Ill Пища и кухня

Наконец-то мы попадаем в круг интересов столь мате­риальных и обыденных, столь земных, что заведомо ясно: всему мрачному и вообще символическому вход сюда за­претен.

Представьте себе следующий диалог между автором и читателем:

Автор - Не хотите ли пройтись со мной, заглянуть к этрусскому мяснику?

Читатель (он очень долго сидел на строгой диете чередования этрусских и албанских гласных, поэтому его особенно соблазняет богатая витаминами тема и возмож­ность сравнить этрусский эскалоп с эскалопами и бифштек­сами наших дней) — C удовольствием!

Оба пускаются в путь.

Читатель (предусмотрительно) — Это не далеко?

А в т о р — О нет! Некрополь совсем рядом!

Читатель (останавливается как вкопанный и голо­сом, в котором звучат стальные нотки) — Месье! Я не по­зволю...

А в т о р (в смущении) — Но, месье, я вас уверяю...

Читатель (ледяным тоном) — Месье, я не допущу... Автор (спохватившись) — Но простите! Вот. посмот­рите же: это первоклассная мясная! Но она находится в са­мом Некрополе. Она нарисована на одном из сводов погре­бального склепа. Не забывайте. Мы у этрусков!

И в самом деле, перед нами фреска из склепа, относя­щаяся к IV—III вв. до н.э. Голлини обнаружил этот склеп около Орвието в 1863 г. На девяти его сводах нарисованы различные картины. На шестом своде (наименее бросаю­щемся в глаза) изображены два загробных божества. Спра­ва от входа — сцены погребального пиршества. Слева от входа, на самом виду, изображены сцены приготовления к пиршеству. В этих сценках, конечно, нет ничего погребаль­ного, и они позволяют нам заглянуть в ту часть хозяйского

яом. где рабы и слуги занимаются своей повседневной ра- 6σκ*. В UtHTpe склепа на своде № 5 изображена... обезья­на. В ней также нет ничего символического, и ее держит на привязи кто-то. чье изображение погибло от времени. Оче­видно. все фрески, кроме той.

Особенно приятно увидеть на своде № 1 витрину мясной, где выделяется огромный бык. явный предок быков Рем­брандта. Дж. Конестабиле так описывает это зрелище: «туша оовспоротым брюхом... голова быка, два голубя, заяц, выпо­трошенная косуля... две другие птицы крупней голубей...»¹

Надпись отсутствует. Но эта разнообразная выставка по­может нам понять то. что следует за ней. На своде № 2 ра­бота в полном разгаре. Слева мы видим колоду. Полуголый мужчина склонился вперед и, занося топор, с силой рубит мясо. Можно разобрать надпись (Р, 220; CIE, 5058): Oar... kaθ (А). Смысл ее не вызывает сомнений: албанское dare — это инфинитив уже встречавшегося нам глагола daj — «делить, отделять». Если kaθ — это gja (t — признак косвенного па­дежа) — «дичь», значит, все в порядке. Ясно, что этот мяс­ник рубит мясо на части. C правой стороны того же панно изображен другой персонаж. Это мускулистый парень, ко­торый склонился над круглым трехногим столиком, похо­жим на миску с носиком для стекания жидкости. Надпись гласит (Р. 225; CIE, 5083): pazu muluane (В). Конестабиле говорит, что этот человек «давит на столик с помощью двух подушечек, которые он держит в руках, как будто смеши­вает краски или перемешивает различные вещества». Я же думаю, что тут речь идет о приготовлении сыра. Слово pazu перекликается с албанским bazho — «готовить сыр» (М, 23) иЬа( — «молочный» (М, 16); muluane очень хорошо объяс­няется с помощью албанского mollis — «давить на что-ни­будь, притеснять» (М, 291), переведем: «жать». Этот глагол,

’GConestabile. Ptttwe murali a Γresce, t. IV. Firenze, 1865.

