Дикие животные

Общеизвестно, что охота предшествует скотоводству и что различные реми­нисценции первой бьпуют на любой стадии развития второго. Материалы поселения у Каменной Могилы показали, что по крайней мере в этом районе Юго-Восточной Европы ужесархаическогонеолитадойядомашнихживотныхвхозяйствезначительно преобладала наддикими и с VTI по начало ΓVtmc.дон.

Наиболее распостранёнными, важнейшими объектами’охоты народов Евразии издревле были различные породы оленей и ланей. Это обеспечило повсеместное и длительное их почитание—вплоть досовременности. Нет надобности останавливаться на этом достаточно очевидном вопросе; ограничимся напоминанием выше­рассмотренных памятников, дополнив их новыми данными.

Захоронения туши и головы оленей в к. 3 и к. 13 в долине р. Салгир возле Симферополя относятся, вероятно, кпредьямному времени. Предположение А. А. Ще­цинского отом, что «жертвоприношение оленя покойнику, возможно, символизирует обращение последнего в своегородовогототема» лишено фактических оснований, зато замечание о сочетании оленей с солярной символикой подтверждается наличием кольцевых рвов и кромлехов [1007, с. 68—71]. Особенно показателен разомкнутый с северо-востока и юго-запада (в направлении восходов летнего и закатов зимнего солнцестояний) кромлех к. 13, две половины которого сооружены из светлого извест­няка и тёмного диорита.

восток-запад «ограбленной» могилес Х-образио оформленным дном, северо-восточнее которой — над рогами обращённого к могиле оленя — устроен был бофр овальных (яйцевидных?) очертаний. Олени здесь, таким образом, отражают не столько пищевые потребности общества, сколько календарный цикл, что гораздо более присуще не присваивающему (охотничьему), а производящему (скотоводческому) хозяйству. Эти памятники хорошо иллюстрируют сказанное выше об охотничьих реминисценциях в последующих, более высокихукладах. Тем более, что соответствия комплексу жертво- приношнийвк. Зик. 13обнаруживаютсяввысокоразвитых земледельческих культурах начала Ill тыс. до н. э.

Так, всвятилище-полуземлянке закавказского посоленияКвацхелеби скелет оленя был найден у круглого жертвенного очагасХ-образно оформленной поверхностью; 12 бофров со следами жертвоприношений вдоль стены у очага указывают на связь святилища с почитанием годового цикла [411, с. 73—74]. Это же отчётливо выражено нахрамовых печатях Северной Месопотамии [1040, фиг.625,634,1412и др.], накоторых представлена пара оленей пред вместилищем с Х-образным знаком (потустороннего Солнца?); контуры оленей дополнены лунками (наверное, звёздами), и 3 наибольших да ещё и спаренных лунки над рогами переднего живопюго вполне сопоставимы с бофром над рогами оленя перед Х-образной «ограбленной» (скорее—культовой) ямой к. 3. В качестве связующего звена между захоронениями оленей в долине Салгира и их восточными, указанными выше аналогами, можно рассматривать кенотафное среднестоговскоеили раннеямное п. I к. I у с. Терпенье возле Каменной Могилы (где, кстати, имеются похожие изображения [678, рис. 28,38]). «Схематическое изображение животного» настеле перекрытия п. I [498, с. 74—75, рис. 6:4] вполне сопоставимо с указанными выше месопотамскими, а наконечник дротика в яме под перекрытием (предназначенный, очевидно, для «поражения Небесного Оленя» с целью воздействия на годовой цикл, погодные условия и б.

Рога и др. кости оленя изредка использовались в обряде и более поздних захоронений ямной культуры [1032, с. 31, 190]. К этому времени (примерно к XXV-XXIV вв. до н. э.) относится изображение оленя на месопотамской печати из майкопского захоронения у Красногвардейски [707, с. 251, рис. 73—74].

