I Народ и город

Народ, который называли турски, туски и этруски, сво­им происхождением частично связан с воинственным пле­менем турша, которое в XIII и XII вв. до н.э. в компании с ликийнами и другими бродячими племенами осмеливалось нападать с моря на Египет эпохи фараонов.

Однако приход в страну этнической группы, чуждой ме­стному населению, да еще такой динамичной и воинствен­ной, как турша, не мог пройти совсем мирно и дружески. Переселения такого рода часто заявляют о себе археологам следами пожаров и разрушений.

Шеффер установил, что во многих местностях Северной Месопотамии, Сирии и Финикии имеются целые пласты. со-

Рис. 18. Чаша из слоновой кости с рельефным орнаментом в сиро­египетском стиле. Из могилы Барберини в Пренесте. Vll в. до н.э.

того же происхождения, говорящее на том же иллирийском языке, и слились с ним без особых трудностей. Впрочем, нич­то не говорит о том, что они пришли одновременно, все сразу Нет, скорей они постепенно появлялись из-за моря неболь­шими группами, которые легко растворялись среди местно­го родственного населения.

этрусское население. более примитивное и занимавшееся ис­ключительно сельским хозяйством, также нс было коренным. Как и мессапии. оно пришло сюда всего на несколько веков раньше, чем турша. и постепенно осело среди оско-умбров и других племен этой страны, восприняв их довольно при­митивную цивилизацию.

Таким образом, этрусский язык имеет четкое органиче­ское единство. Несмотря на разнообразие диалектов, мы не находим в нем чужеродных этнических элементов. Мы уви­дим поздней, что многие термины, принесенные из Малой Азии, свидетельствуют лишь о некотором различии культур. Когда же говорят об удаленном от моря расположении этрус­ских городов, мне всегда хочется сказать: «Ну что ж, приме­ните это же рассуждение к Афинам и сделайте вывод, что аттические греки тоже не были народом моряков». Ведь эта удаленность от моря городов Этрурии очень относительна, и была она продиктована боязнью пиратов — и чужих, и сво­их, этрусских. Цере, Тарквинии, Вульчи и Ветулония распо­ложены недалеко от моря, а Популония — на самом берегу.

Этруски никогда не были единой нацией. Каждый го­род был маленьким государством, которое вело собственную политику. Только в общем храме бога Вертумнуса (Вельту - ны) около Вольсиний для свершения религиозных церемо­ний периодически собирались делегаты «двенадцати племен Этрурии». Впрочем, там же обсуждались интересующие всех вопросы. Перед этими страшными воинами, одетыми в бронзу, дрожал Рим, которому в VI в. до н.э. пришлось дей­ствовать по их указке. Этруски занимают долину По и Кам­панию (Капуя, Помпеи). Начиная с VIII в. они эксплуати­руют железные рудники на о. Эльба и вывозят мрамор, вино, керамику, обувь и т.д. Греки боялись плавать по Тир­ренскому морю и лишь с большим трудом поддерживали контакт с Кумами и Mасеилией (Марселем). В VIl-V вв. до н.э.

Однако зажатая между такими молодыми и воинственны­ми племенами, как самниты, вольски, латиняне, греки, кар­фагеняне с моря, а вскоре и галлы, и раздираемая изнутри распрями между аристократией и городским плебсом, Эт­рурия могла найти выход из такого положения, лишь зак­лючая союзы со своими соседями. Но союзы эти были не­прочными. Появление коринфских греков в Сицилии (V в.) и наступление галлов были для Этрурии губительны. Имен­но из-за этой опасности почти все этрусские города оста­лись глухи к призыву о помощи города Вейи, который рим­ляне осаждали в течение десяти лет. Впрочем, галлы пред­лагали этрускам союз против Рима. Но у этрусков не было единой политики. Вейи пали в 396 г. до н.э. В конце кон­цов, в результате вековой борьбы, римляне подчинили себе Этрурию. Расположенные на ее землях римские колонии подорвали ее политическую самостоятельность.

Этрусские надписи, имеющиеся в нашем распоряжении, хранят лишь очень немногие следы всех этих событий. Мы на­ходим в них отзвуки войн, и при этом войн очень ожесточен­ных. Но в них не говорится о каких-либо исторических собы­тиях и почти не упоминаются имена знаменитых в древности людей. Исключением является лишь одна фреска в склепе Франсуа, где представлен эпизод из истории этрусского вла­дычества над Римом. Тем не менее в некоторых надписях мы найдем важнейшие свидетельства легендарного прошлого и общественной жизни этрусков, не говоря уже о значении этих надписей для дешифровки этрусского языка.

Начнем с выгравированной на зеркале из Тосканы сце­ны, где изображена группа людей, окружавших молодого человека, изучающего печень, вместилище пророчеств. Надпись гласит: veltune ucerseia (A) vl tarχunus габ 16 pava tarχies (А). Несмотря на некоторые неясности в написании, общий смысл надписи понятен.

Veltuna — это бог Вертумнус. Упоминание его имени го­ворит о том, что здесь речь идет о событии не местного, а скорее общенационального значения.

лове к справа от нес. Слова raβ If). помешенные около юно­ши слева, видимо, не имеют к нему прямого отношения. И. наконец, pava Tarχies — слова, помешенные около голо­вы гаруспика.

М. Паллоттино увидел в этой сцене урок искусства гада­ния. П. Дукати истолковал ее как сцену изучения пророчеств, касающихся основания города Тарквинии. Никто ничего не сказал об ucerseia, и это удивительно, так как именно ей пред­назначена в этой сцене главная роль. Перед нами изображе­ние одного из важнейших этрусских легендарных фактов.

Прежде всего. Окризия — это хорошо известное этрус­ское имя собственное, существовавшее в мужском и женс­ком роде. Бугге приводит слова IarOi heli cainal ucrsa, а так­же Oania veleθnei ucurs^[55]. Речь идет о традиции, которая свя­зывает прошлое этрусков с начальным периодом существо­вания Рима. Это легенда, дошедшая до нас во многих вер­сиях. Приведем лишь две из них.

1) Окризия была рабыней в доме Тарквиния Приска. царя Тарквинии. а затем и Рима. Однажды, совершая при­ношения у домашнего очага, она увидела, как на нем по­явился фалл. Все сразу поняли, что это лар — гений царской семьи, предсказывающий рождение необыкновенного ре­бенка в этом доме.

Царь приказал Окризии одеться невестой и располо­житься около очага. Она забеременела. Ее сын, Мастарна. стал одним из крупных этрусских военных вождей, обосно­вавшихся в Риме. Позднее он царствовал в Риме под име­нем Сервия Туллия.

2) В изложении Плутарха легенда выглядит так: Tapxe- тий, жестокий царь альбанов, увидя чудо, приказал своей дочери соединиться с гением династии. Но царевна, не имея вкуса к этрусской мифологии, послала вместо себя свою рабыню Окризию.

Но вернемся к надписи: pava — слово-ключ к загадке, это форма прошедшего времени (аорист) от иллирийского

глагола, а значит, и этрусского и албанского, shof, shoχ, slιoh — «видеть», который мы уже рассматривали выше.

