VIII. Прогрессъ въ древней исторіи.
Древнимъ чужда была идея прогресса, составляющая душу философіи исторіи въ новое время; тѣмъ не менѣе прогрессъ совершался въ древней исторіи: античный міръ стоялъ неизмѣримо выше монархій Востока; въ вачалѣ онъ былъ неизмѣримо ниже того, что представляетъ изъ себя въ концѣ.
На Востокѣ не могло быть такого движенія впередъ, ибо религіозный догматизмъ, выдававшій существующее за порядокъ, который установленъ самими богами и потому не подлежитъ измѣненію, и политическій деспотизмъ, угнетавшій духъ человѣка и сковывавшій свободную дѣятельность общества, были главными задержками прогресса, основа котораго лежитъ, однако, въ самой сущности человѣческой природы и людскаго общежитія. Греки и римляне первые пробили брешь въ господствѣ застывшей въ опредѣленныхъ формахъ традиціи и неизмѣннаго закона, и ихъ исторія открываетъ собою истинно прогрессивную исторію человѣчества. Востокъ также имѣеть свою исторію, но она представляетъ гораздо болѣе смѣну чисто внѣшнихъ явленій, чѣмъ рядъ перемѣнъ во внутреннемъ быту общества. Достигши извѣстной степени цивилизаціи, восточные народы, такъ сказать, увѣковѣчили свои традиціи и свой соціальный строй. Все приняло неизмѣнныя формы, каждый остался при своемъ, и слова прогрессъ человѣчества ничего не сказали бы уму восточнаго человѣка: онъ не зналъ прогресса, ибо вокругъ него все оставалось неизмѣннымъ; онъ не зналъ человѣчества, ибо видѣлъ вокругъ себя замкнутыя націи и касты. Греки и римляне также не выработали этого понятія, но они поняли бы, что такое прогрессъ человѣчества, если бы лучше понимали свою исторію.Homo sum et humani nihil alienum a me puto—
это изреченіе древнихъ одно указываетъ, что античный міръ додумался до идеи человѣчности.
Флоръ говоритъ въ предисловіи къ своей исторіи: «римскій народъ произвелъ столь отдаленныя завоеванія, что, читая его лѣтописи, мы знакомимся не съ исторіей одного народа, а съ исторіей человѣческаго рода*. Титъ Ливій влагаетъ въ уста азіатскихъ пословъ слѣдующія слова, обращенныя къ римлянамъ: «отказываясь впредь сражаться со смертными, вы имѣете одной задачей оказывать покровительство всему человѣческому роду*. Съ идеей прогресса тѣсно связана надежда на лучшее будущее, и древніе писатели иногда выражаютъ эту надежду, замѣчая совершающіяся вокругъ перемѣны. Знаменитую четвертую эклогу Виргилія, полную неопредѣленныхъ предсказаній о золотомъ вѣкѣ, имѣющемъ наступить, первые христіане объясняли даже, какъ пророчество о Христѣ. Сравнивая настоящее съ прошедшимъ, писатели Греціи и Рима часто отмѣчаютъ сдѣланные успѣхи, хотя общимъ вѣрованіемъ тогда было то, что золотой вѣкъ лежитъ позади, и что человѣчество вращается въ заколдованномъ кругу, въ круговоротѣ ухудшеній и обновленій міра. Находясь подъ вліяніемъ представленія о золотомъ вѣкѣ, не имѣя за собою обширнаго историческаго опыта, видя вокругъ разрушеніе стараго быта и жалѣя объ утраченной доблести предковъ, доблести, которую они идеализировали, они не могли составить себѣ идеи прогресса. Отказавшись отъ идеи золотого вѣка и зная, что самые отдаленные предки наши были дикарями и варварами; имѣя за собою большій историческій опытъ и прилагая къ разработкѣ исторіи болѣе совершенные пріемы; видя вокругъ себя реформу отживающихъ учрежденій и замѣну ихъ новыми, которыя прежде уже были сознательными идеалами мыслящаго ума; не идеализируя своего прошедшаго и возлагая надежды на лучшее будущее; сознательно производя ради него реформы въ нашей жизни; сравнивая, наконецъ, наше европейское общество съ обществомъ античнымъ,—мы внесли въ исторію идеюпрогресса, которая появилась и стала развиваться въ сознаніи новой Европы, когда йодъ вліяніемъ изученія классической древности въ Европѣ совершился умственный переворотъ, отдѣляющій средніе вѣка отъ новаго времени.