Последующее почитаниеоленяособенновыраженовмэтериалахкавказскогоареала. Изображения,кости, этой скелеты оленей обнаруживаются в культовых местах поселений [4II, с. 73—74,165], вп. 28 Нальчикского могильника найдено дважезлаиз обрубков рогов [380,c. 7б, 91],aβκ. Іусел. Цнори оленьи роганаходйлисьу подпиравшего перскрьггиесталба и связывались, очевидно, с вершиной—небом мирового древа или оси мироздания [ 198, с. 22—23,35—36]. Этот случай вносит определённую ясность в семантику булавок- амулетов из оленьего рога, на чём остановимся ниже.

Начиная сосредаестоговского времени, оленьи костивмогилах Азово-Черноморских степей встречаются почти исключительно в виде различных поделок. Вплоть до срубного времени использовалисытодвески из зубов,которые,каки зубымныхсуществ, могли связываться с идеями оберегания, воспроизводства, перерождения [405, с. 225,229; 854, с. 43—44]. Довольно очевидно это на примере трёх подвесок-зубов из вотдоватакомйнпго п. 13 к. 1—11, где они не только символизировали сезоны года, но и были включены в сюжет «спадания пут» с рук стрелодела-лучника, поражающего в

определенную дату небеса; здесь они соприкасались с образами Аполлона и Артемиды [9791- Заметно менялось применение оленьих рогов. Всредаестаговскоевремяизяих изготавливались преимущественно молоты-клевцыдля конного боя, атакженавершия жезлов — и тоже в виде птичьих клювов [624, с. 22—27; 715, с. 66—68; 759, с. 72—76]. В ямное время распространились булавки-амулеты, в сложной семантике которых помимооленьегорогапроступаютпризнаки мировогодрева,повозки, быкаидр. [301; 324,с. 39,41 ;712[. Вкатакомбноевремяоленьирогавстречаютсячащевсеговинвентаре мастеров [731, с.

Названные категории инвентаря будут рассмотрены ниже. Но уже здесь следует обратить внимание на схождение в них образов оленя — птицы — коня, оленя — быка — повозки и др.; вполне очевидна здесь связь оленя с миром небес. Нельзя пройти и мимо того обстоятельства, что в скипетрах и амулетах едва ли ни выразительней, чем в любой иной категории погребального инвентаря выразились таманские культы, и кости оленя выступают здесь наиболее наглядным звеном, связующим шаманизм различных народов Евразии. Вэтихкультэхсохранялисьоченьархаические, нисходящие в каменный век представления о Небесном Олене (Оленях, Оленихе, Лосе и т. п., под которыми подразумевалисьсочетаниевьщеленныхпозжесозвездий Кассиопеи, Персея, Возни чего и др.), преследуемом Охотник ом или Охотниками (Орионом, Стрельцом— Скорпионом, Близнецами) всопровожденииБольшогоиМалогоПса[1024[. Впоследствии Олень порой заменялся Тельцом, Охотник — Вепрем, Псы — Волками; подобные семантические замены производились и над земными животными, однако олени, лошади связывались обычное небесным, а волки, собаки, кабаны—с потусторонним миром [656, с. 111, 151—153, 199 и др.I-

В археологии Юго-Восточной Европы истоки дуализма небесных оленей и потусторонних кабанов отчётливее всего представлены, пожалуй, в культовых захоронениях тех и других, осуществлявшихся в буго-днестровской культуре. В: Н. Даниленко счёл их свидетельствами «посева» в землю остатков тех самых животных, которые составляли основу охотничьей добычи» уже перешедших к скотоводству и земледелию племён неолита [189, с. 221—222]. Судя по изображе­ниям на керамике и стелах позднего Триполья, здесь бытовали астрально­зооморфные сюжеты о сочетании-замещении оленей быками [479, табл. LXXI V;20; LXXXVII:7], преследовании собаками вепря ∙[479, табл. LXXXkl], а также оленя [479, табл. LXXXIIz9-10]. В этой традиции были выполнены петроглифы в «Гроте быка» Каменной Могилы и кромлеха I Великоалексавдровского кургана вокруг куро- араксского л.