В албанском языке суффикс va — знак аориста многих глаголов: blej — «купить», bleva и т.д. (М, 28). Итак, pava Tarχies — «Тархий увидел». По легенде смысл чудесного появления объяснила Танаквиль, жена царя. Но на нашем зеркале именно прорицатель, гаруспик Тархий, изучает сна­чала печень священной жертвы и дает истолкование чуду, в продолжение которого Окризия должна внести свою лепту. Возможно, это один из вариантов легенды.

Vl Tarχunus, следовательно, — царь Тарквиний Приск. И, наконец, rθ IO — очень трудный для дешифровки кусок. Я склонен видеть в нем не имя юноши, помешенного сле­ва, для симметрии (бывшей постоянной заботой этрусских художников), а скорее дополнение к короткой фразе — «Тархий увидел». Художник хотел, может быть, уточнить смысл предсказания, точно так же как словом engten хоте­ли уточнить, кто будет победителем. В качестве предполо­жения можно упомянуть: rad — «судьба» (М, 421) и Iedlw — «лесть», Iedhatoj — «льстить» (М, 239—240).

Итак, «лестная судьба» предсказана будущему этрусско­му кондотьеру? Но конец надписи стерся, так что возможны и другие предположения. Запомним основное: по виду пе­чени было сделано предсказание о необычайном рождении.

Уже исписаны бесчисленные страницы об этом обычае этрусков, основе их религии, ведущем свое начало от асси- ро-вавилонян. Напомним о найденной в Пьяченце модели печени, поделенной на сектора, где написаны имена мно­гочисленных этрусских божеств. Подводя недавно итог ус­пехам, достигнутым в этрускологии, К. Ольцша отметил, что эта бронзовая модель печени, вероятно, служила для обучения искусству гаруспиков, но что, с другой стороны, достаточно сравнить с этой моделью любую печень живот-

ного, чтобы сразу увидеть происшедшие в ней изменения и на этом основании делать предсказания^[56].

Однако по этому поводу следует еше кое-что добавить. Прежде чем пуститься по дороге, ведущей из Этрурии в Ме­сопотамию. не остановимся ли мы на мгновение в Албании? Мы найдем там очень любопытную реминисценцию про­шлого. А именно: миссия Гарвардского университета опуб­ликовала в 1950 г. блестящий отчет о своей работе в Алба­нии. Эта миссия изучала там антропологические и демо­графические проблемы, обмерила около тысячи северных албанцев — гегов, интересовалась фольклором страны и т.д.

В отчете, между прочим, говорится: «Они очень верят в предзнаменования и предсказания. Человек, искушенный в этом искусстве, читает будущее, рассматривая... лопаточ­ные кости овец. Я сам был тому свидетелем... Эта кость делится на части, каждая из которых имеет свое значение. Одно углубление означает дом. Его большая или меньшая глубина указывает, будет ли дом пустым или полным доб­ра. Так же предсказывают и урожай. Нечто вроде выступа показывает, будут ли умножаться стада. Маленькие дыроч­ки на плоской части кости — это колыбели, и предсказатель может определить, родится ли ребенок...»^[57] Это предсказа­ние рождения ребенка по лопаточной кости овцы кратчай­шим путем приводит нас к нашему Тархию.

На основании изучения текстов, приведенных в этой гла­ве, создается следующее впечатление: хотя у этрусков было столько же родин, сколько больших городов, понятие «ро­дина» уже существовало среди других моральных категорий.

Начнем с того, что основание города всегда сопровож­далось религиозным ритуалом. Его стены и границы были священны. Границы города известны под названием tular spural. Spura значит «город» — невольно приходят на ум сла-

127 вянские слова «сбор, собор». Сама земля города становилась священной благодаря присутствию предков.

Мы вспоминаем это, читая Фюстель де Куланжа: «По традиции, чтобы основать Рим, Ромул роет яму и кидает туда горсть земли, принесенную из Альбы. Каждый из его соратников также бросает туда немного земли, принесен­ной из страны, откуда он пришел. Для каждого из них эти горсти земли являются символом свяшенного края, где по­гребены его предки и к которому привязаны их души. И, бросая в яму горсть земли со своей прежней родины, они верили, что заключают туда и души своих предков»^[58].

Таким образом, мы оказались у самого источника воз­никновения понятия родины. Мы вернемся к этому немно­го позже, когда будем говорить о богине Ven6.

О привязанности этрусков к своей италийской родине можно судить также по названиям, которые они давали ее рекам, горам, долинам. Происхождение названия Тибр (В) объясняется албанским thdpuer, thepore — «зубчатый» (М, 534). Это название очень хорошо говорит об извилис­том течении реки.

Результатом этой привязанности были и удивительная красота, и удобство этрусских городов, имевших широкие мошеные улицы, пересекавшиеся строго под прямым углом, канализацию и т.д. Когда римские войска взяли наконец го­род Вейи, он, даже разграбленный и наполовину сожжен­ный, был настолько красивей Рима, что часть римлян вы­разила желание в него переселиться. Пришлось молодым римским патрициям отправиться в кварталы простонародья и уговаривать людей не покидать землю предков.

Прежде чем говорить об управлении городом, остано­вимся на общем понятии «власти» в этрусском языке. Речь идет о слове, сохраненном Гезихием, drouna (А). На грече­ский оно переведено как «власть, господство, управление». Но, благодаря албанскому языку, мы можем обнаружить первоначальное значение слова drouna — «заставить боять-

Рис. 19.

Зтрусскиїі лукумон на курульном кресле перед статуей богини.

Цере. Vl в. до н.э.

ся». Оно связано с ал­банским неправильным глаголом: drιιe, drua — «бояться», druen — «ОКИ боятся»; drιιhen — «опа­саться» и т.д. (М, 84). «Управлять» значило для этрусков прежде всего внушить благотворный страх. И нарушитель по­рядка всегда мог рассчи­тывать на телесное на­казание.

Добавим, что в ста­тье. которую мы вновь

упомянем, в главе «Семья» Ж. Эргон выражает сожаление: ♦но напрасно мы ищем в наших надписях слово *truna или *druna, которое соответствовало бы ему»^[59].

Ясно, что слог па в этом слове — не что иное, как суф­фикс (см. rasna и т.д.). А мы должны найти корень dru, 1ги. И мы найдем его в слове Iruisie в надписи, сопровождаю­щей сценку, выгравированную на зеркале; подпись эта бу­дет изучена в главе «Семья». И весьма возможно, что этот корень заключен и в титуле гаруспика trutnvt, о котором мы будем говорить в главе об этрусской религии.

