I Этруски и италики

Нам уже встречалось в этрусском языке слово gur — «ка­мень». заимствованное из самнитского языка. Ясно, что это не единственный и не исключительный случай контакта между этрусским языком и языками соседних народов.

Однако интересно выяснить, нельзя ли узнать значение некоторых, доселе непонятных слов из разных италийских языков с помощью иллирийского?

Прежде всего это относится к мессапийскому языку, ко­торый, как это уже известно ученым, был иллирийским. Мессапийский язык вновь напоминает нам о великой за­гадке этрускологии: как этрусский язык мог быть не рас­шифрован? Вот что мы можем сообщить по этому поводу:

Рис. 61.

Глиняная урна-хижина с коньками на кровле, из Ветулонии.

Vlll в. до н.э.

1) Бугге утверждал, что мессапийский и иллирийский язы­ки идентичны; 2) Дескке установил связь, существующую между мессапийскими и этрусскими грамматическими фор­мами¹; 3) наконец, по Паули-Виссова. между мессапийским и современным албанским языками существуют важные аналогии. Сам собой напрашивается вывод: мессапийский язык был родственным одновременно и этрусскому, и ил­лирийскому, и албанскому языкам.

Кретчмер считает, что мессапии пришли в Италию из Иллирии. Их язык (как и албанский) родствен литовскому и славянским языкам. Грозный напоминает, что существи­тельные из этого языка представлены в большом количестве в греческой топонимике. Паску анализируя македоно-ру- мынское слово mindzu. mandzus («жеребенок*), связывает

^, W. Decck е. Einiskischc Forschungen und Sfudicn, V.

его с албанским mez. maz. имеющим то же значение, и с именем Юпитера - Menzana. в жертву которому мессапии приносили жеребенка.

Ф. Атьтхейм обнаружил тесное родство между 1) месса- пийским богом Massapos или Matabos, 2) этрусским богом Henn^fHOM (Посейдоном) и 3) лошадью, общим атрибутом этих двух богов.

Мне кажется, что название мессапии связано с иллирий­ским корнем mez — «жеребенок», сохранившимся в албан­ском языке. В нем. по всей видимости, заключался намек на примитивный тотем племени.

Мессапийских текстов дошло до нас очень мало. Открыв книгу «Le Iingue delΓ Italia antica oltre il latino» М. Пизани, мы найдем в ней, например, под № 77 мессапийскую над­пись, являвшуюся дарственной в пользу храма Афродиты, сделанную женщиной. В первых словах надписи говорится о пожертвованном предмете: plastas moldatβehiai... Эти слова считались недоступными пониманию. Заметим, однако, что по-албански pullas — «крыша» (М, 408), mulleze — «вяз» (М, 298), большое дерево, крепкая древесина. Не пожерт­вовала ли храму эта великодушная мессапийка превосход­ную кровлю из древесины вяза?

Упомянем также одну оскскую надпись на помпейской стене, где перечислено множество имен молодых людей, членов братства, которых называли vereiai. Поскольку в этой надписи упоминается также палестра, Бук и Пизани дела­ют вывод, что речь идет об ассоциации, занимающейся во­енным обучением. Возможно, здесь следует подумать об ал­банском Ьег — «дротик, стрела, копье, лук» (М, 25).

На берегу Адриатики, в Пицене, имеется знаменитая стела из Новиляры, датируемая V в. до н.э. Надпись на ней, окруженная грубо нацарапанными сценками, полная наме­ков и ловушек, могла бы служить символом путаницы. Iep- биг писал об этой стеле в 1927 г.: «...на обратной ее стороне нарисовано колесо, затем две сценки боя... пять пехотин­цев и трое убитых... а внизу что-то вроде ящерицы или кро-

кодила и медведь, дерущийся с быком... Язык надписи рас­сматривали то как этрусско-тирренский, то как этрусско- италийский, лигурийский, иллирийский. Е. Латтсс пытал­ся доказать, что это этрусский язык, но его попытка нс имела успеха... Это скорей иллирийский диалект, который, судя по ряду эллинизмов, уже испытал сильное влияние гре­ческого языка...»^[178] Следовательно, Гербиг утверждает одно­временно две веши: а) что эта надпись иллирийского про­исхождения, в) что она не этрусская. Все, о чем я говорил выше, позволяет заявить, что противопоставление этрусско­го языка иллирийскому — это одно из тех ужасных недора­зумений, благодаря которым этрускология оказалась в ту­пике.