Как было указано выше, истоки мифологических соответствий этим (особенно второй) композициям обнаруживаются в шумерском цикле о Думузи и Инанне оередины Ill тыс. до н. э., а также в их приемниках античного времени — Адонисе и Астарте, Аттисе и Кибеле [854, с. 316—331]. Более тесные соответствия зодиакальной сцене (Телец, шествующий за Большим и Малым Псом, изгоняющими Вепря- Стрельца) л'rτr*r.'.-Xkc-JHJt₄.мкЩ'- кургана обнаруживаются в мифах, оформление которых относится исследователями к послещумерскому времени. Так, в хеттском «Гимне Солнцу» оно вершит «суд над собакой и свиньёй; и суд над домашними животными» (Juppala-‘крупный рогатый скот’) [133, с. 471J- В греческой мифологии

связи со всем комплексом трёх вышеназванных видов животных особенно выражены у Аполлона [447, с. 280—283,358,506J, причём особая приверженность волкам наряду с эпитетом «волкоубийца» позволяет сопоставитьегос образом колдуна из «Грота быка» [678, с. 46; 966, рис. 3:2а; 16а]. Следует также учесть характерное для русских бьшин сочетание образов солнцеподобного тура («Яр-тура»), вепря и «лютого зверя» [267, с. 170]. Притиволоставление быков и вепрей, пастухови охотников, а также связь их всех с потусторонним миром характерна и для кельтской мифологии [994, с. 635]. Исхода из реалий I кромлеха Великоалександровского кургана, можно полагать, что в основу таких мифов закладывалась зодиакальная ситуация, которая примерное 4400 г. по 1700 г. до н. э. приурочивалась к летнему солнцестоянию, затем сдвинулась к маю, а после 20 г. н. э. — к апрелю [909, табл. 1; 915, табл. 1].

Скелеты кабанов в погребальных комплексах мне неизвестны. Но на рубеже неолита-энеолита погребаемьіх стали наделять изделиями из кабаньих клыков, которыми обычно обшивали одежду. Распространившись в Мариупольском и подобных ему грунтовых могильниках, они перешли затем и в древнейшие подкурганные захороненияпостмариупольского и нижнє михайловского тип ов.

Учитывая семантическое схождения образов вепря и волка (что особенно характерно длягерманской мифологии [133, с. 516], чтоотразилосьтакжевкомпозиции на I кромлехе Великоалександровского кургана и др.), можно предполагать, что на протяжении ямного Бремени всредестепных скотоводов произошла некоторая замена пластин из кабаньих клыков клыками собаки и волка, на которых остановимся ниже.

Помимо волка и собаки, из малосъедобных животных в курганах представлена также лиса. Подвески изеёзубоврансеподобныхподаесокиззубовродствснных видов