C этрусской администрацией мы хорошо знакомы по эпитафиям. Прерогативы высших чиновников, как и всех других официальных лиц в Этрурии, являлись священными, поэтому каждый чиновник или принимал участие в некото­рых жертвоприношениях, или руководил ими. Одним из наи­

более общепринятых названий чиновничества было слово ZiIaO (А). Показательно, что слово почти полностью сохра­нилось в албанском языке: zyrtar — «чиновник» (М, 585), где окончание аг — не что иное, как указание профессии или привычного занятия (что мы находим и в этрусском языке). Zyre — это «срочное дело». Албано-русский словарь дает zirtar. По поводу слова zire Манн указывает: «слово, вышедшее из употребления». Как! Всего каких-нибудь 2500 лет назад это коротенькое слово, совсем свеженькое, только что распустив­шееся, порхало по бульварам Тарквиний — и вот его уже хо­тят сдать в архив! Просто невероятно, с какой быстротой из­нашиваются и выходят из употребления иллирийские слова?

Посвятим же несколько слов одному из этих zilc, zilχ, чей саркофаг с прекрасной надписью устоял перед временем.

Речь идет о крупном чиновнике Тарквиний VelOur Paitu- nus (Bardhunus), о котором написано следующее (Р, 126, CIE, 5423):

VelOur Partunus Iarisalisa clan ramθas cuclnial zi⅛ ceχaneri tenθas avil svalθas LXXXII.

V. Р, сын Лариса (и) Рамты Кукльнии, (был) zilχ ceχaneri tenθas (умер) (на) году (своей) жизни 82.

Какое же место он занимает в городской иерархии? Судя по слову huθ-tenia — «четыре города», ten будет «город», а tenθas — «городской». Слово ceχaneri явилось предметом многочисленных гипотез.

Корень ceχa, возможно, совпадает с албанским keha — «здесь» (М, 197), как это интуитивно предполагал Томопу- ло. Таким образом, в эпитафии некоего Lard Velχas (Р, 90, CIE, 5385) слово ceχari истолковывают как ceχa гі — «здесь покоится», поскольку албанское гп означает «находится, по­мещается» (М, 439).

Обратимся теперь к маленькой вотивной статуэтке Аполлона, находящейся в Национальной библиотеке. На ней мы видим надпись со словами: tree clen ceχa (Р, 737; СП, 2613). Они значат, что это изображение было «дано (чтобы) быть здесь», так как clen (А) — это албанское Mene, инфи­нитив глагола jam — «быть» (М, 199). И, наконец, надпись 5.7049 Майями

на столбе из Перуджии (Р. 570). к которой мы еще вернем­ся и которая заканчивается словами iχ са ccχa ziχuχc. Смысл их в общих чертах таков: «(Это) прилет (произойдет) так, как написано здесь» (?)

Ceyane происходит от ceχa; это производное прилага­тельное. Мы можем опознать в нем суффикс пе, который встречается в га£пе («этрусский») и в ⅛itane («вкусный»). Каков же смысл zilχ, ceχane? Я думаю, что речь идет о чи­новнике. управляющем частью населения Тарквиний. В этой связи можно вспомнить, например, римского «три­буна плебеев». Ceχaneri — это, видимо, существительное со­бирательное или множественное число существительного, аналогичное рассмотренному выше слову manimeri («пло­ды, потомство»). Люди ceχaneri — вероятно, «местные, урожденные» — население, являвшееся коренным элемен­том, предшественником этрусков. Отметим, что в Книге мумии (гл. X) слово neri — «человек», значение «люди», так же как и в албанском nieri — «человек» (М, 330) и ірече- ском — ^,αvηp. Итак, ceχaneri — «местные люди»?

Во всяком случае Velfhir Partunus должен был быть ли­цом очень значительным, и итальянское название его сар­кофага, del Magnate, видимо, оправдано.

Но остается еще и другой путь: Томопуло ошибся, и ceχa имеет отношение к Oaχ, zaχ, zac — «кровь» (албанское gjak), так же как этрусское etnam — «отцы» (албанское etna) от­носится к at — «отец» (в обоих языках) и так же как Clenar происходит от clan.

В этом случае ceχa значило бы «кровавая жертва» (или просто «жертва»). Ceχaneri приняло бы смысл: «той же кро­ви, родственный, родной». Так в польском языке слово Icrewny, «родственный», происходит от krew — «кровь». Тогда zilχ ceχaneri tenβas из нашего текста Р, 126 будет zilχ — «из родного города». В Р, 737 tree clen ceχa может означать «дан (чтобы) быть (вместо) жертвы». В заключении текста Р, 570, возможно, речь идет о жертве (ziχuχe) и о крови (ceχa), про­литой в честь умерших.

И. наконец, в подписи Р, 90; ClE, 5385 ceχasieθur будет означать «родственная линия», «той же крови».

Другой административный титул, часто встречающий­ся в надписях, marun (А), хорошо поддается объяснению с помощью албанского глагола maroj (mbaroj, enbaronj) — «за­вершать, дополнять, заканчивать» (М, 263), с которым, что весьма примечательно, связан другой глагол, mbarshtoj — «устраивать, управлять, контролировать». Вот теперь мы удовлетворены! Мы проникли в самые тонкости системы этрусской администрации и благодаря албанскому языку видим, что она решительно не походила на администрацию всех других народов и эпох. Чиновники Этрурии считали свои дела срочными и любили их завершать!

Был также верховный чиновник, название которого про­исходит, видимо, из архаического словаря. Речь идет о pur∂ (А). Это был греческий prytanis, глава жрецов. В Греции это был также синоним слова царь. Хаммарштрём пишет, что в течение IX-VIIl вв. до н.э. институт пританов существовал в основном на островах, в Малой Азии и в Восточной Гре­ции, т.е. в землях, считающихся «пеласгическими».

Однако притан, этот верховный чиновник и жрец клас­сической древности, принадлежит уже к новой эпохе, за­бывшей своих скромных предшественников. Дарамбер, го­воря о происхождении притана, напоминает нам, что при- таней был зданием, где находился алтарь Тести и и где был священный очаг государства, в котором горело неугасимое пламя. Именно туда обращалась колония, чтобы взять свя­щенный огонь у своей матери-родины. Иначе говоря, это было место, где хранился священный огонь племени, и обя­занностью древнего притана было его поддерживать. И, ко­нечно, никто иной, как албанский язык, этот хранитель иллирийских древностей, позволяет нам прикоснуться пальцем к самой, так сказать, субстанции этих слов в чис­том виде: purris — глагол — «разжигать огонь» (М, 409); prush — «раскаленные угли»^[60][61]; prushis — «я разжигаю огонь»*; posi prushi ndene hi — «как угли под пеплом»^[62]. Так мы вос­ходим к временам, соседствующим с эпохой медного века.

Нам остается опознать еще одно важное лицо, и тут мы одним скачком перенесемся в римскую эпоху. Речь пой- fleτocamβi. которого тщетно пытались втиснуть в ряды эт­русского духовенства. Мы склонны признать в нем браво­го центуриона, так как сагиб напоминает нам χimθ — «сто», число, о котором уже шла речь, а также cnticnθ из Книги мумии (гл. VII и XI) — слово, о котором речь пой­дет ниже. В эпоху становления Рима организация армии у римлян зависела от этрусской военной организации, и этот факт позволяет нам сделать подобные сопоставления. Впрочем, имеется интересная эпитафия (Р, 99; CIE, 5526), которая подтверждает смысл, приписываемый нами сло­ву cam∂i. Речь идет о LarO Ceisinis, сыне Velus, который cizi zilaχce medium — «был трижды zilaθ лиги» (возможно, не всей этрусской конфедерации, а лиги, образованной Tap- квиниями и окружавшими ее маленькими городами) и который nurfzi canθce calusin (В): nurfzi — «девять раз», сапбсе — «служил в качестве сапбі» (camθi); calusin — «всадник, всадники» от слова cal — «лошадь». Надо думать, что знаменитой этрусской кавалерией командовали цен­турионы, а не жрецы.

