как «локализованный микрокосм» может быть уничтожена только в «общем восстании», но впоследствии вымарывает этот абзац^[224]. Позже в наброске № 3, однако, он решает восстановить этот бо­лее динамичный вариант развития событий и опустить более ста­тичный, с волостными комитетами^[225]. Тем самым Маркс подчер­кивал способность крестьян в нужный момент самостоятельно изменить свою жизнь.

Марксов анализ реалий русской крестьянской общины и «тра­гедий», причиняющих ей боль^[226], опирается на анализ Ковалев­ского, когда подчеркивает факт, что с самого дня освобождения крестьян государство своей политикой угнетения и эксплуатации способствует усугублению конфликта интересов внутри общины и развитию элементов разложения. Маркс также опирается на Даниельсона, когда утверждает, что государство способствует обогащению нового капиталистического паразита, который выса­сывает и без того оскудевшую кровь из «сельской общины».

Завершает этот набросок Маркс утверждением, что вопреки попыткам тех, кто ищет выход из кризиса в разрушении общины и введении нового метода эксплуатации, спасти русскую общину возможно, и сделать это может только русская революция.

Маркс пишет: «Если революция произойдет в надлежащее время, если она сосредоточит все свои силы, [если интеллигент­ная часть русского общества] [сосредоточит все живые силы страны], чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского обще­ства, элементом превосходства над странами, порабощенными капиталистическим строем» (слова в квадратных скобках Маркс затем вычеркнул)^[227].

То есть, Маркс предвидит, что если в России и произойдет по­бедоносная революция, которая приведет к обновлению русской жизни на основе крестьянской общины, за ней не последуют не­медленно революции в других странах Европы, Видимо, это было следствием пессимистического взгляда на шансы революции в Германии, который возник у Маркса после принятия исключи­тельного закона против социалистов^[228].

Точка зрения, представленная Марксом в наброске № 1, есть вывод, к которому он пришел в результате изучения русского во­проса в 1870-х годах, а также воплощение надежды, которую он связывал с партией «Народная воля». Разумеется, он не пишет о том, как будет выглядеть процесс возрождения русского общест­ва на основе сельской общины. Он, как обычно, пытается взгля­нуть в лицо реальности, соединив «научный взгляд» с «мечтой» (Traum). В письме Ньювенгейсу от 22 февраля 1881 г. он писал:

«Но имел ли какой-нибудь француз XVIII века заранее, a priori, хотя бы малейшее представление о том, каким образом осущест­вятся требования французской буржуазии? Доктринерское, неиз­бежно фантастическое предвосхищение программы действий бу­дущей революции только отвлекает от борьбы сегодняшнего дня. Фантазия о близкой гибели мира воодушевляла древних христиан в их борьбе против Римской империи и давала им уверенность в победе»^[229].

Вернемся теперь к наброску № 3. Надеясь завершить письмо Засулич, изложив более упорядоченно тезисы из наброска № 1, Маркс начал третий набросок с замечания, что он не имеет воз­можности рассмотреть вопрос более обстоятельно. «Но краткого

изложения, которое я имею честь Вам послать, будет, надеюсь, достаточно, чтобы рассеять всякое недоразумение по поводу мо­ей якобы теории». Однако, дойдя до рассуждений об «истори­ческой среде», Маркс резко обрывает письмо на середине. Это выглядит странно. Я уверен, что все дело в политике. По тем или иным причинам Маркс, видимо, думал, что будучи сторонником «Народной воли» он не должен предоставлять другой организа­ции, «Черному переделу», столь важное собственное заявление с правом публикации от своего имени. Я делаю такой вывод на ос­нове содержания четвертого, последнего наброска письма Маркса Засулич.

Маркс начинает этот набросок с извинения за задержку ответа в связи с нервной болезнью, от которой страдает последние де­сять лет. Далее он пишет: «Сожалею, что не могу дать Вам при­годный для опубликования краткий ответ на вопрос, с которым Вы мне сделали честь обратиться ко мне. Несколько месяцев то­му назад я уже обещал петербургскому Комитету работу на ту же тему»^[230][231]. Но если бы это было так, Маркс мог с самого начала так ответить и не утруждать себя написанием четырех черновых на­бросков. Никаких подтверждений со стороны самой «Народной воли» и ее союзников насчет того, что ее исполком обращался с такой просьбой к Марксу, не существует. Согласно «Хронике жизни Маркса», опубликованной Институтом Маркса-Энгельса- Ленина в Советском Союзе, с подобной просьбой к Марксу обра­тился Н. Морозов, который навестил его в конце 1880 года^[232]. В это, однако, трудно поверить, поскольку ни в одной из двух мемуарных статей Морозова (одна была опубликована до изда­ния «Хроники», другая после), нет упоминания о подобной просьбе^[233]. Я полагаю, что Маркс сослался на несуществующее обещание, чтобы подчеркнуть свою политическую привержен­ность партии «Народная воля» и объяснить отказ предоставить рукопись на заданную тему «Черному переделу».