распространилисьвусатовскойкулыгуре[606,с. 101]. В ямных и катакомбных могилах изредка встречаются Зубы й челюсти этого животного [279, с. 24; 341, с. 39^-40; 719, с. 15,17], авсрубном к. 11 у с. Кайбел (Среднее Заволжье) обнаружены захоронения собаки и лисы [490, с. 90]. Последняя, по мнению В. Н. Даниленко, изображена в «Северном гроте» Каменной Могилы [191, с. 63]—наряду с безголовой фигурой аратго- шумерскогоо творца вселенной Энлиля и символами потустороннего мира [975, с. 179-184; 54, с. 30—35; 297, с. 32—33]. Присутствие здесь указанногоизображения можно объяснить, исходя из шумерского мифа о ‘Владычице лесистой горы’ Нинхурсаг — «матери всех богов и детей», считавшей вместе с ‘Владыкой потустороннего мира’ и «хранителем сущностей» Энки на блаженном острове посреди изначального хаоса. Когда Нинхурсаг покинула Энки, мир стал чахнуть—и возродился только л ишь потому, что лиса отыскала и уговорила богиню вернуться [52]. Этот миф и его пресонажи близки парам Нинлиль—Энлильи Инанна —Думузи (Энки) [54]. В современной этнографии исследуемой территории его реминисценции вполне очевидно в образах грузинских Наны и Тулспиа-мелиа (-’лиса’), которых мы уже касались в предыдущей главе [60 с. 85—97; др.]. Не исключено, что последняя пара представлена в обряде основного женского п. 1и соединённогоснимтраншеей («лисьей норой Тулепиа-мелиа»?) детского п. 2 к. 40 у ст. Устъ-Джегутинская (Верхнее Прикубанье): у правой кисти первого погребённого найдена бронзовая подвеска в виде украшенного хтоническими змеями «уплощенного изогнутого стержнясголовкой какого-то хищника с торчащим ушком» и 2 просверленных лисьих клыка, ау головы второго—рядом с пятном охрыиугольями, поверх горшочка с ёлочной орнаментацией — 12 астрагалов мелких рогатых животных и 4x2 просверленных половинок нижних челюстей лисиц [542, с. 78—79].

Грузинскому Тупепиа-мелиародственхепскийТелепнн (ус)—‘Далекосветящий* [60, с. 97; 261; 834, с. 65]. Мы уже обратили внимание на это родство в предыдущей главе, причём в связи со спецификой погребального обрядаусатовской культуры (где, как указано выше, появились и максимально распространились подвески из лисьих зубов, предварив распространение подобных из собачьих и волчьих клыков в ямной культуре). Телепин, правда, тесно связан не с лисой, ас пчелой, которая, помазав ему глаза и руки воском, помогла вернуться на землю из подземелья [1063, с. 85—87]. Семантическое сходство лисы и пчелы основано здесь, очевидно, на «солнечном» цвете шкуры первой и воска (мёда) второй; этот цвет призван был, несомненно, разогнать мракпотустороннсго мира, что составляло, в частности, ^основной кругтем арийского мистицизма» ]229, с. 14]. Сходный миф обнаруживаете» и у греков. Псевдоэратосфен рассказал отом, как охранявший Евроопу пёс был взят «на охоту за лисицей, окоторой было пророчество, что никому еёнельзяубить. Не зная,чтотут поделать, Зевс обратил лисицу в камень, а пса вознёс к звёздам, признав его достойным этого « [447, с. 197].

Довольно часты в могилах находки костей различных птиц и яиц. Определяются они, к сожалению, редко, но все же для ямного и катакомбного времени установлено использование костей дроф и хищных птиц [320, с. 59-60; 422, с. 26—27; 862, с. 14]. Последниемогли воплощать потусторонних Супарну или Гаруду, которые представлялись в виде орлов [168; 808]. Вполне вероятно, что к виду орлиных принадлежала «крупная птица», которую распростёрли поверхпарыпокойников в основном позднеямномп. 10 к. 54 у Новосельской переправычерез Нижний Дунай. Её характерные для арийского Супарны связи с Солнцем и священным напитком Сомой проявились в следующем однокультурном п. і этого же кургана, где найдена 20+1 бусина (символ «солнечного

