Il Выводы

Мы подходим к концу нашего невероятного путеше­ствия. Требуется еще огромный труд, чтобы понять, пере­делать, истолковать то многое, что пока нам недоступно. Однако после двух тысячелетий мрачного молчания перед нами начинает вырисовываться образ прошлого, краски ко­торого почти стерлись, голос которого едва слышен.

Наступил момент, когда мы должны обернуться, бросить взгляд на путь, который мы проделали то блуждая в темно­те и топчась на месте, то совершая огромные прыжки. На­ступил момент, когда мы должны попытаться сделать вы­воды. котя бы предварительные и неполные. Следует поду­мать о проблеме, которая, не имея первостепенного значе-

ния для этого груда, нс может оставить нас безразличными, — проблеме происхождения этрусков. Этрусская эпиграфика в той мере, в какой она была представлена в данной книге, свидетельствует о том, что в этой странной цивилизации су­ществовали и переплетались два течения: одно, пришедшее из стран Дуная, а другое — из Анатолии. Однако мы не бу­дем рассматривать Балканский полуостров и Анатолию как два противоположных мира, как «Европу» и «Азию*. Для той эпохи миграций народов, когда фра ко-иллирийцы осе­ли в Анатолии, это было бы анахронизмом. Евразийская степь, простиравшаяся от современной Богемии и Венгрии через Северное Причерноморье и Кавказ, через каспийские области до Южной Сибири, была одновременно и Европой, и Азией. Уже в раннюю эпоху происходило беспрерывное движение различных этнических групп по этой степи и с за­пада на восток, и с востока на запад, и через Босфор. Со­седство степи было важно: ведь она была очагом выдающей­ся цивилизации, создавшей на окраинах первые очаги куль­туры — доисторическую Индию, Шумер. Элам. Месопота­мию и многие другие. Степь имела свои религиозные прин­ципы. свою любимую керамику, черную или глянцевито­

серую, свое искусство, свои средства передви­жения.

Рис. 63. Вотивная повозка из Бизенцио. Бронза.

Vll в. до н э.

Мы никогда не смогли бы понять предысторию этрус­ков. не приняв во внимание эти важнейшие факторы. Все начиналось с того, что древние протодунайские пастухи пе­регоняли овец на летние пастбища в горы. Тяжелые, кры­тые шкурами повозки бороздили степь вдоль Дуная и его притоков. В этрусской цивилизации реликвией этих времен ocτa,^ιιocb курульное кресло — символ справедливого суда, который творили вожди племен кочующих пастухов.

Все эти миграции ни к чему бы не привели, если бы бу­дущие этруски не появились в Италии как «люди из брон­зы». вооруженные непобедимым оружием. Именно это ору­жие открыло им пути: Дунай — Средняя Босния — Бос­фор — Троя; Дунай — Босния — Греция — Италия и др. Вот что говорит Д. Рандалл Мак-Айвер об античных очагах про­изводства бронзы (во Il тыс. до н.э.): «В жилишах в районе швейцарских озер (2000—1500 гг.) были найдены бронзовые предметы, которые не могли быть изготовлены в той же стране. Эта бронза могла попасть сюда из Испании или же из Венгрии и Богемии»¹. «Венгерская медь и богемское оло­во были источником процветания целого ряда многонасе­ленных городов, расположенных вдоль Дуная. Они-то и заложили основу бронзовой цивилизации в Европе. Прото­италики как бы создали связь между Дунаем и Италией»-'. «Некоторые предметы эгейского или троянского происхож­дения, как, например, булавки со спиральной головкой, ви­димо, совершили путешествие по Дунаю. Некоторые совер­шенноместные богемские находки и залегания, относящи­еся к периоду 1600—1500 гг. до н.э., до такой степени похо­жи на италийские, что трудно сказать, кто из них больше позаимствовал друг у друга»^{[180][181][182]}.

И конечно, из степи, правда в гораздо более позднюю эпоху, в этрусское искусство проникли мотивы анимали­стики. столь характерные для скифов и их сородичей из стран, расположенных к востоку от Дуная. Это анимали-

Рис. 64. Каменная оборонительная стена циклопическом кладки в Кортоне

стическос искусство отличает тонкая наблюдательность над жизнью животного мира и «боязнь пустоты», поэтому зачас­тую среди крупных животных помешались маленькие. Ху­дожники изображали животных в напряженных, судорожных позах и очень увлекались стилизацией. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить один мотив на этрусском зерка­ле, где мы видим двух хищников, напавших на лошадь, с рисунком на скифской золотой пряжке, н а Гиен ной в Сиби­ри, где также изображены хищник и бык. Положение вытя­нутой назад ноги на обоих рисунках совершенно одинаково. Или, например, изображение оленя, найденное в Вегулонин в могиле, относящейся к этрусской эпохе, и опубликованное