Но силу этих городов-государств составляло не админи­стративное устройство, а питающий их дух, обстановка, в которой культивировались чувства смелости, преданности и жертвенности по отношению к родине. Что может быть выразительней, чем изображение юного этруска, который, склонившись над открытой книгой, мечтает под звуки арфы? Мечты его навеяны не музыкой, а текстом, который он читал. Хоть текст и очень трудноразличим, мне удалось разобрать слово ira≤. Мальчика зовут Артиле; iras заимство­вано из греческого языка — это, конечно, «герой». Прият­но отметить, что то же самое слово irash, почерпнутое из того же источника, существует в албанском языке. Это при­лагательное «добродетельный, героический» (М, 167). Еше более приятно иметь возможность объяснить с помощью ал­банского языка имя Artile. По всей видимости, оно проис­ходит от корня arti ~ «смелый» (М, 12).

Итак, этрусский ученик, носящий символическое имя, уже в нежном возрасте впитывает идеи мужества и героиз­ма. Мечтает ли он о героях Гомера или об Александре Ве­ликом, родственном ему по происхождению? Или, быть мо­жет, о троянцах, сородичах этрусков? Найдена бронзовая ваза с надписью, которая, как мне кажется, говорит о том, что этой вазой город наградил каких-то своих граждан за смелость.

Р, 241: mi Zpurana talape; mi имеет значение «это* (или «я есть*); zpurana происходит от spura — «город*; вспомним, что этрусский квартал в Риме назывался subura. Окончание па (с которым мы уже встречались), как в saβina — «погре­бальный*, указывает на принадлежность. Следовательно, spurana значит «городской»; talape распадается на tai и аре. Tal — это албанское dak — «мужественный» (М, 66), а аре имеет уже известный нам корень ар — «давать». Следова­тельно, все вместе значит: «Дар города смелым».

Мужественные люди должны были в случае необходи­мости идти на все, вплоть до того, чтобы жертвовать своей жизнью. Да и могло ли быть иначе у народа, «самого набож­ного на земле», как называли этрусков римляне? Кто гово­рил «религия» — говорил «жертва». Ни один пророк не по­явился в Этрурии, чтобы сказать, как Иосия: «Не жертвы, а милосердие». Нет, сам воздух Этрурии был пропитан иде­ей жертвоприношения. На каждом шагу нужно было при­носить жертву богам неба и ада, богам растений, рек, ис­точников и дождей, богам ворот и дверей, обожествленным предкам и т.д. Потребителей этих приношений было не меньше, чем потребностей у людей. Невидимые божествен­ные рты, небесные и адские, разевались повсюду, и неви­димые руки жадно тянулись и сверху и снизу, требуя свою ежедневную порцию. Недостаточное внимание к этим тре­бованиям могло быть наказано не только простым ударом грома, но и засухой, эпидемией, военным поражением. По­этому вокруг праздничного стола этрусков, кроме простых смертных, собирались, и в не меньшем количестве, боже­ственные гости. Правда, ощущение их присутствия с мягча-

лось тем, что у них были те же вкусы, что и у людей, и они соглашались и на символические порции. Это даже созда­вало за столом как бы семейную атмосферу, хотя низшие члены этой многочисленной семьи всегда должны были в молчании склоняться перед непонятным деспотизмом ее высших членов.

Итак, в трудных случаях наивысшей жертвой была че­ловеческая кровь. Ее проливали не только во имя будуще­го успеха, но и в честь обожествленных предков. И благо­родный этруск умел пожертвовать своей жизнью не только на пате боя. но также и во время торжественной религиоз­ной церемонии, как мы в этом вскоре убедимся. Но, конеч­но, предпочтительней было все же пролить чужую кровь.

Принесение в жертву людей теням героев было приня­то у всех народов во времена классической древности. У гре­ков времен Гомера, у этрусков и римлян это жертвоприно­шение часто происходило в форме массового убийства пленных. Геродот описывает (I, 166), как фокейские пира­ты, обосновавшись на Корсике, совершали опустошитель­ные набеги на соседние земли. Но наступил день, когда тиррены и карфагеняне, страдавшие от этих набегов боль­ше других, объединились и дали фокейцам большой бой. Всех взятых в плен союзники побили камнями. Но, чтобы подчеркнуть жестокость этрусков, обычно приводят такой факт: в 355 г. до н.э. жители Тарквиний, одержав победу над римлянами, зарезали 307 пленников-римлян. Четыре года спустя римляне в свою очередь перебили все население Тарквиний и оставили в живых только 358 человек самого благородного происхождения, которых отправили в Рим, где их публично высекли, а затем обезглавили. Можно так­же вспомнить, что в 405 г., после братоубийственной Пело­поннесской войны, спартанцы, победившие афинский флот, убили 4000 пленных афинян. Значит, в этом смысле этруски были не хуже и не лучше других. Но, как мы уви­дим дальше, принесение в жертву людей постепенно усту­пает у этрусков место кулачному бою и борьбе человека с большой собакой. Так что говорить о «ненасытной жесто­

кости этрусков», как это делает Ф. Альтхейм, простой ана­хронизм.

Впрочем, кто осмелится теперь говорить о «жестокости» этрусков, когда в нашу эпоху более шести миллионов муж­чин, женщин и детей было брошено в газовые камеры за принадлежность к другой расе и ничья рука не остановила нрссіунников.

Этруски рисовали на сводах своих склепов эпизод из «Илиады»: принесение троянских пленников в жертву тени Патрокла. Но в могиле Франсуа, рядом с фреской, изобра­жающей это жертвоприношение, нарисован другой эпизод, взятый на этот раз из этрусских анналов. 1Мы видим не­скольких этрусских героев, убивающих других героев, не менее этрусских. Здесь речь идет о борьбе между двумя кла­нами за господство над Римом.

Кайлс Вибенна и его люди были захвачены в плен Tap- хунием Румахом и его товаришами. Но Мастарна. о кото­ром уже упоминалось, приходит на помошь и освобождает Кайле. Речь тут идет о персонажах исторических: это под-

Рис. 20. Принесение в жертву пленных троянцев

Роспись из гробницы Франсуа в Вульчи. Il — начало Ib до н э

тверждается тем, что о Мастарне упоминает Клавдий, а так­же м тем, что на одном из найденных черепков имеется имя брата Кайле.

Итак, на этой второй фреске есть деталь, не находившая объяснения. Один из победителей, погружая свой меч в грудь врага, восклицает: vendical... ⅛... plsaχs (Р, 299).