Но если, повторяемъ, древніе не дошли до идеи прогресса, осуществляющагося въ исторіи, то, тѣмъ не менѣе, въ ихъ жизни совершился прогрессъ, какъ это уже можно было отчасти видѣть изъ предъидущаго изложенія. Я, однако, позволю себѣ остановиться на этомъ предметѣ нѣсколько подробнѣе и съ этою цѣлью прежде всего приведу опредѣленіе прогресса, сдѣланное мною во вступительной лекціи, которой я открылъ свои историческіе курсы въ Варшавскомъ университетѣ. Это опредѣленіе будетъ служить намъ критеріемъ для общей оцѣнки древней исторіи. «Въ человѣческомъ обществѣ,—сказано тамъ [††]),—состоящемъ изъ способныхъ къ психической жизни индивидуумовъ, естественно и необходимо возникаетъ психическое ихъ взаимодѣйствіе, результатами коего являются обмѣнъ мыслей, сочувствіе, иначе называемое симпатіей, и общія стремленія... Обмѣнъ мыслей и, какъ частный видъ его, передача духовнаго наслѣдія однимъ поколѣніемъ другому, т.-е. традиція, суть главные рычаги прогресса умственнаго, создающаго для человѣка новые интересы и обогащающаго его знаніями: человѣкъ уже не занятъ исключительно добываніемъ средствъ къ существованію, самое это добываніе облегчается гою властью надъ силами природы, которая дается знаніемъ, въ чемъ одномъ уже заключается возможность ограниченія животной борьбы за существованіе, при коей, по выраженію Гоббза, homo homiDi lupus. Въ томъ же направленіи дѣйствуютъ развивающіяся въ обществѣ и закрѣпляемыя органическою наслѣдственностью симпатическія чувства, т.-е. способность проникаться чувствами другого чело
вѣка, не жить исключительно побужденіями эгоистическими, но ощущать въ себѣ то, что въ противоположность эгоизму названо альтрюизмомъ. Наконецъ, общія стремленія создаютъ сотрудничество, кооперацію, которая при развитіи духовныхъ интересовъ и симпатическихъ инстинктовъ и при наибольшей, сколько возможно, власти надъ силами природы, можетъ быть самой выгодной формой общежитія съ возможнымъ устраненіемъ борьбы внутри самаго общества».
Итакъ, мы различаемъ прогрессъ умственный, нравственный и соціальный. «Органическая наслѣдственность совершенствуетъ умственныя способности человѣка, а то, что мы называемъ традиціей, создаетъ духовную культуру, умственное богатство, оставляемое однимъ поколѣніемъ другому и каждымъ изъ нихъ постепенно увеличиваемое; органическая наслѣдственность закрѣпляетъ за человѣкомъ симпатическія чувства, а рядомъ съ этимъ вырабатываются извѣстныя правила, въ коихъ старшія поколѣнія воспитываютъ младшія, постоянно усовершенствуя самыя эти правила; наконецъ, та же наслѣдственность органическихъ свойствъ все болѣе и болѣе дѣлаетъ человѣка животнымъ общественнымъ, и независимо отъ этого отъ одного поколѣнія къ другому переходятъ извѣстныя формы общежитія, сами способныя къ улучшенію вслѣдствіе постоянной переработки ихъ людьми. Другими словами, мы видимъ, что органическая наслѣдственность имѣетъ стремленіе улучшать самую человѣческую природу, дѣлая насъ болѣе умными, добрыми, общительными, а съ другой стороны, традиція даетъ намъ готовыя знанія, правила поведенія, общественныя учрежденія, которыя мы можемъ сами передать нашимъ преемникамъ въ дополненномъ и исправленномъ видѣ. Рядомъ съ прогрессомъ человѣчества совершается такимъ образомъ и прогрессъ создаваемой имъ себѣ среды, т.-е. культуры, слагающейся у каждаго народа изъ его міросозерцанія, правилъ нравственности и общественнаго строя». Традиція есть, такимъ образомъ, необходимая основапрогресса, но господство одной традиціи безъ постоянной переработки культуры, чтЬ мы видимъ въ исторіи Востока, ведетъ къ застою. Античный міръ не зналъ такого застоя: онъ шелъ впередъ, и это движеніе совершалось по всѣмъ тремъ указаннымъ нами направленіямъ. Прогрессъ умственный въ немъ тѣмъ болѣе былъ возможенъ, что мысль пользовалась свободой; прогрессъ нравственный былъ необходимымъ слѣдствіемъ выработки общечеловѣческой культуры и того взгляда на достоинство человѣка, который долженъ былъ возникнуть въ общинахъ, состоявшихъ изъ свободныхъ и дорожившихъ своею свободою гражданъ; прогрессъ соціальный тѣмъ болѣе былъ возможенъ, что античная жизнь не была замкнута въ опредѣленныя рамки, но свободно двигалась и свободно развивалась. Гдѣ нѣтъ свободы изслѣдованія, гдѣ человѣкъ не дорожитъ своимъ достоинствомъ и не признаетъ этого достоинства въ другомъ, гдѣ его дѣятельность скована чужою властью, тамъ нѣтъ и не можетъ быть прогресса.