конечно, родствен албанскому корню mul, который мы на­ходим в словах Hiulli — «мельница», mullis — «мельник» и г.д. и который восходит к архаическому индоевропейскому гла­голу «молоть» — хетгекому malla и латинскому molo (ср.

Этот молодой человек, видимо, отжимает воду из тво­рога и готовит свежий сыр, поэтому у столика есть носик для стока жидкости. Древние любили также тертый сыр, с ним пекли Iibum — пирог, приносимый в жертву богам. Так, в «Трудах и днях» Гесиода читаем: «Пей библосское вино— а для еды выбирай пироги с сыром».

Но, может быть, все же юноша занимается приготовле­нием ритуального вещества — краски? Этрусские триумфа­торы имели привилегию покрывать себе лицо красной крас­кой — суриком, приготовленной из окиси, разведенной ра­стительным маслом. О. Мюллер, сопоставляя этот факт и следы сурика на скульптурных портретах погребальных урн, делает вывод, что усопших обожествляли. Римляне переня- ли этот обычай и всегда красили суриком изображение Юпитера Капитолийского. Однако на погребальных фрес­ках лица гостей не кажутся нам очень красными.

Вопрос остается открытым. Но мне кажется, что совпаде­ние pazu и bazho не случайно. Я думаю, что речь идет о сыре. Паульсен льет воду на мою мельницу, говоря: «статик с при­поднятыми бортами (на этой фреске) напоминает нам рецепт Катона-старшего, который рекомендовал на таком статике смешивать сыр с медом и готовить вкусные пироги с сыром»^[82].

На своде № 3 мы видим, что неутомимая активность ра­ботников кухни не прекращается. На переднем плане изоб­ражена большая печь, украшенная двумя изображениями фалла. Как нам уже известно из истории с Окризией, до­машний очаг был обиталищем духа (гения) оплодотворения. Позади печи другой мясник, поистине атлетического тело­сложения, с силой замахнулся секачом. Надпись целиком сохранилась (Р, 227; ClE, 5085); tesinθ tamiaθuτas;

t е s і n б — уже рассмотренное нами слово «десять» (если ие «баранина». Ср. с албанским deslιinj — «бараны» — М. 67):

lamia — точное албанское damje — «деление». Слово это, так же как и damns — «раздельно», происходит от уже встречавшегося нам корня daj — «делить», а глагол в инфи­нитиве — dame (М.

Ouras- это слово уже рассматривалось в главе о се­мье: «род. вид. сорт». «Десять различных сортов!» Или же «Рахтичные сорта баранины!»

Вот что. видимо, с профессиональной гордостью про­износит этот бравый молодец в то время, как из-под его рук с удивительной быстротой выходят отбивные, котлеты И Т.Д.

Слева у подножия печи мы видим подростка в набедрен­ной повязке, спешащего зачерпнуть вино из большого со­суда. Надпись гласит (Р. 226: CIE, 5084): klumie parliu (А). Эта фраза занимала меня долгое время. Наконец мне уда­лось вырвать первое слово из его оболочки.

klumie распадается на два элемента: kluaj — по-ал­бански «звать» (М, 200 и 420), откуда klu; mie — это албан­ское mije — «только» (М, 288). Но parliu упорно сопротив­лялось всем попыткам его расшифровать. С. Бугге усмотрел в этом parliu название сосуда, связав его с patella — «тарел­ка», что не очень убедительно. О.А. Даниэльсон, вернув­шись к этой надписи в 1927 г., ошибочно истолковал самый рисунок. Он думал, что там изображен некий Klumie, ко­торый ставит сковороду на огонь. Поэтому он предлагал пе­ревести слово parliu как «повар», — честь, которой этот пар­нишка, видимо, не заслуживает¹.