Эта надпись, к несчастью сильно попорченная, заслу­живает пристального внимания. В общих чертах ее можно расшифровать так: vendi — дательный падеж существитель­ного vend — имени богини смерти. Это имя находится в прямой связи с понятием земли, ставшей священной, так как в ней находятся духи предков. И это слово vend являет­ся важным элементом в иллирийской и вообще индоевро­пейской топонимии, вплоть до ликийской и иранской (по Паули и Бугге). По-албански vend значит «место, страна, родина*. Cal здесь, видимо, албанское gjal 1ё — «жизнь» (точ­нее «живой* и «жить») (М, 141). ...pl остается неясным, ср. ер, пер — «давать»; saχs распадается на sa — «сколько» — и kesh. Последнее слово происходит от албанского глагола kam — «иметь»; (te) kesh — «чтоб ты имел»; kishe — «у тебя было». Формулы, начинающиеся с sa — «сколько, столько, столько же», часто встречаются в этрусской эпиграфике, и мы еше будем о них говорить. Что же означало это воскли­цание? Несмотря на провалы в тексте, его смысл, видимо, таков: «Ты отдашь Vend всю (твою) жизнь, которая у тебя есть». Победитель посвящает Vend жизнь своей жертвы.

Я нахожу прекрасное подтверждение моей интерпрета­ции в следующих строках Моммзена, где он говорит о рим­ской религии: казнь приговоренного к смерти преступни­ка считалась принесенной богам искупительной жертвой, точно так же как и умерщвление врага в справедливой вой­не... когда враг расплачивался на поле сражения за свою вину перед матерью-землей и перед добрыми духами".

Познакомимся теперь поближе с самой Vend. Она есть на фреске, изображающей жертвоприношение предкам

T M о м м з е н. История Рима, I. M., 1936, стр. 164.

Патрокла. Раскрыв крылья, она стоит около Ахилла, при­носящего в жертву троянца. К нашему удивлению, несмот­ря на присутствие двух змей, ее непременных атрибутов, Venfl нс имеет отталкивающего вида жительницы ада. Ф. Паульсен, описавший с большим знанием дела много­численные этрусские могилы, украшенные фресками, внес важный вклад в изучение и этого вопроса^[63]. Изучая могилу Франсуа, он приходит к выводу, что Venfl — одна из Lasa, добрых демонов загробного царства. Ее роль покровитель­ницы видна еще отчетливей на фреске могилы Голлини, описанной тем же автором. Две змеи у пояса богини гово­рят нам о ее принадлежности к аду. Однако именно она при­нимает или сопровождает молодого аристократа — Ларса, который только что прибыл на тот свет, управляя своей ко­лесницей. Левой рукой богиня делает успокоительный жест. В правой она держит свиток, где, по предположению Па- ульсена, содержится список добрых дел, свершенных этим Ларсом в течение его недолгой жизни. Без сомнения, чте­ние этого списка должно поколебать строгость Гадеса, это­го Юпитера ада. Мы уже упоминали об аналогичном свит­ке Laris Pulena. Исходя из того, что нам известно о нем, и из других надписей, мы можем сделать вывод, что в данном случае, как и в других, аналогичных, речь идет в первую очередь об услугах, оказанных городу и стране. Об этих-то услугах и объявит богиня, само имя которой значит «род­ная земля, страна*. Именно она встречает души предков и покровительствует им. И, видимо, именно ей предназнача­ется значительная часть жертвоприношений. Таким обра­зом, мы можем проследить, как из всех этих собранных вместе данных начинает мало-помалу вырисовываться но­вое, более возвышенное понятие: идея родины. Как мне ка­жется, все это подтверждается другим рисунком, относя­щимся к области археологии Рима: римская крылатая бо­гиня Глория (Слава, возможно наследница Venfl) держит свиток, где записаны заслуги умершего.

И. наконец, отметим, что в гл. Vil Книги мумии VenO выступает под именем VanO.

Однако жмля. породившая VenO. эту богиню Глорию, — ведь и есть земля родного края, с которой навечно связаны души предков. Их нужно ублажать, чтобы они в свою оче­редь помогли стране в час опасности. А в момент особой опасности им нужно принести жертву особенную, из ряда вон выходящую, чтобы доказать неразрывную связь прошло­го и настояшего. И для этого особого жертвоприношения, для которого уже недостаточно крови пленников, этрусские аристократы не колеблясь предлагают собственную жизнь.

Мы открываем сейчас одну из самых мрачных страниц нашей книги, но речь пойдет не о «кровавом удовольствии», а об акте веры, архаическом ритуале.

Потрясающий рисунок, опубликованный Г. Кёрте в 1890 г.^[64], изображает подобную сцену двойного доброволь­ного принесения себя в жертву. Мы видим на ней двух мо­лодых патрициев: один преклонил колено, другой стоит ря­дом. Лино первого выражает удивительную безмятежность. Позади них мы видим двух жрецов, поднявших кинжалы и готовых вонзить их в жертвы. Справа стоит флейтист, а слева два прислужника, держащих различные предметы и лестни­цу. Стоящий слева в волнении схватил за руку своего това­риша. Кёрте считает, что лестница была нужна при ритуаль­ной кремации.

Автор пишет, что барельеф, о котором идет речь, отно­сится к 111—II вв. до н.э., когда подобные варварские цере­монии уже не совершались. «Из этого следует, что наши барельефы повествуют не о погребальном ритуале своего времени, а скорей о каких-то знаменитых событиях из (эт­русской) мифологии, когда благородные этруски предлага­ли себя для жертвоприношения во имя спасения родины и тем обеспечивали себе славу и почет в памяти потомков»¹⁴. Так под влиянием этрусских верований в лоне старой ита­

лийской цивилизации понятия о VenS-покровительнице и о родине принимают новые, облагороженные формы.

Но вернемся к добродетелям, вознагражденным в повсед­невной жизни. Я хочу остановиться на надписи, помешен­ной на одной расписной вазе (P, 65); cena mi kalaturus fapenas cenecuhe Oieze. Предположительно я расшифровал ее так:

с е n а (А) — «премия, вознаграждение, ценность». Это древний индоевропейский корень, имеющий форму kaena (в Авесте), kaina в скифском языке, роїпе — в греческом — цена, tzona — в славянских и cenis — «оценивать* — в албан­ском; calaturus — видимо, «чаша, кубок*; Fapenas- имя собственное в дательном падеже; с u h е — видимо, ал­банское kohe — «время» (М, 202); Г. Мейер считает, что это слово не заимствовано; Sieze расшифровать трудно. Воз­можно, это слово связано с понятием «десять, десяток», о котором уже говорилось.

Целиком надпись, быть может, означает: «Эта ваза — вознаграждение Фабене за десятилетнюю службу».

Изображение одного этрусского оратора, воздвигнутое в храме бога Санкуса, гораздо наглядней свидетельствует о восхождении к славе. Это красивая бронзовая статуя, сде­ланная уже в строгом духе римской скульптуры. На ней имеется надпись (Р, 651; CIE, 4196):

aule3i metelis ve vesial clenSi cen flere⅛ ιece sanSl teninc tuθines χisvlics.