Монтелиусом^[183]. Оно имеет совершенно скифский характер. К шее большого животного небрежно, вопреки законам тя­готения. приделано маленькое животное. Эта оленья голова некогда украшала нос небольшого этрусского кораблика. Сравним это любопытное произведение искусства с другим, более древним, родиной которого является Северная Месо­потамия. Тридцать лет назад во время раскопок Тель-Галафа, производившихся под руководством М. фон Оппенгейма, были найдены барельефы (XI в. до н.э.) — образцы особого, грубоватого и мошного искусства^[184]. Думаю, что скульпторы Тель-Іалафа находились под влиянием искусства евразийс­ких степей. Если взглянуть на изображение мощного льва, то наше внимание привлечет характерная деталь: маленький олень, как бы бегущий вниз головой (снова все то же пре­небрежение законами тяготения!) по брюху невозмутимого хишника. Видимо, проблема влияния искусства Востока на этрусское искусство довольно сложна.

А вот другое свидетельство влияния Востока на декора­тивное искусство. Совершенно одинаково выглядят столбы внутри многих этрусских склепов, украшенные барельефа­ми с изображениями щитов, оружия, домашних предметов и т.п., и пилястры одного анатолийского храма. Это храм в Мусасире около горы Арарат. Ассирийцы разграбили его в VlII в., а затем изобразили на барельефе (найденном в Xopc- абаде). Его пилястры производят впечатление части фасада храма, но это условность, характерная для ассирийского искусства. На самом деле они находились внутри и были по­крыты декоративными щитами*. Есть еще интересный факт:

тип гиксосских конских удил с одним стержнем (хранится в музее Рокфеллера в Иерусалиме) гораздо дольше сохра­нился у этрусков, чем у скифов, которые предпочли двой­ные удила. Центром, откуда распространялась мода на та­кие удила, был конечно, не Египет и не Этрурия. Эти уди­ла пришли из Луристана, где было пересечение путей миг­рации, выход из степи. Об этом говорят нам касситские конские удила, относящиеся к середине II тыс. до н.э. (опубликованы Г Контено^[185][186]).

Полихромия этрусского декоративного искусства также восточного происхождения. Известно, что фасады храмов и домов этрусских патрициев были украшены разноцветны­ми керамическими плитками, придававшими им веселый и приветливый вид. У Г. Кёрте мы читаем описание алебаст­ровой погребальной урны, украшенной барельефами и изображением усопшего: все раскрашено в синий, сине-зе­леный, красный, темно-красный и коричневый цвета¹. Кар­низ храма в Черветери был украшен крылатой богиней с красным лицом, коричневыми волосами, розовыми крыль­ями, в желтом уборе и темно-красной мантии. А вот этрус­ский бог с того же карниза.

А. Пиганьоль добавил несколько новых аргументов в пользу версии восточного происхождения этрусков. Он от­клоняет как необоснованную теорию Визнера, по которой этруски были пастухами-наездниками, тронувшимися в путь от границ Кавказа и Ирана и якобы пересекшими Фра­кию и Иллирию. Зато он обнаруживает многочисленные связи между крупным анатолийским поселением Топрак- кале и Этрурией. На этом поселении был памятник совер­шенно этрусского вида, а именно: три священных камня — бетила на основании цилиндрической формы. Кроме того, общими были ирригационная практика, погребальные по­мещения. окруженные скамьями, и т.д. Все это позволяет автору прийти к выводу, что родство между этрусками и древними народами Малой Азии не подлежит сомнению¹⁰. Древний этрусский храм, на подиуме — высокой искусст­венной платформе — имеет халдейское прохождение, от­туда же ведет свое происхождение и бог Янус. А. Пигань­оль добавляет: «Сквозь нарядные греческие одежды, набро­шенные на Этрурию, просвечивает, однако, восточное про­исхождение этого народа*". «По нашему мнению решение этрусской загадки от нас ускользнет, если упорно искать истоки этой цивилизации на севере Альп или среди тузем­ных народов Италии»¹². Но первоначально иллирийцы жили именно на северо-востоке Альп. Такую серьезную и обшир­ную проблему нельзя, видимо, решать, только исходя из некоторых мотивов иконографии и архитектурных деталей.