В древней Италии были три иллирийских очага: на се­вере — венеты (жившие на западе от Тергесты — Триеста); в центре — Пицен; на юге — иллирийские племена распо­лагались в Апулии и Калабрии. Это были япиги, древние мессапии и многочисленные мелкие племена, говорившие на мессапийском языке, который был одним из диалектов иллирийского. В 1876 г. Гербиг неоспоримо установил связь между топонимикой и ономастикой этих племен и их со­племенников в самой Иллирии. Достаточно сказать, что тс же япиги (или япуды) жили в Северной Иллирии. Это ил­лирийское население, достаточно многочисленное и силь­ное, было в состоянии помешать грекам колонизовать вос­точный берег Италии, который находился к ним гораздо ближе, чем Кумы или Марсель. Греческие колонисты из Тарента, пытаясь поработить мессапиев, потерпели военные поражения в 473 и 338 гг. до н.э.

Но каким образом Новиляра стала перекрестком циви­лизации? Эта местность была населена иллирийскими пле­менами. Они говорили на наречии, близком к этрусскому языку; и заимствовали у этрусков их алфавит. C другой сто­роны. у них были устоявшиеся мирные отношения с грека­ми и латинянами. Этому очень способствовало географи­ческое положение Новиляры, находившейся неподалеку от устья реки По, где был большой рынок янтаря, привозимого с Балтики, и совсем рядом с Адриатикой. Несомненно, туда часто приезжали и беспрепятственно там располагались гре­ческие торговцы. И греческая цивилизация безусловно встречала там радушный прием.

Возможно, нам удастся обнаружить этрусские элемен­ты в одном из самых интересных документов древней Ита­лии — в уже упоминавшихся нами Игувийских таблицах. Это семь бронзовых пластинок (50x30 см), на которых вы­гравирован текст с помощью оскско-умбрского алфавита, хотя есть и резюме латинскими буквами. В этом тексте опи­сывается серия церемоний, посвященных очищению горо­да: процессии священной конгрегации, жертвоприношения местным божествам перед воротами Игувия, проклятия в адрес врагов.

В описании пути следования процессии масса слов до сих пор остается непонятной. Четыре или пять слов, обо­значающих определенные места или этапы движения про­цессии, Бук рассматривает как «название здания или места в Игувии». Так Бук объясняет и слово persoliaf, находящее­ся по соседству с ooserdome, переведенным как «пункт на­блюдения». Над чем же следовало вести наблюдение? Я по­лагаю, что наблюдали за полетом птиц: откуда они летят и где поворачивают? И как раз элемент sol в слове persoliaf идентичен албанскому soli — форме прошедшего времени от глагола siell — «поворачивать»; per напоминает албанское ρrej — «к».

Мне нечего предложить по поводу элемента af, так как avi$ по-латыни «птица», но на языке умбров птица-предве­стник называлась angla (множ, anclar). Во всяком случае.

мне кажется, что значение sol — «поворачивать* может на­править дешифровку слова persoliaf по более правильному пути, чем предложенное М. Пизани славянское «село*, ко­торого вообще нет в иллирийском.

Слова praco, pracatorum всегда почему-то считались на- званием места; pracatorum имеет форму множественного числа родительного падежа. Кажется, этих таинственных предметов, называемых ргаса, было много. Не были ли это случайно ступени лестницы? Я подумываю об албанском prag — «ступенька» (М, 397), родственном славянскому «по­рог».

Переходим к carsome uestisier. М. Пизани считает, что carsome — э го источник, Бук — что это место. Но возможно, что слово родственно албанскому geresa — «вплоть до». Так как второе слово — имя собственное, carsome uestisier, может быть, означает «до Вестизиер». Затем процессия направляет­ся к randeme Rafrer. Бук непоколебим: «randeme — название здания или площади в Игувии». Этот городок весь букваль­но испещрен публичными местами, это прямо-таки какой- то шедевр раннего урбанизма! Но албанский язык позволяет нам найти другое толкование: randeme перекликается с rrande — «канал, поток» (М, 432). Есть и еще одно указание: pertome Padellar, в котором pertome — видимо, албанское perte — «за, по ту сторону» (М, 379). Далее упоминается pop∙er anferener — «populi Circumferendi*, где anferener хорошо объяс­няется албанским aferm, afermeni — «близкий, соседний». Упомянем об одной детали религиозной службы, толкование которой вызвало большие споры среди комментаторов. Это рекомендация приносящему жертву: регса (arsmatia habitu) — «надень ритуальную регса» (?). Однако слово puniciater— «пурпурный» сопровождает слово регса. Поэтому Девото, не задумываясь, перевел регса как toga, хотя и сам признал, что этимологически такое толкование подтвердить невозможна М.