Однажды, машинально перелистывая маленький алба­но-немецкий словарь, я все же нашел это магическое сло­во, которое мне было так нужно: barl — локальный вариант слова bardh — «белый» в классическом албанском языке. Текст прояснился: «(Они) просят только белого!» Это зна- ^[83]

чит: «Эти господа хотят только белого вина». Замечание, не лишенное иронии. Поздней я нашел поддержку своей ин­терпретации в одном замечании Кретчмера: разница меж­ду двумя именами одного героя — Одиссей и Улисс — мог­ла возникнуть в результате перехода dв /. Это явление на­блюдается в языках иллиро-эпиротских племен, где мы на­ходим, например, варианты: Лазимос — Дазимос. Следует также отметить, что в ежегодных отчетах по этрускологии Е. Феттера упоминается имя собственное: parla atrus^[84].

Итак, надписи около мясника и около маленького ви­ночерпия — не имена собственные и не безличные объяс­нительные подписи. Это две реплики, произносимые сами­ми персонажами. Вломившись без спросу за кулисы этрус­ского жилища, мы перехватываем простые слова, которы­ми обмениваются эти занятые по горло люди.

Но это только увертюра. Сейчас мы услышим гораздо более живой обмен репликами. Перед нами уже не просто кухня, наполненная запахом жареного мяса и чеснока. Это почти маленькая театральная сцена. Занавес поднимается (с небольшим опозданием, о котором дирекция глубоко со­жалеет), и перед нашим нескромным, полным восхищения взором предстает один из самых грациозных экспромтов, который только можно себе представить. Я должен вновь обратиться к своду № 2, так как именно там, между изоб­ражениями мясника № 1 и сыродела, мы видим приготов­ления к банкету на самом высоком уровне. Повара, пова­рята и все прочие закончили свою работу. Все готовые блюда снесены в «раздаточный пункт», куда прибегают слуги, что­бы передать заказ и тотчас унести яства на пиршественный стол^[85].

В центре этой, к счастью, прекрасно сохранившейся сцены мы вилим столики, уставленные яствами и фрукта­ми. Позади них стоит погруженный в работу молодой че­ловек. пришедший в полное отчаяние от летнего зноя и от необходимости одновременно отвечать на требования двух служанок сразу. Действительно, с двух сторон его осажда­ют две очаровательные девушки. Они только что вбежали, совершенно запыхавшись, и каждая требует, чтобы ее не­медленно обслужили. Они так разодеты, что при одном их виде римляне, скупые и грубые со своими рабами, заскре­жетали бы зубами. Видно недаром упрекали этрусков за то, что они слишком хорошо одевали своих служанок, «что противоречит их положению», как говорит Диодор Сици­лийский.

Каковы же комментарии Конестабиле к этим надписям? Видя на столах фрукты и яйца, он, очевидно, вспоминает, что яйцо — это символ возрождения (воскрешения), а гра­нат, посвященный Прозерпине, — символ размножения, так же как виноград находится в тесной связи с культом Баху­са. Во всем этом он абсолютно прав. Но этруски питались не только символами... Что же все-таки говорит блондин­ка? (Р, 223; CIE, 5081): ге(е) mi½meΦumfs (А).

г е — это албанское п, в женском роде ге — «новый»; здесь «снова, еще»;

m і s — это албанское mish — «мясо»; это слово восхо­дит к древнеиндийскому masa, мы находим его в литовском mesa и во всех славянских языках (мясо и т.д.). Следователь­но, это слово нельзя считать заимствованным из армянского mis, как думал Г Мейер (М, 280);

m е — это албанское те — «с»';

б u m f s — это албанское tumb — «сметана» (М, 274).

Конечное s, очевидно, признак косвенного падежа. Нельзя поклясться, что последнее слово не значит «соус» или что-нибудь в этом роде. Но сейчас нас интересует глав­ное, а не эти мелкие детали. К столу этрусских чревоугод­ников требовалось не более не менее как: «Еще раз мясо в сметане!» О! Какое сочное блюдо... для этрускологов, питав­шихся до сей поры лишь шипящими и свистящими и до­историческим субстратом!