Мы, со своей стороны, не только старательно собирали все уже имеющиеся аргументы, говорящие в пользу влия-

^l∙ APiganiol. Les Itrusques peuplc d’Orient. — «Cahicrs d’histoire mondιale>, 1,2.1953, р. 328.

"lbιd._tp. 349.

'∙TbκJ.. р. 352.

ния Востока на этрусскую цивилизацию. Дешифруя этрус­ский язык, мы увеличили число таких аргументов, так как дешифровка пролила свет на контакты этрусского языка с анатолийскими наречиями, с одной стороны, а с другой стороны, мы выяснили сходство между этрусскими обряда­ми и обрядами Малой Азии.

Но именно в результате этой работы перед нами пред­стали два аспекта этрусской проблемы. Ее бесспорный ори- ентализм — лишь одна сторона медали. Этрусский язык родствен некоторым языкам Малой Азии,т.е. Ближнего Во­стока. Но это языки не восточные по своему происхожде­нию, а языки с индоевропейской основой, перенесенные в Малую Азию. Таким образом, этрусский язык также не яв­ляется восточным. Он дунайского происхождения.

Этруски частично являются потомками турша. Но тур- ша — народ не восточного происхождения. Это древние ил­лирийцы (или фрако-иллирийцы), обосновавшиеся в Ма­лой Азии. Мы уже обсуждали этот факт в его различных аспектах и вновь к нему возвращаемся.

Обычно передовые группы народов, ищущие новую ро­дину за морем, бывают немногочисленны. Достаточно при­вести примеры гиксосов, филистимлян, карфагенян и нор­маннов. Поэтому вряд ли группа народа турша, которая прибыла из эгейско-анатолийской области, могла стать единственной этнической основой будущей конфедерации «двенадцати народов Этрурии*. Большая часть иллирий­ского населения страны жила там до появления турша. Го­воря об этом населении, мы имеем в виду зародыш илли­рийской нации. Она принадлежала к обширной семье на­родов, связанных главным образом общностью их языковой базы. К этой семье наряду с собственно иллирийцами при­надлежали эпироты, македоняне, фракийцы, фригийцы, эт­руски, венеты, либурны, пиценты, япиги, дарданцы. троян­цы, лидийцы, тевкры, филистимляне, возможно частично жители Крита и многие другие. Поэтому предпочтительно было бы называть эту столь пеструю исторически семью каким-то общим термином, например протодунайиы. Это

название указывает лишь на первоначальный. самый древ­ний очаг их происхождения. Основным признаком, объе­диняющим все это иллирийское население, является, ко­нечно. язык, который носит в основном индоевропейский характер. По-видимому, он заимствовал многие элементы из анатолийских и кавказских языков, но пропитался ими зна­чительно меньше. чем. например, хетгский или армянский. Кроме того, в нем есть много аналогий с балто-славянски­ми языками. Значит, его очаг мог находиться лишь в райо­не между Дунаем и Карпатами. Дж. Баттисти поднял недав­но проблему иллирийского языка, который он не связыва­ет с албанским. Этот автор считает, что дунайские иллирий­цы были по своему происхождению преиндоевропейским народом, что их язык был связан с крито-эгейским центром, но затем претерпел наложения индоевропейских диалектов. Баттисти приводит около пятнадцати отдельных слов с до­вольно смутным значением. Он причисляет их к средизем­номорскому субстрату, который он находит в иллирийском языке. Автор резюмирует свою точку зрения так: а) он при­знает, что иллирийский язык решительно имеет индоевро­пейский характер; Ь) признает, что условия, при которых иллирийский язык примкнул к этой языковой группе, зас­луживают отдельного изучения; с) однако он убежден, что иллирийский язык — это первоначально преиндоевропей- ский язык, на который произошло «наложение»¹³.

Но нам нужны не убеждения, а доказательства. Выше мы приводили мнение С.З. Куна о том, что предки современных албанцев пришли в Албанию из районов Боснии и Дуная и со времен ранней античности в Эпире и Албании жил лишь этот народ. Можно ли приписать языку албанцев эгейско- критскос происхождение? Впрочем, Баттисти признавал, что весь известный ему иллирийский язык сводился к именам собственным и топонимам. Ныне ситуация изменилась. Мы вырвались из круга топонимики и ономастики, узнали мно­жество слов, индоевропейский характер которых очевиден.

^liC. Batt itt i. I Bafcaniе I¹ItaIia. - «Studi Etrusci», XXlV₁ 1956, р. 271.