Однако Бук переводил регса как «жердь, прут», руковод­ствуясь латинским perticam. Таково же и мнение М. Пизани.

В албанском языке мы находим слово pergaς (с суффик­сом tch) — «фартук», производное от глагола pergoj — «пач­кать. марать» (М. 388). Мне кажется, что во время жертво­приношения жердь, которую протягивают, была бы лишь помехой, зато фартук — предмет первой необходимости, когда режут барашка или поросенка.

Далее (Via, 23), там, где говорится о жертвоприношении животных, есть слово purdouiti, которое переводят, исходя изобшего смысла, как porricito — «принесет в жертву». Од­нако этот умбрский термин очень похож на албанское pertetoj — «посвятить» (М, 379).

Затем приносят трех свиней богу trebe iuvie. Коммента­торы довольно безуспешно пытались сравнить trebe с гре­ческим τεpεμvov — «дом». Не следует ли здесь подумать об албанском trepo — «внизу, вниз» (М, 523), имея в виду Юпи­тера загробного царства?

В стк. 57 мы находим загадочное слово uatuo. Исходя из обшего смысла текста, фразу uatuo ferinu fertu переводят как: «прикажи поразить жертву». Но Пизани предлагает руко­водствоваться при переводе uatuo латинским statua. Одна­ко, возможно, uatuo следует читать как vaduo что наводит нас на мысль об албанском vadim (где im — это суффикс) — «опыт» и о vaditur — «опытный» (М, 543). Не имеет ли фра­за, о которой идет речь, значение «соверши удар ловко»? Ведь известно, что жестам жреца, приносящего жертву, при­давалось огромное значение, и считалось, что один нелов­кий жест может лишить жертвоприношение всей его эф­фективности.

В стк. 58 есть упоминание о ритуале, похожем на часто повторяющееся предписание из Книги мумии. Коммента­торы объясняют выражение persae fetu как приказ бросить жертвенное животное в ров — persae. Но последнее слово встречается также и в форме ре rum. В ренин же мы узнаем албанское prue — «лоток, русло потока* (М, 405). Заметим, что в Сиракузах во время жертвоприношения быков броса­

ли в глубокий источник’. Это напоминает нам также уже знакомое этрусское hatec repinec.

Обратимся к колонне VI Ь. Там приводятся некоторые лица, принимающие участие в жертвоприношении: prinuatur. Это слово переводят как «уполномоченные, пред­ставители». Бук по этому поводу замечает: «Этимология неясна». М. Пизани согласен с переводом, но пытается объяснить его старинным болгарским прияти — «быть рас­положенным» и старым ирландским гіаг — «желать». Я счи­таю, что албанский язык является более подходящим источ­ником для перевода этого слова. И действительно, в нем мы находим глагол prij — «идти вперед», от которого производ­ное существительное — prinj — «первый, ведущий» (М. 402). «Идти вперед» гораздо больше подходит по смыслу к слову «представитель», чем «желать», «быть расположенным».

Теперь займемся одним из самых волнующих мест в Игу- вийских таблицах, которое позволит нам представить неко­торые исторические перспективы, неизвестные до сих пор. Речь идет о разнообразных формулах проклятий, произно­сившихся в адрес возможных врагов Игувия. Проклятья эти сыплются дождем на головы различных племен, центральное место среди которых занимают tuscer и iabuscer, т.е. этруски и колония яподов в Пицене. Зачастую значение слов этих пожеланий остается неясным, но албанский язык поможет нам их понять. Так, в колонне VIb, 53 ss. этим врагам жела­ют быть etur. Это слово было переведено как «уничтожен­ные». Очень возможно, что мы имеем здесь иллиро-адбан- ское слово etur — «сожженный, высохший» (М, 97). Затем злым соседям желают быть tursitu («сотрясаемый, дрожа­щий»). Это слово с натяжкой объясняется латинским tτemare и гораздо лучше албанским trazoj — «встряхивать, трясти», traz — «сотрясение» (М, 522). Этот корень есть и в славян­ских языках. Затем идет не менее сердечное пожелание: «чтоб они были holtu». М. Пизани объясняет это слово іречсским

³Daremberg et Saglio. Dictionnairedesantiςu⅛fegrecqμesd romaines, s. v. sacrificiιπn.

ωλrτυ (∂λrτι⅞p — «смертоносный»). Я же думаю, что Iioltu ближе к албанскому Iiolloj — «покончить, уничтожить». Как видите, в списке проклятий, составленном лучшими умами Игувия. наблюдается приятное разнообразие.