года» [711 с. 145,146]) из костей птицыи обсидиана, а также сосуд [745, с. 22]. Особый интерес представляет кенотаф 32 полтавкинской культуры из к. 8 Калиновского могильника на Нижней Волге [941, с. 349, 352, 413]. Можно полагать, что 7 густо окрашенных охрой костей 1 белого и 3 серых гусей, а также 2 лебедя, помещенные в северо-восточный угол овальной (яйцевидной?) могилы, символизировали >а»4гупвшмае—шлшрммххс» весенне-летнего полугодия. Найденная здесь же че­люсть барана или козла могла воплощать «знатока счастливых путей Пушана», а бронзовое шило и точильный камень при нём — не только «стрекало Пушана», но и брасман, посредством которого следовало «пробить яйцо»—могилу и воздействовать нанебеса во имя наступления указанного полугодия. Это пре дпаложениеподаерждается посвященностью гуся индоарийскому Брахме; иранский же ‘Быстролетящий (гусь)’ Каршиптар не только принес благую весть в обитель праведников, но и стал жертвой, из членов которой были созданы основы мироздания [4301. В связи с образом Каршиптара следует вспомнить распространенные у славян и др. народов представления ©перевоплощении покойников в птиц, так или.иначе связанных с водной стихией ]640, с. 207—210; 681, с. 34—36, 376^-277]. C .ышаршхюгрсгоА^м комплексом в какой-то степени сопоставимо сочетание яиц и овцы в катакомбномкенотафе п. 8 к. 3 у с. Hobo- Подкряж (OpeAbCMO-CabQfc кос- междуречье), которое И. Ф. Ковалёва истолковывает вконтексте космогонической символики как «олицетворение начинающейся жизни» [320, с. 93—951- Семантику, сходную с выявленной в п. 32 к. 8, можно предполагать и втех случаях, когда овечьии птичьи кости сопровождаются не яйцами, араковинами [1010, с. 205—206]. Присутствие в могилах яиц заставляет вспомнить арийский миф об ‘ОшесуществГ Праджапати, вылупившимся из ‘Золотого зародыша* и создавшего затем изполовинокегоскорлупыземлюинебо[294,с. 119]. Впрочем, здесь могли отразиться также представления об Ивдре-’Яйце’, ‘Яйце смертного* Мартанде, породившем птицеподобных воскресителей мёртвых и проч. Ашвинов [ 1019, с. 72,198—200 и др.]. Многообразным, судя по различным следам обработки, стёртости и раскраски, было такженазначениептичьихкостей. Изготавливавшиеся из них трубочки, позаключению Л. Л. Галкина [131], могаииспользоватьсякакстимуляторыпри доении скота (крупного рогатого, в основном). Соответствующие сочетания костей [276, с. 139; 281, с. 79; 547, с. 21] могли символизировать в могиле «молочный источник», изобилие и один из аспектов воспроизводства бытия. Не исключена сопряжённость костей птицв могилах с хетіскими обычаями приносить небесных птиц в жертву подземным богам и сопровождать такими жертвоприношениями некоторые потребения [457, с. 132—133]. В этой связи можно привести две берестяные чаши с остатками птиц, поставленные на обожжённой коре поверх антропоморфных стел, перекрывших позднеямное п. 13 к. 3 ус. ШевченковоКилийскогор-на Одесской области. И. Л. Алексеева не без основания считает эти стелы «заменой богини Инанны (или других богинь с её функциями)» и воплощениемнекого мужского умирающегоивоскресаюшегобожества (Думузи?) [13, с. 48—491- Не исключено, что реминисценцией этого и подобных обрядов, а также вышеприведенных обычаев хеттов и представлений славян является легенда, приуроченная к курганам (быть может, как раз к птицеобразному к. 2 [957, с. 32]) у сёл Большая и Малая Белозерка на Запорожчине. Согласно этой легенде, в орлицу превратилась девушка-полонянка, которую татары пытались убить (принести в жертву) на вершине кургана, привязав к «каменной бабе» [874, с. 178—179].