В согласии с другими авторами, М. Паллоттино перевел первую ее часть так: «Авлу Метелу, сыну Вела и его жены Вези, воздвигнута эта статуя». В самом деле, окончание si указывает на дательный падеж; сеп — это винительный па­деж от са («это, этот»); fleres принято переводить, как ех- voto или изображение; tece — видимо, эквивалент албан­ского tek — «в».

Известно, что sanSl может означать: «Санкуса* или «бога Санкуса»; tenine — нс что иное, как производное от корня ten, который мы уже рассматривали выше в словах huS-tenia и tenSaS («из города»). Было также отмечено албанское ndenje — «резиденция* (М, 306).

Во многих албанских слонах, начинающихся с nd, п мо­жет исчезать (так, ndek превращается в tek и nderi в deri — М. 306; а также ndez превращается в dhez — М, 307). Иначе говоря, это tenu или tenine практически сводится к den — эквиваленту нашего ndenje; HiOines — известное уже италий­ское имя существительное — «граждане». Затем идут два последних слова этой надписи χis vlic⅛, которые до сих пор еше не были объяснены: χi⅛ объясняется албанским hieshi — ♦украшение» (М. 159); vlics — албанское vluk — «вершина, верхушка, завершение, увенчание» (в косвенном падеже) (М. 561). В общем, предположительно, это слово можно пе­ревести так: «самая красивая вещь». Тогда в тексте говорит­ся: «Авлу Метелу, сыну Вела и Вези. Эта статуя в резиден­ции Санкуса от (его) сограждан, лучшее украшение». Одна­ко если сеп — «награда», мы прочтем так: «Авлу... эта ста­туя — награда; в резиденции...» и т.д.

За муки чтения этих текстов, оставляющих в нас неуве­ренность по многим пунктам, мы будем вознаграждены очень интересной исторической надписью, напоминающей нам о том, что в раздробленной древней Италии и в Этру­рии, разделенной на отдельные маленькие государства, вой­ны были не редкостью. Эта надпись на могильном камне в Псруджии прославляет поступок беспримерного героизма. Вспомним прежде всего все, что нам известно о происхож­дении военной организации у этрусков и у римлян.

«Имена трех триб Древнего Рима или трех центурий всадников: рамны, луцеры и титии — были этрусскими на­званиями и, без сомнения, подобное же деление существо­вало в самой Этрурии»^[65].

«Благодаря этрусским вождям... в частности Тарквинию гордому., в Риме появились сателлиты, или телохранители... Этимология двух терминов, касающихся армии, не имеет правдоподобного объяснения: это miles и veles. Варрон... указывает, что milites поставляли первоначально этрусские трибы титиев, рамнов и луцеров^[66].

Значит, в Риме было три отряда кавалерии, носивших, без сомнения, искаженные этрусские названия, которые имели по своему происхождению значение, связанное с ка­чествами и функциями этих отрядов. C такими соображе­ниями мы и приступим к расшифровке нашей перуджий- ской надписи. Но вот еще одно предварительное замечание: в ней нет ни имен собственных, ни слова clan (сын). Хоть в тексте есть несколько лакун, я думаю, что речь идет о со­вместной могиле многих конников, павших во время ата­ки, принесшей победу над вражеским городом.

Вот текст (Р, 572; CIE, 4539):

Ca suθines 11)... amcie titial canl restiaS

Cal caraθsle aperucen са Oui ceiu Iusver etva

Ca. urane cares. CaraOsle se...

Ca s u О і — «вот могила»;

п е s 1: я объясняю его албанским nejshem — «соединен­ный» (М, 313) (происходящим от пуе — «сустав, сочлене­ние»); итак, смысл будет: «совместный, общий». Возможен и другой перевод, если исходить из формы ndeje — «рези­денция», которую мы уже встречали, — «место упокоения»; amcie — вероятно, прошедшее время глагола «быть», кото­рый в албанском языке в настоящем времени спрягается так: jam jemi je Jini asht jane

Начальная букваj второстепенна, a amcie превратилось в прошедшее время этого глагола в этрусском, смысл кото­рого «это был».

titial (А): вот наши этрусские титии в родительном падеже. Этимологию этого слова можно объяснить двумя путями, выбирая между албанскими словами thite, множе­ственное число от thi — «вепрь» (М, 534) и dhite. множе­ственное число от dhi, которое в современном албанском языке означает «коза» (М, 91). Но поскольку dhi е eger оз­начает «серна», возможно, что по-этрусски dhi значит «сер­на». Я думаю, что, скорей всего, на флажке этих этрусских

гусаров был изображен вепрь. Canl (В) — это албанское gjane (с / в родительном падеже gan-l) — «широкий». Restiai — это слово интересное. Оно очень хорошо поддается объясне­нию. но — увы! — одновременно тремя совершенно различ­ными способами:

a) посредством албанского resht — «ряд, линия» (М, 435). тогда canl restiai означает «широким рядом»;

b) посредством албанского rresitjc — «скольжение» (М, 438) «порыв» (?);

c) посредством resitje — «стирание, разрушение» (М. 426). «кавалерийская атака» (Р. 758).

с а I — это. вероятно, албанское cal — «лошадь», парал­лельное латинскому caballa — «кобыла». Можно предполо­жить также gjalle — «живой» в значении «резвый, быстрый».

Caradsle - занятная штука! Я узнаю в этом сразу два слова — существительное и глагол, связанные, с нашей точ­ки зрения, без видимой причины. Но молчание этрусских грамматиков по этому поводу вовсе не должно быть воспри­нято как знак согласия с нашей точкой зрения; carat) (А) происходит от древнего, хорошо изученного индоевропей­ского корня garad и т.д. Его уже находили в хеттском; gurta - «город»; в оскском hurtin — «священная роща», а также «огороженный участок, загон»; в «пеласгическом» Curtu, Cortona; по-албански gardh — «ограда» (М, 122) и в русском языке — «град, ограда, город».

s 1 е (А) — это албанский глагол shlej, shlyej — «стереть, зачеркнуть» (М, 486); здесь употреблено в значении «смес­ти». Это слово встречается в других этрусских текстах.

Итак, смысл рассказа начинает проясняться. Речь идет о рядах всадников, которые во время атаки смели ограду или, скорее, оборонительное сооружение. Два слитых сло­ва удивительно четко резюмируют это содержание.

Aperucen - снова два слитных слова: аре (В) — это албанское hap— «открыть». Начальное hвторостепенно. Сравните ha — «он ест» и а, означающее то же самое. Так и в этрусском рядом с hercle мы видим ercle (Геркулес). Как мне кажется, в ар трудно узнать латинский глагол aperire

(открыть) (Мейер-Любке, № 515) по причине опушения г. Rucen (В) — видимо, винительный падеж от албанского rrugc, ruga — «улица».

Г. Мейер считает это слово «старинным итальянским». Но тот же автор полагает, что, например, слово габ было «romanish». Хаммарштрём, однако, доказал древность это­го этрусского слова. Ruga — видимо, слово древнеиталий­ское или этрусское. Aperucen, следовательно, будет «открыть путь». Интересно, что это же самое выражение существует в албанском языке: hap rrugen — clear the way, переводит Манн (S. 442).