Это слова базовые: mish — «мясо», vaχr — «свекор», hia — «тень» (skia). сет — «греметь», parχ- «живот» («брюхо»), setirune — «телка», села — «цена»; пас, nata — «ночь», сагаб — «огражденный участок» («град»), pi — «пить», иб — «дорога», neri — «люди» (dvf∣ρ), Ou — «два», ріс — «печь», «жарить» и т.д. И эти слова, встречающиеся в уже дешифрованных тек­стах, подчиняются нормам индоевропейской грамматики. Сейчас мы уже можем определить артикль, винительный падеж, причастия прошедшего времени, разнообразные пас­сивные формы, отрицательную форму глагола и тд. Настало время сделать из этого первые выводы.

Какой же дорогой пришли в Италию эти иллирийцы? Приведем замечание Дж. Уотмуга, который, соглашаясь, что мессапийский язык носит иллирийский характер, считает, что эти иллирийцы прибыли морем: «Нет ни малейшего ука­зания на то, что происходила длительная миграция по суше вокруг Адриатического моря. Такая миграция должна была бы быть очень трудной и могла разрушить национальное единство народа»¹⁴. Мы принимаем мнение этого автора о роли Адриатики, тем более что оно совпадает с некоторыми идеями М. Хаммарштрёма¹⁵. Выводы этого автора совпада- . ют с теми, которые мы сделали в процессе нашей работы, а также с тем полезным, что нам удалось почерпнуть в других источниках. Он очень скромно начинает свою статью, ни на что не претендуя, и интересует его лишь история алфавитов: этрусского, латинского и греческого. Затем он сообщает, что «разница между этрусским алфавитом и алфавитами лидий­ским, ликийским и карийским бросается в глаза». Следова­тельно, автор не верит, что этруски принесли в Италию эле­менты алфавита, происходящего из Малой Азии.

Но некоторые заимствования, как, например, 8 — ли­дийское /, могли прийти в этрусский язык поздней, через новых иммигрантов или, например, фокейских пленников.

^,4J. Whatmough. Prae-Italic Dialects of Italy; II. 1933. р. 262.

¹⁵ Bcitrage zur Geschichte des e∏uskischen, Iateinischen und griechischen Alphabets. Helsingfors. 1920.

4!C

іпгм автор устанавливает. что этрусский алфавит не про­исходил от алфавита италийского города Кумы. Тщательный анализ письмен Греции и Малой Азии приводит его к вы­воду, что этруски позаимствовали свой алфавит у греков, живших к северу от коринфского залива. Это наталкивает автора на мысль, что. возможно, этруски одно время обо­сновались в Южной Италии^[188]. Изучая такую возможность, OHKoHcTaTnpyvTyaHBHTe-IbHoecoBnaaeHne названий многих местностей в Южной Италии и в Этрурии: Volcei в Лукании и Вульчи в Этрурии, река Сабатус и озеро Сабатинус и т.п. Впрочем. Керте также видел в этом явлении следы передви­жения этрусков.

Итак, запомним главное из рассуждений автора. Буду­щие этруски, пришедшие из сердца Балкан, прошли через Грецию и острова и обосновались в Южной Италии, а за­тем поднялись на северо-запад полуострова — к колыбели их будущей цивилизации. Таков путь миграции иллирийцев, создавших ядро будущей Этрурии. У нас есть лишь одно возражение. Иллирийские выходцы из дунайских областей, уже обосновавшиеся в Греции, возможно, в свою очередь испытали вторжение дорийцев (XI в. до н.э.), которые от­бросили их к Италии. Бронза отступила перед железом. Однако это не были рассеянные группки «изгнанников». Ведь ясно, что народ, если он рассеялся на мелкие группы, не может жить обшей интеллектуальной жизнью, столь интенсивной, что для ее нужд понадобился алфавит. Кро­ме того, известно, что будущие этруски предстали в Италии как грозные «люди из бронзы», в том же обличии, в кото­ром их соотечественники филистимляне на три века рань­ше появились перед израильтянами. Иначе иллирийцы не смогли бы изгнать из сотен городов своих предшественни­ков умбров, как об этом рассказывают древние. Видимо, первая волна иллирийцев, примитивных, но вооруженных дунайской бронзой, была довольно многочисленной.

Вот каким представляется нам путь, проделанный этни­ческой группой — иллирийцами, а вместе с ними черной

керамикой, бронзой, повозкой и т.п., присоединившим ко всему этому по дороге вышеупомянутый алфавит. Отправив­шись с берегов Среднего Дуная с рранипы степи, они пере­секают Балканы, Грецию, затем Адриатику и наконец доби­раются до Италии. Это западная основа этрусской цивили­зации. Невозможно отрицать, что именно она была перво­начальным и очень основательным вкладом в нее. Через два или три века сюда придут расна, известные под именем тур­ша, «выходцы из Малой Азии». Их вклад в формирование ■эт­русской цивилизации будет более красочным и блестящим.