Земноводные представленывпогребальном обряде, прежде всего, черепахами. В неолитеираннем энеолите,помимо употреблениявпишу и использования панцирей в качестве посуды [189, с. 178“ 179], они наделялись огромным сакральным значением, уподобляясь Праматери сущего и самой Вселенной [1058, с. 174—179]. У греков пережитки таких представлений проступают в мифе об Аполлоне, который в виде черепахи, а затем змия овладел Дриопой, после чего та превратилась в тополь, символ загробногоцарства [447, с. 40,373]. В древнейшем кеми-обинскомп. 7 Великоалексан­дровского кургана, окружённом Ii кромлехом антропоморфных очертаний (который обнаруживэетсходствособразом индоевропейской “Матери-Земли” Матар-Притхиви), панцирь черепахи был положен на левый локоть покойника [966, с. 7~8] в том направлении, в котором была устроена воронка с обрядом «сотворения мира» в следующем кеми-обинскомп. 3 к. Iy с. Староселье с индоиранским мифом опраматери Адити-’Земле’ (и др.) и её сыновьях [960, с. 49, 50, рис. 1, 2].Таким образом обнаруживается космогоническая сущность жг|г-»іиі:»»»чнени»черепахиБп. 7i Вторая достаточновьфазительнаянаходкапанцирячерепахиотноситсяужек-срубному времени и происходит из культовойворонки-бофра 1к. 56 Павловского могильника на Среднем Дону. На основании этого факта А. Т. Синюк [722, с. 95,173] справедливо ставит под сомнение утверждение некоторых исследователей, чточерепахабылавюточенавсостав арийских жертвоприношений лишь в Индии [95, с. 165]. К этому следует присовоку­пить, что наличие при черепахе уголъковв сочетании с расположенным рядом пустым бофром поменьше можно рассматривала контексте представлений о небеснойбадье, поднимаемой богами из потустороннего мира со всевозможными благами (воплощён­ными в данном случае в черепахе) и изливаемыми затем людям на землю [294, с. 156—162]. Очевидно также, что здесь, как и в случае с кеми-обинским п. 7, просле­живается отношение черепахи квдеесотворениямира. Соответствующие представления зафиксированы в древнеиндийском учении об аватаре — временном ‘нисхождении’ или перевоплощении божеств всмертныесущества. Облик черепахи принимал Праджапати, порождая на землесущесгва [ШБр VII.5.I.5], аВишну использовал её в качестве мутовки для пахтания праокеана с целью получения земной таерди [167].

В к. 56 было ещё 3 пары и 3 одиночных бофра, содержавшие в трёх случаях кости лошади, коровы или быка, какого-токрупногоживогного; показательно, чтоединственное в кургане п. 6 тоже сопровождалось пустой могилой-кенотафом, т. е. человек наряду с различными животными также рассматривался как жертвоприношение небесным богам во имя ниспослания благ на землю. Такое сосредоточение жертвоприношений различных существ вокру гпогребённого соответствует тому месту из «Гимна Пуруше» ]PB Х.90.8], гдеэтотлриносимый вжертву ‘Человек’ (сопоставимый с п. 6) использует извлечённое из него же «расплавленное жертвенное масло» для создания «животных, живушихввоздухе,влесу и в деревне» [670, с. 404]. В качестве непосредственного истока таких представлений можно указать на позднекатакомбное п. 19курганаус. Пелагеевка на р.Ингул [929, с. 87—89]. Голова покойника была окружена двумя керамическими сосудами (сопоставимые поднимаемой и опрокидываемой «небесной бадьёй») и чашей из человеческого черепа («небо Пуруши»), между которыми найдено: 24 клыка от 9-Ю собак, 1 астрагал и 5 нижних резцов быка, 1 молочный резец жеребёнка, 1 когтевая фаланга рыси, Зпозвонкакарпа, 1 тараннаякость овцы, а также 2 костяные проколки, 2 гальки, обломок каменного растиральника и кремневый отшеп. Здесь, как видим, представлены и дикие, и домашние животные, существа земные и водные; роль

небесных была отдана сосудам, один из которых был покрыт орнаментом в виде несущейсягтщи(«опрокидьіваемаяназ&млю бадья»), адругой «ертвсижгс

‘Человека’-Пуруши) уподоблен был, вероятно, небосводу.