Ca — видимо, албанское са — «немного, некоторые». Oui- «здесь».

cesu— это албанское keso — «такой, таким образом» (М, 197). Iusver- после этрусских гусаров мы имеем воз­можность познакомиться с этрусскими уланами. Прежде всего следует вспомнить, что в этрусском языке а и и могут чередоваться и что часто на месте и появляется у. Таким об­разом, мы можем прочесть наше слово как Iuhjer или как Iasuer. Я без колебаний узнаю в нем старый хеттский и ил­лирийский глагол Ia — «оставить, отпустить», имеющий имперфект Iishe, аорист-lashe и т.д. Lahier имеет то же окон­чание причастия прошедшего времени, которое мы видели в глоссе iduare или в албанском dashur — «любимый» от корня due — «любить, желать». Эти Iuhier, «выпущенные», не кто иной, как храбрые этрусские всадники луиеры, ко­торые разделяют славную компанию с titial — титиями. Тре­тье подразделение, рамны, видимо, не участвовало в этой битве, если только они не стали жертвой порчи текста.

е t V а с а — «и два» или «несколько» (?).

...u г а п е — осталось от spurane — «городской, города».

Мы затрагиваем здесь интересную проблему. Если в этом слове не хватает двух букв, то можно предполагать, что это spurane. Если же не хватает одной буквы, то можно ду­мать о turane. Tura — так в Лидии назывался поселок, кре­пость. Некоторые авторы видят в этом слове прародителя названия тирреннов. Во всяком случае это было бы един-

ственное упоминание слова tura в этрусской эпшрафике. Но на лакуне ничего не построишь. Cares — здесь мы можем подумать либо об албанском garτe — «яма» (М, 123), или о латинском слове carrus — «колесница», имеющем не латин­ское. а кельтское происхождение.

Совершенно очевидно, что в настоящий момент никто не может претендовать на полную расшифровку всех слов и всевозможных нюансов этрусских текстов. Мы были бы роды уловить хотя бы их общий смысл. Смысл нашего тек­ста представляется мне таким: «Вот общая (?) могила тити- ев. которые большой конной группой смели с лица земли укрепление (caraβsle) и открыли путь (арешееп), а также лу- церов. которые (с) колесницами города снесли все препят­ствия...»

Здесь очень многое неясно. Хорошо было бы узнать на­звание осажденного города. Однако документ этот очень интересен. Есть и другие соображения, относящиеся к ис­тории этрусской армии.

Эрну пишет: «Плиний считает, что «троссулы» (UossuIi) - еще одно древнее название кавалерии — это эт­русское слово. Следовательно, такие слова, как celeres, Irossuli, Aexuntes — этрусские названия различных кавале­рийских подразделений, — это следы времени господства этрусков над Римом»^[67]. Если эти три слова действительно этрусские, то попытаемся дешифровать celeres при помощи албанского qell — «вести, остановить, задержать» (М, 413), Aexuntes — через Aake — «пламя»¹’ и, наконец, trossuli через Uirshij — «бить, перемалывать» (М, 530). В этом случае мы можем убедиться, как разумно были распределены роли между различными подразделениями; первые должны были остановить врага, вторые — ослабить его силы смелой ата­кой и третьи — окончательно разбить.

Следует добавить, что благодаря слову caraθ(sle) мы можем разобраться в двух других надписях из Testimonia, причем одна из них сохранилась лишь частично.

1) Р, 532; CIE, 3202. Написана на камне; из четырех слов двух нс хватает: ... iιιcurtc at (А). Однако их можно дешиф­ровать: in — албанское hyu — «бог, божественный» или «свя­щенный» (М, 164); сипе — эквивалент caraθ; здесь: «огоро­женный участок, священная рота»; at — «мать» (как мы увидим поздней).

Следовательно, отрывок значит: «Священный участок матери...» Этот камень был указателем участка или рощи, посвященных богине-матери Туран, Юноне или Латоне.

2) Р, 644; CIE, 471. На цоколе статуэтки:

tinScvil mi ιιnial cιιrtιιn.

t і п § — «дня»;

с V і 1 — «блеск, свет», как мы увидим в главе, посвящен­ной таверне;

t і п § с v і 1 — эпитет Авроры (?). mi — «это», unial curtum — «участок Юноны».

Надпись говорит: «Это (статуэтка) Авроры из роши Юноны».

Гораздо понятней надписи на этрусских метательных снарядах. Мы о них уже немного говорили, но. к счастью, эта тема еще не исчерпана.

Рис. 21. Ритуальная бронзовая колесница с рельефными украшениями Из Монтелеоне ди Сполото

Уже давно Бугге удалось объяснить значение одного из этих слов — Iiarc — с помощью армянского Fiarkanem — «ушибленный, раненый». Вообще в этрусском языке, каки в албанском, есть какие-то точки соприкосновения с армян­ским языком. Но вот другая надпись такого же рода, кото­рая не выходит из рамок иллирийского языка. Речь идет о слове cresnιie (В), обнаруженном Буонамичи на одном из снарядов. Я объясняю его с помощью албанского krisme — «треск», kris — «разбить с хрустом, раздробить» (М, 215). Следовательно, смысл надписи: «Дробй!». Эти надписи не всегда столь кровожадны. Иногда в них ощущается прими­тивный юмор этрусских воинов. Вот забавная надпись на другом «ядре» (Р, 493): mi katekril (А). Эта надпись, где мы вновь встречаем два слившихся вместе слова, представляет собой коротенькое, но совершенно понятное послание. А именно: katek — это албанское katoς, имеющее два зна­чения: 1) «орешек», 2) «штука, головка» (как говорят, «го­ловка чеснока») (М. 189). Я думаю, что это слово родствен­но русскому «катать, катить», в котором тоже заложено по­нятие чего-то круглого. В албанском языке конечное к и ς(tsh) взаимозаменяется. как мы можем в этом убедиться на словах gjumaς и gjumak — «спящий» (М, 149), или haliq и haliφ — «руина» (М, 153) и т.д. Ril — отлично перекликает­ся с албанским rille — «горох» (М, 428). Следовательно, над­пись целиком значит: «Вот горох». А если добавить к этому «овошу» литературную подливку, можно перевести, напри­мер, так: «Вы любите горошек?» Так этрусские солдаты дразнили голодаюших жителей какого-нибудь осажденно­го города, посылая им подобные коварные намеки, напи­санные на отнюдь не съедобных предметах.

Впрочем, я боюсь, как бы эти «овоши» не показались стать же несъедобными и любителям «мрачного», и тем, кто отрицает индоевропейское происхождение этрусского язы­ка и его связь с иллирийским.