После такого отказа Маркс пишет, что нескольких строк будет достаточно, чтобы прояснить недоразумения насчет его теории, и

излагает суть своих соображений. Письмо, которое в итоге было послано, примерно в два раза превосходило по объему четвертый набросок. В нем Маркс указал, что данный им в «Капитале» ана­лиз процесса первоначального накопления не применим к Рос­сии, и завершил утверждением, что для того чтобы община была «точкой опоры общественного возрождения России», необходи­мо «прежде всего устранить тлетворные влияния, которые теснят ее со всех сторон, а затем обеспечить ей условия самостоятельно­го развития»^[234]. Этот вывод представляет в наиболее сжатом виде итог теоретических размышлений Маркса из наброска № 1.

V

Маркс и Энгельс были сильно возбуждены успехом покушения на царя Александра II. Они думали, что этот акт «в конце концов должен будет неизбежно привести, быть может после длительной и жестокой борьбы, к созданию российской Коммуны»^[235]. В кон­це марта 1881 г. Энгельс писал в письме А. Бебелю: «Приближая всеобщий кризис, назревает давно предсказанное революционное положение во всем мире...»^[236]. А Маркс в это же время пытался упорядочить свои идеи по поводу освобождения крестьян в Рос­сии. 11 апреля в письме, адресованном дочери Женни Лонге, он восхищался поведением в суде А. Желябова и С. Перовской: «Это действительно дельные люди, без мелодраматической позы, простые, деловые, героические. Фразерство и дело - непримири­мые противоположности». В этом же письме он также упомянул письмо, которое исполнительный комитет «Народной воли» по­слал Александру III с замечанием: Петербургский комитет «вы­пускает манифесты, написанные в исключительно “сдержанном тоне”»^[237].

Вопреки ожиданиям Маркса, убийство Александра II не при­вело ни к уступкам русскому обществу со стороны власти, ни к народным волнениям, за исключением волны еврейских погро­мов на юге страны. К концу 1881 г. Маркс пребывал на грани ис­

тощения, умственного и физического: 2 декабря умерла его лю­бимая жена, и сам он был прикован к постели. Чтобы сменить об­становку, на несколько дней он уехал в Вентнор. Оттуда он никак не реагировал на то, что сообщал ему Энгельс о политической обстановке в России, словно его это больше не интересовало.

Вернувшись 16 января 1882 г. в Лондон, Маркс нашел письмо от П. Лаврова, в котором тот просил его и Энгельса написать но­вое предисловие к русскому изданию «Манифеста коммунисти­ческой партии», которое готовилось к печати^[238]. Маркс решил не отказывать в просьбе.

Рукопись предисловия, помеченная «Лондон, 21 января 1881 г.», была написана полностью Энгельсом, а Маркс сделал лишь одну маленькую поправку и поставил свою подпись^[239][240]. Ввиду того что рукопись, которую мы имеем сегодня, ближе к концу содержит абзац, который был сначала написан, затем вы­черкнут, затем написан заново, невозможно считать ее чистовым вариантом, списанным Энгельсом с какой-то другой рукописи. Поэтому логически можно предположить, что Маркс, будучи не в духе, попросил Энгельса написать текст, а когда он был готов, поставил свою подпись под ним, не внеся никаких существенных исправлений. То, что Маркс не был полностью удовлетворен тек­стом «Предисловия», можно догадаться из письма, которое он послал Лаврову вместе с рукописью: «поскольку эти строки предназначены для перевода на русский язык, то стилистически они не так отделаны, как это необходимо было бы для опублико- 109

вания их на немецком языке...» .

Вот что говорилось в этом знаменитом предисловии к русско­му изданию «Манифеста» о судьбах русской общины: «Единст­венно возможный в настоящее время ответ на этот вопрос заклю­чается в следующем. Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они до­полнят друг друга, то современная русская общинная собствен­ность на землю может явиться исходным пунктом коммунисти­ческого развития»^[241].

Предложенная здесь перспектива отличается от той, что наме­тил Маркс в письме Засулич и набросках к нему, тем, что посту­

лирует в качестве условия русского возрождения дополняющий фактор в виде пролетарской революции на Западе. Энгельс про­должал твердо верить в то, что русская революция, начавшись, будет немедленно подхвачена в Германии. Месяцем позже, 22 февраля, он писал Бернштейну: «В Германии у нас сейчас такая ситуация, которая с возрастающей быстротой приближает рево­люцию и вскоре должна выдвинуть нашу партию на первый план... Единственное, чего нам не хватает, это своевременного толчка извне. Таким толчком послужит положение в России, в которой начало революции - теперь уже только вопрос меся­цев»^{1 11}.

Таким образом, и по содержанию рукописи можно сказать, что «Предисловие», под которым стоят совместные подписи Маркса и Энгельса, выражает в большей степени мнение Энгель­са, чем Маркса.

Известно, что Маркс прочитал в 1882 году книгу В. Воронцо­ва «Судьбы капитализма в России»^[242][243]. 14 декабря того же года он написал дочери Лауре Лафарг:

«Некоторые из недавно опубликованных русских изданий, от­печатанных на Святой Руси, а не за границей, свидетельствует о быстром распространении моих теорий в этой стране. Нигде мой успех не мог бы быть для меня более приятен; он дает мне удов­летворение в том, что я наношу удар державе, которая наряду с Англией является подлинным оплотом старого общества»^[244].

Маркс не говорит здесь о русской революции. Он лишь видит утешение в том, что его теории находят благодарный отклик и помогают разрушить реакционную державу. Через три месяца, 17 марта 1883 г., Маркса не стало.