Итак, мы посвящены в один из секретов знаменитой тос­канской кухни, которую римляне оценили одними из первых. И одновременно мы можем потрогать пальцем один из слу­чаев «индоевропейского проникновения» в этрусский язык.

Отведайте же это тгё, вы вкусите одновременно и от эт­русского, и от иллирийского, и от албанского, и от древне­индийского, и от армянского, и от балто-славянских языков!

Еще несколько подобных слов — и сборники этрусских надписей смогут быть использованы в еще одном, доволь­но неожиданном дополнительном качестве — как путеводи­тели для туристов, путешествующих по Албании...

Hy а служанка слева? Она менее красива и не без подо­зрения глядит на свою соперницу. Чего же она требует?

Р, 221; CIE, 5079: Orama mliθuns (В).

Сначала мне показалось, что эта служанка держит в ле­вой руке корзиночку и хочет наполнить ее фруктами и пи­рожными. Однако это вместилище слишком невелико. В нем не поместятся кисти винограда, разложенные на сто­лах. Фрукты были бы в нем раздавлены. Кроме того, слу­жанка имеет маленький стаканчик.

Следует ли подумать о напитке? В таком случае в слове Ora мы опознаем существительное «молоко», которое в Книге мумии встречается в форме trau (с определенным чле­ном и на конце):

pevaχ vinum trau pruχ6 (IV, 22);

vinum trau prucuna (IX, 1).

В этих отрывках pevaχ, видимо, значит «пиво»; pruχ и prucuna — название сосуда, заимствованное из греческого языка. Итак, три упоминаемых напитка — это вино, пиво

и молокр. Впрочем, значение слона Ora (А) найдет свое под­тверждение ниже в одной мифологической сценке, где мы увидим Геркулеса, перешедшего на молочную диету. В сло­ве mli или mliθun мы узнаем греческое μrλι. хетгекое melit и албанское ιnjalt — «мед»; та — это албанское «еще, боль­ше». Итак, хотя можно спорить о деталях, общий смысл нашего текста довольно ясен: «Еще молока с медом!»

Речь идет о напитке, хорошо известном в античные вре­мена. По-гречески он назывался μελ(κpατov. Деталь, кото­рая остается спорной: неделимость слова mliθuns, придание ему значения «мед» — всего лишь рабочая гипотеза. Воз­можно. мед назывался по-этрусски mli, а не mliθun. А раз­ве можем мы заранее исключить интерпретацию та. как те «с» и разделение mliθuns на mli — Ouns, где Ouns — это уже известное нам Ounz — «два раза»? В этом случае наш текст будет иметь такой вид: «Молока (Ora) с (та) медом (mli) два раза (Ouns)!» Это звучит несколько сухо, но нужно понять нашу служанку: она возмущена.

А бедняга повар? Что он чувствует, попав между двух ог­ней? Он не осмеливается перечить этим двум грациям, чьи бусы и нарядные платья говорят о том, что они одарены вниманием хозяина и занимают в доме особое положение. Выбитый из колеи, измученный, он из последних сил ста­рается спасти остатки своего мужского достоинства (Р, 222; CIE, 5080): Oresu f. siθrals (А).

Oresu — это албанский глагол thrres — «звать, созывать, требовать, настаивать» (М, 536), Этот глагол очень важен для понимания Загребского текста.

f — это снова «Ь», и можно угадать в нем албанский гла­гол ba (baj) — «делать», который нам уже встречался;

SiOrals- албанское seder — «достоинство, престиж» (М, 447). Это также очень важное слово, так как мыснова его встретим в одной очень характерной надписи, где идет речь о храме. Это же слово объясняет нам смысл этрусско­го имени собственного seθre seθra — «достойный».