В этом же ряду можно поставить и другую надпись на свинцовом снаряде (Р, 401): hurtu (В). Может быть, ее надо читать hurdhu, так как на конце определенный член -и. В ал-

банском языке мы находим слово hurdhe. И представьте, объяснение, которое дает этому слову Манн (S. 164), под­ходит к этрусскому hurtu, как некая крошечная туфелька в точности подходила к ножке Золушки. Hurdhe, говорит он, — это албанская игра, называемая «игра в ворота». Она заключается в том, что «игроки стараются кинуть некото­рые предметы в рот одного из них». Скажем прямо, дирек­тора банков в такие игры не играют. Я хочу сказать, что. возможно, есть более изысканные способы поразвлечься. Зато эта игра такого древнего происхождения! Итак, смысл нашей коротенькой надписи можно объяснить так: «Хочешь поиграть со мной? Открой рот! Держи!» Это было бы впол­не в стиле этрусков.

Впрочем, Тит Ливий, описывая войны между римляна­ми и вейентами, часто упоминает об оскорблениях и на­смешках, которыми они обменивались между собой.

Надписей такого рода очень много. Этрусские пращни­ки очень любили писать на снарядах. И этих буйных моло­дых людей нетрудно понять. Ведь почтовую бумагу им раз­давали не очень регулярно. Что касается меня, я очень ценю их юмор и легкость, с которой они делали то или это (увы. им это дорого обошлось!). Меня также очень радует, что они так много писали. Значит, они умели писать.

Есть и надписи более грубого содержания. Р, 377: har (В) имеет, как мне кажется, значение албанского глагола harr — «выпалывать». Если это и шутка, то очень мрачная. Снаряд заклинают: «Вырви сорную траву?» Аналогичная надпись (Р, 649): semnifei (В), видимо, образована из двух слов: sheme по-албански «разрушение» (М, 471) и nis— глагол «начи­нать» (М, 325). Значит, смысл, видимо, таков: «Начинай раз­рушать» или «Сей разрушение!» К этой же серин относит­ся и другая надпись (Р, 617): mi cuicna. Если только это не имя собственное, его можно объяснить как ругательство: koje, кие — по-албански «кожа» (М, 203); kna, видимо, «со­бака», если исходить из албанского qen, латинского сап» и греческогд xυωv, особенно из лидийского и карийского кап. Видимо, это резкое обращение: «Собачья шкура!»

Чтобы достойно закончить эту главу об эпистолярном искусстве этрусков, я выбрал убедительную надпись, смысл которой подтверждается чем-то конкретным, что можно по­щупать, — самой формой свинцового снаряда, на которой она нацарапана. Этот снаряд имеет какую-то особую, удли­ненную форму. Мы читаем на нем (Р, 784, СП, 2635): Strevc (А). Это не одно слово, а два — целая фраза. Stre — албан­ский глагол Shtrij — «вытягиваться, удлиняться, растягивать­ся» (М. 503). В vc(uk) мне в конце концов удалось опознать албанское ujk — «волк» (М, 503), которое нас одним махом переносит в мир тотемов и в Ликию — «страну волков»; strevc, shtreuk означает «Вытянись, как волк!», «Несись, как волк!» Это настоящее заклинание, обращенное к снаряду. Три тысячи лет назад волк был одним из важнейших пер­сонажей балканской и эгейской мифологии.

Впрочем, почти до настоящего времени он сохранился в качестве одного из основных героев фольклора в этих краях.

Нам осталось рассмотреть еще два-три военных терми­на, которые римляне заимствовали у этрусков одновремен­но с другими понятиями и атрибутами их общественной жизни. Эрну в своей уже упоминавшейся нами статье при­водит латинское слово turma — «кавалерийский эскадрон, толпа».

«Слово turma по его виду — не индоевропейского про­исхождения. По свидетельству Варрона, в Риме turmae были организованы по этрусскому образцу...»^[68]

Я хотел бы заметить, что проблему «индоевропейского вида», вероятно, нужно будет пересмотреть в свете тех фак­тов. которые уже изложены выше, и тех, о которых мы бу­дем говорить на протяжении всей книги. В этрусском языке есть известное количество анатолийских слов, которые, воз­можно, и неиндоевропейского происхождения. Но этрусский отоварь состоит из слов иллирийского происхождения, род­ственных хетгекому, литовскому и славянскому языкам. Сле­довательно, этот язык в своей основе индоевропейский.

Затем нужно сказать, что в албанском языке мы нахо­дим слово tuιτnc, имеющее значение «толпа, банда, масса» (М, 530). Это, конечно, совершенно не означает, что слово можно внести тем самым в список слов, непосредственно унаследованных албанским из древнеиллирийского. Из эт­русского языка это слово перешло в латинский. Возможно, поздней албанский язык заимствовал его из латинского. Подобные путешествия слов совсем не редкость. Вспомним, например, французское слово Aeurette, заимствованное анг­лийским языком и вернувшееся во французский уже в анг­лийском обличье flirt. Но случаи подобного рода нас не ин­тересуют. Мы ведь занимаемся этрусскими словами, значе­ние которых еще неизвестно и которые можно дешифровать с помощью албанского. Именно к этой категории относит­ся другой римский военный термин этрусского происхож­дения, сохранившийся благодаря глоссе (Р, 816): balteus — «портупея, перевязь» — пояс, на котором держался меч или другое оружие. Томопуло объяснил это слово при помощи албанского balea, balitsea^[69]°. Эти слова в словаре Манна пе­реводятся как «платок, значок» (S. 18). Что касается меня, я вижу связь слова balteus (В) с албанским корнем baj — «поддерживать, нести» (М, 17). Инфинитив этого глагола bajtun, bajtur; bajtδs значит «несущий»; bajtshem — «тот, ко­торый можно нести». Чередование іи / не препятствие для расшифровки; оно столь же характерно для этрусского язы­ка, сколь для албанского. Мы имеем в этрусском языке ziiace, zilace, piute и plute. И в албанском мы видим: «спать» — Ae и Qetun (М, 110); «доить» — mbiej и mbiei (М, 270); «взыска­ние» — gjobe и glob⅛ (М, 126) и т.д. Таким образом, илли­рийское и этрусское bajtes или bakes — «носитель» шпаги, стало родителем латинского balteus.

Мы встретим еще много этрусских глосс, иссохших за две тысячи лет, которые, подобно розам Жерико, на наших глазах вернутся к жизни, и мы увидим их цвет и ощутим их аромат. И мы сможем с восхищением констатировать вер-

ность. с которой древние, и в первую очередь мудрый Ге- зихнй. их оберегали.

Это отнюдь не значит, что этруски ничего не заимство­вали у римлян. Нет. они также заимствовали, особенно тог­да. когда уже были римлянами подчинены. В. Деекке при­водит погребальную надпись из Тарквиний: с tarquiti m f ustra∙∖В этой надписи последнее слово, по всей видимос­ти. означает профессию умершего, ustra напоминает албан­ское слово ushtar. Ushtetar — «солдат» (М. 542), которое, как считает Г. Мейер, произошло от латинского Iiostis (I. с., S. 459). C этим словом, возможно, следует связать и этрус­ское выражение maris usta, сопровождающее изображение бога Марса. Мы увидим далее, что Марса называли также Марс-воитель или «Марс сражений». В этрусском городе, которому' часто угрожала военная опасность, этот бог играл очень важную роль. Дальше мы встретим множество латин­ских слов, заимствованных этрусками.