Таковы были две группы, последовательно пришедшие в Италию. Они были представителями одного и того же эт­нического элемента, имели общий язык, но уровни их ци­вилизации были различны. Возможно, эта первоначальная разнородность состава населения и осталась главной при­чиной органической неспособности этрусков сформировать единую нацию и преодолеть разногласия среди племен, из которых с незапамятных времен состоял народ Этрурии. Ведь недаром говорилось: «двенадцать народов Этрурии». Удивительно, что их было двенадцать, а не сто двадцать. Вспомним Одиссею. Когда нужно было созвать представи­телей маленького острова Итаки, старый Эгиптий воскли­цает: «Народы Итаки! Слушайте меня!..» (песнь II). Сколь­ко же народов жило на этом острове, в сто раз меньшем чем Этрурия?

Итак, резюмирую: если приход в Италию некоего илли­рийского сообщества, прошедшего через Грецию, неоспо­рим, участие в создании Этрурии иллирийских племен тур- ша, пришедших с анатолийского берега, также не подлежит сомнению. При этом следует подчеркнуть три следующих факта: I) очень древняя экспансия иллирийцев в Малую Азию; 2) участие турша в этой экспансии; 3) последующий приход этих турша в Италию.

Анализируя последовательно все эти факты, мы неми­нуемо приходим к выводу о двойственности формирования этрусского народа, сложившегося из двух элементов: илли­рийского западного и иллирийского восточного.

Перечистим еше раз вкратце все эти факты.

I) Д р е в н я я экспансия. Ф. Альтхейм считает пер­вопричиной дорийского н многих других переселений тол­чок, данный иллирийцами примерно в 1500 г. до н.э. Илли­рийцы с фрако-фригийцами проникают в Малую Азию. Это переселение имеет «огромный размах». О. Мюллер перечис­ляет народы. переселение которых из районов Нижнего Ду­ная является сравнительно недавним историческим фактом (VII в. до н.э.): пеоны-тевкры. мизийцы, фракийцы.

Ида Таллон занималась изучением этой же экспансии в связи с открытием в ряде поселений, расположенных по пути от Дуная в Боснию, Сербию и Фракию, древнейшей керамики с белой ангобой. Этот автор приводит свидетель­ство Страбона (XII. 8, 3): перед Троянской войной фригий­цы прибыли из Фракии и убили троянского царя. Но, до­бавляет Таллон, Троянская война была прежде всего столк­новением между двумя этническими группами: греками и иллирийцами. Не только троянцы были тевкрами, но и их главные союзники — фригийцы из Фракии, фракийцы, мизийцы. пеоны — все они были фрако-иллирийцами. Что же касается послегомеровской Трои, в ней не было ничего ни троянского, ни греческого: она была типично дунайским поселением. В ней находят топоры, прибывшие с Дуная. В заключение автор говорит: мы не знаем, кем были троян­цы ранних эпох, но знаем, что дунайский элемент появил­ся там рано и проявлялся очень часто¹⁷. C другой стороны, Ф. Шапутье пишет: «В самой древней Трое (около 3000 г. до н.э.) были жители, пришедшие, возможно, из Фракии»¹*. Позднее страна, существовавшая на месте Лидии и Троады, была населена фригийцами, пришедшими из Фракии¹*.

И наконец, С. Ллойд резюмировал все эти идеи четкой формулировкой, в которой он рассматривает Троянскую войну как эпизод «движения на Восток народов Фракии и

'i. Tallon. Some Balcan and Danubian connections of Troy. - «Journal of Hellenic. Studies», XXXIX, ∣9I9, p. 201.

“ F Chapouthier. Premiirescivilisations,p. 183.

'*lb∙d., p. 347.

Македонии, в результате которого через несколько веков фригийцы утвердились как хозяева Малой Азии*.