Кости рыб встречаются редко, однако от мариупольского до срубного времени включительно [281, с. 16, 51, 53; 320, с. 60—61; 767, с. 16—17]. Еще в ямное время продолжали изготавливать бусы из рыбьих позвонков [330, с. 22], а в могилах катакомбного времени появились (встречаясь затем и в срубное время) рыбные блюда [100, с. 169, 181]. Такие находки характерны для особо богатого рыбой Северо- Восточного Приазовья. Следуеттакже учитывать, чтов примыкающей к этой области Каменной Могиле,атакженаКавказепочиталисьрыбообразныедемоны-вишапы[191, с. 63—67]. Не исключена их связь с представлениями о соответствующих воплогцениях- аватарах Вишну и Праджапати, который в образе рыбы спас от всемирного потопа первочеловека Ману [167, с. 25].

Гораздо выразительнее представлены иные обитатели водной, потусторонней стихии — моллюски. Истоки повсеместного использования их в культовых целях ел едуетискатькаквисконной хозяйственной значимости (продукгшпания, поделочный материал), тживпсихологическомвосприятии (олицетворение самозарождающейся в жидкости тверди, зародыша, двухчастности). Такие значения раковин получили широчайшее распространение [87; 1013]. Обратимся к специфике применения их в различных культурах Юго-Восточной Европы эпохи энеолитам бронзы.

Использование и почитание моллюсков особенно выражено в неолитических культурах собирателей, охотников и рыболовов. Эта традиция сохраняется и в начале энеолита ^— у создателей грунтовых могильников мариупольского типа, а затем и древнейших курганов. Интересна изобиловавшая раковинами Unio подкурганная площадкапостмариупольскогоп. 2к. 14ус. Виноградноенавысокомберетур. Молочной [661, с. 15^-16]; она была ограничена рвом, восточная и западная дуги которой напоминаютстворки огромной раковины. Не исключено, чтовебряде данного кургана отразились истоки месопотамского мифа о сотворении мира из двухстворчатой прараковины Тиамат, которую верховный бог Мардук [113, с. 61]:

Рассек её тушу, хитроумное создал.

Разрубил пополам её, словно ракушку. Взял половину — покрыл ею небо...

Иная семантика прослеживается в другом постмариупольском рве — вокруг п. 2 к. 94 у с. Терны Павлоградского р-на Днепропетровской обл. Он представлял собой разомкнутое кольцо, имеющее «определённоесходствососвернувшейся змеёй», между концами головы и хвоста которой разместили малый замкнутый круге культовой ямой посередине [335, с. 55—57, рис. 2:1]. В целомкомпозиция отвечает основной мифологеме индоарийской Ригведы: змий Вритра, стерегущий новогоднюю сокровищницу Валу [975, с. 133—137; 978, с. 90]. В связи с семантикой раковин интересно здесь то, что их створки были сконцентрированы в голове змия, символизируя, таким образом, его хтоническую суть.

Отождествление потустороннего мира с раковиной сохранялось до конца бронзового века—не только в случаях засыпки раковинами ямных и катакомбных могил [343, с. 66,71,77; 392, с. 55; 1010, с. 142,187,199; др4, но и при помещении в них всевозможных изделий из раковин.