рёпте! — «быть брошенным в воздух», или perveloj — «кипеть, жечь» (M_y 381). Так что можно выбирать по вкусу.

А вот еще пожелание: чтоб враги были preplotatu. Ком­

ментаторы объясняют это латинским praeplauditato — «бить с шумом». Я не уверен, что шум был так же необходим ушам

Затем идет «быть ninctu». Некоторые авторы увидели в этом слове «снег» (от латинского ningerc — «снежить»). М. Пи­зани возражает, называя такое объяснение глупым, и предла­гает латинское nectum — «убить». Можно также вспомнить албанское nink — «нет» (М, 325), тогда ninctu будет значить что-то вроде «аннулировать., уничтожить». Затем противнику предлагают перспективу «быть preuilatu». М. Пизани хотел бы увидеть в этом слове латинское pre-vinculato — «быть закован­ным». Албанский язык для этого случая предлагает или жителей Игувия. Я предпочел бы албанское рёгр1а5 — «поды­хать, надрываться» (М, 376), которое по смыслу подходит нс меньше. В тексте часто упоми­нается место — rubinia (II в, 44; Vila, 6). Возможно, это поня­тие, родственное албанскому rrepine — «пропасть» (М, 437) и этрусскому repine. Речь идет о приношениях подземным бо­гам. Видимо, религия умбров была более архаичной и мрач­ной, чем этрусская.

Рис. 62. Каменное фигурное надгробие из Ветулонии. Vlll-Vll вв. до н.э.

В колонне Па, 15—16, где речь идет о жертвоприноше­нии, сеть выражение, вызвавшее немало сомнений: шпе ustite anter mcnzaru ςersiaru. Комментаторы переводят ustite с помощью tempestate — «погода, буря». Бук замечает по по­воду этого слова: «Этимология неизвестна», М. Пизани: «Этимология неясна». Anter menzaru получило перевод: «между месяцами». Бук считает, что речь идет о пире на ру­беже двух месяцев. Я хотел бы попытаться перевести згу фразу с помощью албанского языка. Вот мои предположения:

s u m е — албанское shume — «много», которое, впрочем, происходит от латинского summa — «сумма»;

ustite — «шум»; ср. албанское ushtoj — «раздаваться» и ushtim — «шум» (М, 542), а также литовское oshti—«шу­меть, шептать»;

anter— «перед» (лат. ante);

menzaru — «луна» (ср. греческое μηvη, гопское тепа);

ςersiaru — видимо, албанское kerthi — «поздно», Iterthinenj — «стареть, слабеть».

В целом это, вероятно, указание на то, что следует про­изводить много шума, прежде чем начнет бледнеть (исчез­нет) лунный серп. Такой обычай существует и поныне у примитивных народов нашей планеты. Возможно, что в одной фразе из Книги мумии (X, 18) речь идет об аналогич­ной церемонии: uceti cepen ca∂inum zand.

с е р е п — «жрец»;

uceti — «шуметь» (?). «Жрец будет шуметь»; caθinum- от известного нам божественного имени саО — солнце;

zanei— как раз по-албански zane — «затмение». Эго производное от za — «заняться, схватить» (М, 573). ca∂inum zaneS (В) — «при затмении солнца».

У римлян также для прекращения солнечного затмения использовались все средства, чтобы произвести как можно больше шума^[179].

Выше, когда мы занимались pazu nιιιluane из могилы Таллинн. уже упоминалось выражение pistunirc fertu (ПЬ, 15). Пизани говорит о Ilb. 15: «Трудно сказать, о чем здесь идет речь». Pistu значит «тереть, растирать». Но происходит ли nine от nigrum — «черный»? Я предложил для его толко­вания албанское ngjyre — «краска» (М. 324).

Заканчивая этот краткий обзор слов, аналогичных в умбрском и иллирийском языках, упомянем еще два слова из Игувийских таблиц:

Okukehes- слово, которое Пизани считает неяс­ным. состоит, возможно, из албанских ku — «когда» и kohe — «время»:

2) а с г u t u revestu (Va, 9) — выражение, которое переводят «непрерывно смотреть», легко объяснимо C по­мощью албанского akkroj — «смотреть пристально» (М, 4). Разница невелика, но предположение превратилось в реаль­ность.

Итак, подведем итог: исходя из некоторых приведенных в этой главе сопоставлений, можно ставить вопрос о суще­ствовании древних связей между оскско-умбрским и этрус­ским языками.