В этом движении на юго-восток на первый план выдви­гаются пеласги. Названия некоторых их городов объясня­ются с помощью иллирийского языка, например Кортона или название источника Bourina на эгейском острове Косе, совсем рядом с Анатолией. Это область древней экспансии пеласгов. Как не отметить, что по-албански bourim значит «источник», a buroj — «бить» (о ключе) (М, 43)’. Ядро языка пеласгов — это, возможно, очень древний иллирийский ди­алект. А. Пиганьоль констатирует, что «этруски точно по­вторили путь пеласгов». Он вспоминает легенду, в которой герои япигов Давн и Певкет, сыновья пеласга Ликаона, при­были в Италию с иллирийским войском^[189]. Уже тот факт, что сыновья Пеласга носят имена двух крупнейших иллирий­ских племен, подчеркивает родственность этих двух этни­ческих групп. Религиозные верования, распространенные в странах, называемых пеласгическими, также имели сходство с религией Этрурии. Так, у пеласгов были пританы и сивил­лы (эти слова имеют иллирийскую этимологию). Поэтому возникает вопрос: не были ли пеласги одной из первых про- тодунайских волн, добравшихся до эгейских районов?

2) Участие турша в иллирийской экспан­сии в Анатолию. Оно подтверждается иллирийскими названиями некоторых городов Лидии и Троады, о которых упоминалось выше, а также тем, что в египетских источни­ках турша упоминаются наряду с шардана, жителями Сард, и другими анатолийскими племенами в числе «народов моря», совершивших нападение на страну фараонов. Одна­ко после крушения фригийского государства под натиском киммерийцев положение турша также пошатнулось.

3) Приход турша в И тал и ю. Со всей очевидно­стью он подтверждается тем, что с этого момента соседи стали называть этрусков и самую их страну именем турша, поскольку военная мошь, материальная культура и религия

турим находились на более высоком уровне, чем у других рмственных им племен.

Мы можем говорить о едином этрусском языке, не при­нимая во внимание его местных диалектов. Однако созда­ется впечатление. что двойственность присхождения и фор­мирования этрусской цивилизации в некоторой степени от­разилась и на этрусском языке. Так. для обозначения мно­гих понятий в этрусском языке существуют синонимы и восточноевропейского, и малоазийского происхождения: vinum и епа — «вино» (правда, и тот и другой синонимы произошли из одного источника); zac, Oac (gjac) и, возмож­но. esi — «кровь»; zar (zjaπ) и аг (?) — «огонь»; Serfue (?) и ras (?) — «серебро»; pes и Sa (?) —«пять» и т.п.

Возникает вопрос: как же мог исчезнуть этот народ, имев­ший столь упорядоченную цивилизацию? Разобщенность не была тому единственной причиной. Другую причину их сла­бости я сформулировал бы так: этруски были народом, все еще принадлежавшим к бронзовому веку, в то время как их агрессивные соседи-римляне уже принадлежали к веку же­леза. Может показаться странным: почему эти опытные зем­ледельцы, умело использовавшие ирригацию, эти инженеры, первыми построившие подземные сводчатые каналы, эти металлурги, музыканты, скульпторы, положившие начало искусству портрета в римской скульптуре, изобретатели яко­ря и тарана у военного корабля, а также трубы, умелые вра­чи - почему они оказались прикованными к веку, уже ухо­дящему? Ведь, несмотря на высокий уровень техники, в душе этот народ несет глубокий отпечаток архаизма. История их соседских взаимоотношений с римлянами — это вечная ис­тория соседства глиняного горшка с железным чугуном. Об­раз мышления этрусков оставался тем же, что был у племен­ных групп эпохи бронзового века. Не только племенная цзажда мешала Вольсиниям и Клузию признать Тарквинии столицей, этому препятствовали также их обычаи и обряды. Ритуал основания города считался действительным лишь тогда, когда у сохи, которая очерчивала границы города, ле­мех был бронзовым (или медным). Типичен для бронзового

нска и обычай этрусских победителей окрашивать лицо • красный цвет. Пережитком примитивного матриархата была главенствующая роль материнской линии в семье. Тит Ли­вий дает описание битвы между тарквинийцами и фалиска- ми с одной стороны и римлянами — с другой (середина IV в. до н.э.): «Сначала римляне потерпели поражение, так как римские солдаты испугались при виде вражеских жрецов, которые приближались, как фурии, потрясая горящими фа­келами и змеями. Солдаты в беспорядке бросились к своим укреплениям. Но консулы, офицеры и трибуны стали выс­меивать их за то, что они подобно детям испугались простых фокусников. Стыд вернул солдатам мужество, и они броси­лись на предметы, обратившие их в бегство. Рассеяв призра­ки, они обрушились на настоящего врага, взломали линию обороны, захватили огромные трофеи и вернулись победи­телями, высмеивая в грубых солдатских шутках и свой соб­ственный страх и уловку врага» (VII, 17). «Призраки!» Этим словом героический и наивный бронзовый век безоговороч­но осужден. Привидения не устояли перед смехом. Страх перед ними рассеялся в насмешках офицеров, людей «пере­довых». Итак, борьба этих двух миров, один из которых при­крывался щитом понятий, унаследованных от предков, а другой пронзил этот щит взрывом смеха, была неравной. Нам хочется сказать еще несколько слов об этрусской религии, о которой уже столько написано. Выше я говорил, что этрус­ские жрецы точно делили на клетки небо и землю, чтобы вести свои наблюдения. Я подчеркивал точность и «модер­низм» такого метода, но это не должно скрывать от нас са­мую сущность древних этрусских ритуалов. Наблюдения над полетом птиц, над внутренностями животных. HM молния­ми и другими явлениями природы — все это не что иное, как более высокая ступень анимизма, восходящего к неолитичес­кой эпохе. Колыбелью этих верований были гроты Альтамира и Дордони, в которых жили охотники и колдуны. робко пы­тавшиеся приручить непонятные им силы природы. В их на­скальные рисунки уходит своими корнями и анимали­стическое искусство, тесно связанное с природой.