К наиболее распространённым — помимо исчезающих в позднем энеолите обшивок одежды, подвесок, браслетов — относятся примеси толчёных раковин в керамике, охре и др. Примесь раковин в керамике обусловливалась, прежде всего, технологией: возможностью снижения температуры [958, с. 100]. Нотаким же образом упрочнялись ассоциативные связи моллюска—сосуда—пищи —жизни и, кроме того, складывалось новое представление осхождении жидкости—моллюска—огня—тверди, того, что воплотилось затем в приводившиеся выше арийские мифы о вылупливании "Отца существ’ из ‘Золотого (огненного) зарод ыша’ и сотворения мира как изполовинок скорлупы, так и из комка ила, на котором разведён был костёр. Археологическим отражением таких представлений можно считать находки или даже слои раковин под кострищами в кольцевых рвах и бофрах-воронках из курганов постмариупольской культуры [322, с. 12—131. Для ^не^ же были весьма характерны (исчезнувшие потом) цилиндры из смеси охрыи толчёных раковин [322, с. 4,17,40—42]. Эти специфические изделия ставились обычно у головы погребённого—продолжая, по-видимому, тради­цию древнейших индоевропейских культур устанавливать черепа на красные подставки [18, с. 16]. Если признать, что в основе такого обычая была идея вознесения головы к небесам (посредством «столба красного» огня), то «постмариупольцы» акцентировали потустороннее начало (огня) такого вот вознесения. Вполне вероятно, чтонаэтом фоне и именно в их среде сложился миф о воскресающем (‘Набухающем в матери)-земле)’) Матаришване, похищающем и возносящем на небо потусторонний огонь [294, с. 147—155]. Подставки и цилиндры воплощали, по-видимому, жертвенный столб, ось мироздания, что вполне очевидно в обряде вышерассмотренного позднетрипольского п. 2 к. H-I возле Усатова [603, с. 64^-651∙ В таком случае примесь раковин указывала потусторонность, хтонизм основания этой оси, что нашло отражение в заключительной мифологеме обрядажертвоприношения коня (или эквивалентного ему человека): «Море —его привязь, море—источникрождения» [БрУп 1.1]. Под «привязью» здесь подразумева­ется жертвенный столб, сопоставляемый с ‘Золотым (огненным) зародышем’ [711, с. 48, 124—126]. В более ранних ведийских произведениях жертвенный столб отождествлялся с ‘Чел овеком’-Пурушей, из членов которого боги сотворили миры [FB Х.90.5,15]. Не исключено, что это отождествление отразилось в характерном для постмариу­польской культуры обычае наделять покойника моделью сердца, которая изготав­ливалась из такой же охристораковинной массы, что и «цилиндры» [322, с. 42].

Как сказано выше, использование раковин сокращалось по мере угасания присваивающего хозяйства. Однако их немало и в позднем Триполье, где они использовались и в качестве погребального инвентаря, и в сугубо культовых целях. В курганах Усэтово наиболее интересны три случая. «Пятно из раковин мидий» [603, с. 64] межау п. 2 к. 11—I с имитацией основания оси мироздания (см. выше об охристо­меловых «цилиндрах») и расположенными в направлении заката зимнего солнца стелами, означавшими верив гну этой оси, символизировало, по-видимому, космический океан. Данный комплекс можно рассматривать в качестве прообраза ведической мифологемы: «Море — его привязь, море — источникрождения» [БрУп 1.1], которой завершается текст, сопровождавший ‘жертвоприношение коня’ ашвамедху. Среда камней многослойного заклада единственного погребения к. 3—11 обломки раковин совместно с фрагментами керамики выглядят остатками тризны. Но настораживают найденные здесь же отшепы кремня, клык кабанам особенно рыболовный крючок [603, с. 83—85]. Вполне вероятно, что раковины в сочетании с тремя последними видами

находок отразили зарожденис(?) представлений осотворении земной тверди из комка ила, подмятого ‘Отцом существ’ в образе вепря со дна праокеана [294, с. 119—120]. Наконец, восновномп. 1к. ЗНхгонизммидий,разложенныхзаспинойипередчерепом погребённого,сопряглисустремлённымвнебесабрасманомввидс бронзовых кинжала, шила и топора [603, с. 49]. Здесь, возможно, тоже проявились представления о хтонической праматери-раковине Тиамат, из створок которой сотворены были земля и небо.

Находка створки раковины со следами охры и сажи (для нанесения магических знаков на стенки или кровлю гробницы?) при древнейшем кеми-обинском п. 7 Вел wκ∣tχτcκr3K3pw