Итак, смысл ответа буквально следующий: «(Делайте) заказы достойным образом!», или «Я требую сохранения мо-

сю достоинства!» (так как и может значить «я»). иди «Ве­дите себя достойно, передавая распоряжения!» А подтекст его ответа, конечно, таков: «Вы с криком требуете у меня мясо и напиток. Я же прошу вас лишь об одном: пожалуй­ста, соблюдайте приличия! Не тормошите меня!»

I Io если можно найти такие перлы среди поіребальнмх надписей, сделанных этрусскими художниками, каковы же были театральные пьесы. увы, исчезнувшие навек? Каковы же были сокровища человеческого разума, отмеченного такой тонкостью, таким юмором, таким проникновением в челове­ческую психологию, навек раздавленные римским сапогом?

Не исключено, я думаю, что все эти реплики были взя­ты из какой-нибудь модной в тс времена комедии.

Мы спіє не вышли из этого грота чудес. Однако фреска на своде № 4 сильно попорчена. Если не считать трех над­писей. от нее осталась лишь центральная фигура и головы персонажей справа и слева. В центре мы видим голого до пояса человека. В левой руке он держит вазу Видимо, это виночерпий. Правой рукой он делает жест, который может означать: «это неправда!» или «это ничего». Возможно, он

Рис. 24. Виночерпий. Деталь росписи из гробницы Голлини I в Орвието. Конец IV в. до н.э.

3 МАЙЯНИ

ngas — «спешить», «торопить» (М, 318) (совсем так же, как nga — «из» — эквивалент латинского ex — М, 316, сокраща­ется в па — М, 303). Итак, papnas (слово в слово): «не про­являй так много торопливости, не торопись так», papnas может быть также ходовым выражением, вроде «это не име­ет значения». Мне кажется, что виночерпий хочет сказать, что нужно подавать вино без особой спешки: «Они (гости) уже «катятся» — валятся на свои ложа; они ничего не дела­ют». Или же: «Не стоит так спешить».

Мое истолкование, по крайней мере в общих чертах, подтверждается третьей надписью. Она находится около персонажа справа, от него сохранился лишь энергичный профиль. Однако он играет главную роль в этой маленькой сценке, примечательной в своем роде. Это неожиданно во­шедший «эконом», надсмотрщик, который, приводя вино­черпия в замешательство, опровергает его неосторожные шутки (Р, 230; CIE, 5088): Oresu penznas (В).

Oresu — это то же самое Oresu, которое мы слышали из уст повара, но на этот раз холодное и повелительное: «Я тре­бую!» Или, возможно, «приказания»;

р е n z — сослагательное наклонение глагола bej, Ьёп, ко­торый мы только что рассматривали: «чтобы ты сделал» (bensh);

n a s — это албанское ngas, рассмотренное выше.

«Я требую, чтобы ты сделал срочно!» Или, скорей: «Что­бы ты выполнил приказание срочно!» Итак, сцена сыграна. Даже в задымленной кухне нельзя говорить того, что дума­ешь. «Око хозяина» уже здесь, он возник, как черт из таба­керки, и призывает тебя к порядку... Вот где чувствуется рабское положение.

Так на трагикомической ноте заканчивается наша им­провизация в двух картинах. И подумать только, что вся эта гамма чувств — нетерпение, разочарование, покорность, скрытое раздражение, «наплевательство», стремление под­чинить себе — все это высказано с помощью полудюжины выразительных реплик!..

На сводах № 6 и 7 мы видим сцены поминального пира. Гости, мужчины и женщины, в небрежных позах сидят и

лежат вокруг статен, уставленных яствами и фруктами и освещенных большими канделябрами. В стороне видны Га­дес и его супруга (очаровательная дама). Хозяин загробно­го царства неплохо себя чувствует среди шума, доносяще­гося из кухни. раздаточной и вообще со всех сторон, к ко­торому вдобавок примешиваются звуки флейты и цитры. Он с удовольствием вдыхает запах жаркого и жестом добропо­рядочного этрусского супруга нежно ласкает Прозерпину. Мы видим также портреты хозяев дома, двух братьев, Ведь Лейние и Арнт Лейние и маленького семилетнего мальчи­ка. сына одного из братьев. Но больше всего на этой фрес­ке нас интересует... четвероногий персонаж, так как, невзи­рая на скромное положение, его снабдили интереснейшей надписью. Это ручной леопард, который, изогнув спину, что-то пожирает. Напротив него — карлик. Оба обоснова­лись под пиршественным столом. Внизу под хищником мы читаем (Р. 235; CIE, 5095); krankru (А).