Этруски отставали от римлян не только по линии поли­тической организации, но и по линии военной тактики. Ли­вий сообщает, что этрусские всхтники были не в состоянии спешиться в случае необходимости и драться в пешем строю, как это делали римляне. Они не умели также вво­дить свои войска в бой постепенно, вся фаланга сражалась одновременно до полного истощения. И, наконец, этрус­ские мечи были менее прочны и остры, чем римские.

Консерватизм и разобщенность были не единственны­ми причинами деградации этрусков. Была и третья причи­на — политика Рима. Нас восхищают мужество, упорство, дисциплинированность и преданность римских граждан в первые века существования Рима, но эти же качества стали роковыми, когда Римское государство превратилось в воен­ную машину, направленную на одну цель: обогащение. Рим­лян интересовали только благородные металлы. Они меч­тали когда-нибудь ограбить Индию. Им это не удалось. Но зато им удался другой подвиг: они разрушили одну за дру­гой все цивилизации Средиземноморья. Последствия это­го «подвига» неисчислимы и ощущаются еще и в наши дни. Широко известны преступления, совершенные римскими правителями провинций, продажность римского сената, история о некоем Beppece, сумевшем безнаказанно разорить Сицилию. Упомянем еще об Эпире, Македонии, Карфаге­не, Коринфе и Иерусалиме. Профессор Л. Омо пишет: ♦ Эксплуатация завоеванных земель была организована, как огромное прибыльное предприятие, в котором все слои на­селения должны были находить выгоду»²¹.

«В результате третьей Македонской войны римский се­нат, чтобы отблагодарить армию-победительницу, отдал ей на разграбление города Эпира... В назначенный день везде одновременно подают сигнал к началу разграбления: войс­ка... грабят и забирают все. В течение часа 70 городов разо­рены, 150 тыс. человек проданы в рабство. Каждый всадник получил свою долю — 400 денариев, а каждый пехотинец — -¹L-Ho m o. L*italie primitive et Ies d⅛buts de Γimpδrialisme romain. (LEvolution de ΓhumaniU). Paris, 1925, ρ. 311.

200. Тит Ливий рассказывает об этом без единого слова одобрения»^[190]. Побежденная Македония была разделена на четыре маленькие республики. Рим запретил всякие брач­ные связи между этими республиками и ограничил их тор­говые сношения; македонская армия была распушена, экс­плуатация золотых и серебряных рудников запрещена. Ли­вий оценивает одно только золото и серебро, привезенное из Македонии триумфатором Эмилием Павлом (в 167 г. до н.э.), цифрой в 120 миллионов сестерций!

Древний Карфаген был стерт с лица земли, и мы почти ничего не знаем о сокровищах его науки, искусства и лите­ратуры, все они превратились в пепел.

Другим преступлением было нанесение удара Элладе, источнику науки, искусства, демократии, вдохновительни­це Рима во всех областях духовной жизни. Римляне заняли Коринф, убили мужчин, продали женщин и детей, уничто­жили огромное количество сокровищ искусства. Полибий был свидетелем того, как римляне варварски превращали ценные картины в доски для игры в кости.

Затем наступила очередь Иерусалима. Римляне яростно напали на страну, пророки которой призывали к братству народов, где в том же веке, в котором был основан Рим, па­стух-пророк Амос провозгласил равенство всех наций, на­поминая Израилю, что язычники (филистимляне, арамей­цы и эфиопы) имели те же права, что и он.

Иллирия была разбита на три области. Однако иллирий­ский элемент, несмотря на сильную романизацию, в тече­ние долгих веков сохранял свои особые черты в трех основ­ных пунктах: Паннонии, Иллирии, Далмации. Одно из пле­мен Паннонии, эрависки, долгое время сохраняло иллирий­ское наречие. Иллирийские солдаты в римской армии на Дунае выделялись своей смелостью, выносливостью и вы­соким ростом. По историческому парадоксу эта романизи­рованная Иллирия дала Риму нескольких императоров, и среди них Аврелия и Константина (род. в 274 г. н.э. в Наис-

се-Ннчек Добавим. что перед этими императорами был еще мин — Галлием, человек образованный, но слабый, кото­рый. как говорит Ф. Альтхейм, «был этруском и унаследо­вал от матери свое прозвище Эгнатиус»²¹.

Римские провинции были опустошены не только поли­тически и материально, но также и морально. Власть в них держалась только оружием. Последствия этого опустошения были очень серьезны. Греки, например, оказались неспо­собными создать сильное. централизованное государство. Зато для того чтобы вступить в контакт с варварами, они на­ши более эффективные способы, чем грабеж и опустоше­ние. Высокий престиж греческой мысли и греческого искус­ства. торговля и основание миролюбивых греческих коло­ний (например на берегу Черного моря) оказывали широ­кое воздействие на развитие народов. Новые идеи, более мягкие нравы начинали распространяться и проникали в са­мые темные уголки Европы, вызывая повсюду любопытство и интерес, если не восхищение. Об этом красноречиво сви­детельствуют города, которые скифы начали строить в Кры­му, мыслители и просветители, появившиеся среди них. Но это замечательное дело воспитания отсталых народов вне­запно оказалось прерванным. Ослепленные «восточным чудом», «этой землей легких побед и сказочной добычи»^[191][192], римляне не сумели ни организовать, ни сплотить Запад. Сильной стороной Рима был высокий уровень его техники. Однако греки победили при Марафоне не благодаря высо­кому уровню материальной культуры. Раздавив все народы Средиземноморья, римляне сделали невозможным, чтобы аналогичный Марафон произошел в Европе. Зоологические инстинкты варваров остались неукрощенными. Может быть, этим объясняются спорадические взрывы звериной жестокости среди людей и в Средние века, и в наше вре­мя - увы! — совсем недавно.

Сделав этот краткий обзор, можем ли мы удивляться, что в подобных условиях и в подобной обстановке побеж-

денная Этрурия была обречена на исчезновение? Ведь рим­ляне разрушили и уничтожили Вейи, Перузий, Фидену и другие города Этрурии и ее союзников. Вольсинии также были снесены с лица земли, а жители изгнаны. Но дія нас эта цивилизация не мертва. Как раненое животное, спрята­лась она во тьме погребальных склепов. Раскопки вернули ее к жизни. Этрурия открылась нам посредством своих красоч­ных фресок, рисунков, зеркал, узорчатых чаш, статуэток, раз­валин. Ныне она заговорила с нами на своем языке — про­стом, прямом, лапидарном, но подвижном и выразительном. Перед нами один за другим открываются человеческие до­кументы. Мы можем теперь следить за военными успехами этрусков, понять их отчаяние около могилы близкого чело­века, войти в их храм, перехватить их наивные молитвы, посмеяться над мошенничеством их боксеров и над замеша­тельством влюбленного повара, сопровождать их к врачу оценить их пословицы или разделить с ними легкую грусть над чашей вина и спеть застольную песню.

Еще многое осталось сделать, чтобы уловить все, что они хотели бы нам рассказать после столь долгого молчания. Было и будет еше много споров и ошибок, прежде чем мы сможем понять все. Все или почти все. Ведь этрусские мо­ва ловко пользуются непостоянством и искажениями этрус­ской орфографии, чтобы ускользнуть от нас. Тот. кто при­лежно старается доискаться их смысла, даже если и доби­вается время от времени удачи, неминуемо оказывается в положении описанного Бальзаком известного астронома, к которому один «неверующий» привел дам после солнечно­го затмения и попросил: «Будьте добры, начните сначала».

Однако молчание нарушено. То, что казалось навек умер­шим, медленно возврашается к жизни, начинает дышать, шевелиться, стонать, говорить, смеяться. Мы напряженно стараемся разобраться во всех этих звуках, услышать которые было уже отчаялись. Одни улавливаем удивительно отчетли­во, другие еше слышны приглушенно. Все они - драгоцен­ное эхо ушедшей жизни. А ведь археология — это наука, ко­торая как раз и занимается восстановлением жизни.