Этому грациозному хищнику посвящены многие стра­ницы. Герхард считал, что это пантера, и видел в ней намек на культ Вакха. Другой автор вспоминал, что kra — это... во­ронье карканье. Буггс находил в krankru отзвук армянского kcrakur — «пиша», а также объяснял надпись около карли­ка, kurpu, армянским krup — «удар кулака», т.е. «тот, кто получает удары кулака». И, наконец, Паульсен считал, что это имя вышеназванного леопарда, поскольку на египетских фресках иногда упоминаются имена собственные любимых животных умершего.

Оказывается, Icrankru — одна из самых важных этрусских надписей. Она отчетливо демонстрирует не только меха­низм этрусской эпиграфики, но также и правила орфогра­фии этрусков. На примере этой надписи мы можем наблю­дать, как эти рассматриваемые слова складываются из орга­нических элементов, сокращенных, очищенных от всего второстепенного, сохранивших лишь главное значение.

к г а п — это албанское пвгапё, неправильный глагол «есть». а также «еда, пища» (М, 320). Начальное п не исче­зает в этом албанском слове (в отличие от ndegjoj — de®су -

«слышать»), но, по всей видимости, оно исчезало в этрус­ском языке. Туски, недурные едоки, так часто употребляли это слово, что съели его первую букву!

k г и — это албанский глагол kryej — «кончать, заканчи­вать» (М, 217). Так, у Ламберта (I, 279) находим: me е krye ket sherbim — «в конце этой службы». У Ф. Кординьяно^[86] одна албанская Пенелопа ткала кусок полотна и просила претен­дентов подождать, «когда она его закончит»: kuer fδ kryej.

Итак, kran kru: «еда, (он) заканчивает», «заканчивает еду». Это подходит для леопарда, а равно годится и нам.

Рассмотрим теперь надпись около карлика (Р, 236; CIE, 5096). kurpu (А) — это, конечно, албанское korbe — «увеч­ный, несчастный, бедняк» (М, 209). Он был обязан забав­лять. Этруски любили иметь шутов-карликов точно так же, как персонажи Веласкеза и другие знатные господа.

Нам осталось рассмотреть здесь надпись около флейти­ста suplu (ср. македоно-румынское supeala и славянское со­пел). Читаем (В 224; ClE, 5082): tr Oun Sunu (В). Эта над­пись не совсем ясна, но ее обший смысл не оставляет со­мнений.

ter— это албанское tere — «всё»;

Oun- вполне возможно, что это «дом», как мы даль­ше увидим; ср. dhome — «комната» (по-албански);

Sunu- перекликается с албанским sy. syni — «глаз», во множественном числе syna. Мы встретимся с этим словом в главе, посвященной медицине, когда будем говорить об этрусской офтальмологии. Другая возможность: пи имеет значение «знает», если исходить из албанского njo, слова, связанного с корнем njoh (М, 332).

Единственная проблема заключается в следующем: сле­дует ли переводить sunu как «(в) глазах» или как «(эти) гла­за знают»? В первом случае надпись означает: «Весь дом в его глазах»; во втором случае: «Его глаза знают весь дом». Смысл, однако, не меняется: «Он видит все, что происхо­дит в доме». Мы уже знаем, что флейтист присутствовал на

Рис. 25 Флейтист. Деталь росписи гробницы Триклиния в Таркв 0