Такъ было на Востокѣ. Могъ-ли тамъ происходить прогрессъ умственный, когда вѣрованія и знанія считались разъ навсегда данной свыше истиной, отступать отъ которой — преступленіе? Могъ-ли тамъ быть прогрессъ нравственный, когда моральныя правила признавались только по отношенію къ соплеменникамъ, и человѣкъ, пригнетенный деспотизмомъ, не могъ уважать личнаго достоинства въ другомъ человѣкѣ, такомъ же пригнетенномъ, какъ и онъ? Могъ-ли, наконецъ, совершаться тамъ прогрессъ соціальный, когда общество въ своей дѣятельности было сковано по рукамъ и установленный строй принимался за нѣчто, отъ вѣка существующее и измѣненію не подлежащее? Конечно, нѣтъ. Не такъ было въ классическомъ мірѣ, и классическій міръ шелъ впередъ.Доказывать, что греки и римляне прогрессировали въ умственномъ отношеніи совершенно излишне. Древніе оставили намъ слишкомъ богатое наслѣдство въ своей наукѣ, философіи, правѣ, чтобы сомнѣваться въ этой истинѣ. Съ другой стороны,
мы слишкомъ хорошо знаемъ, какъ невеликъ былъ умственный багажъ, съ какпмъ они пустились въ свою историческую дорогу, чтобы не отвѣтить весьма обстоятельно на вопросъ, что же было сдѣлано ими. Греки были главными вождями въ этомъ путешествіи, и въ него они увлекли и другіе народы. Своимъ духовнымъ богатствомъ древніе удивили европейцевъ среднихъ вѣковъ и, только получивъ это наслѣдіе, новые народы сами могли двинуться впередъ. Да и идея прогресса возникла главнымъ образомъ изъ разсмотрѣнія интеллектуальной исторіи древняго міра. И умственныя способности человѣка были, такъ сказать, донельзя усовершенствованы въ греческой расѣ, давшей столько великихъ людей во всѣхъ отрасляхъ человѣческаго творчества. Здѣсь прогрессъ несомнѣнный.
Перейдемъ теперь къ морали. Начало исторической жизни грековъ и римлянъ было эпохой весьма, низкаго уровня нравственнаго развитія.
Въ человѣкѣ цѣнились чуть не исключительно тѣло, физическая сила и ловкость; сила составляла единственное право по отношенію ко всѣмъ людямъ, стоявшимъ внѣ извѣстной гражданской общины, внѣ извѣстнаго племени: нравственныя обязанности признавались только въ отношеніяхъ къ сочленамъ своего общества, которое понималось притомъ очень узко. У римлянъ слова иностранецъ и врагъ были синонимы, и само право освящало надъ врагомъ всякаго рода насилія: adversus hostem aeterna auctoritas esto! To, что нынѣ считается преступнымъ, нерѣдко прославлялось, какъ героическій подвигъ, и греческая миѳологія была полна такими разсказами о богахъ, которые возмущали впослѣдствіи болѣе чуткую совѣсть позднѣйшихъ поколѣній: на такихъ миѳахъ отразилось нравственное состояніе общества, ихъ создавшаго, варварство той эпохи, когда они возникли. Беззащитные—старики, женщины, дѣти, люди, побѣжденные на войнѣ,—были предметомъ самаго грубаго насилія. Человѣческая личность сама но себѣ не уважалась, п законы освящали безконтрольную власть сильныхъ надъслабыми: господинъ могъ, какъ ему было угодно, распоряжаться со своимъ рабомъ; женщина была вѣчнымъ малолѣткомъ и не имѣла почти никакихъ правъ по отношенію къ своему отцу, мужу, опекуну; potestas patria держала въ вѣчной кабалѣ взрослаго сына. Месть, самая свирѣпая, неумолимая вражда, были своего рода добродѣтелями. Въ международныхъ отношеніяхъ господствовала голая сила, и обращеніе побѣжденныхъ въ рабство было прогрессомъ сравнительно съ тѣми случаями, когда ихъ безпощадно избивали, щадя только женщинъ и дѣтей для продажи въ неволю. Съ другой стороны, существовавшія въ обществѣ моральныя предписанія, наблюдаясь только по отношенію къ членамъ одной гражданской общины, стояли въ тѣсной связи съ сакральными требованіями, не имѣвшими этическаго характера, и часто дѣяніе, въ нравственномъ смыслѣ безразличное, считалось болѣе важной доблестью, нежели какой- нибудь дѣйствительно моральный поступокъ. Позднѣйшая исторія сохранила много чертъ э?ого первобытнаго варварства; въ ней были эпохи сравнительно высокой цивилизаціи, когда нравственность была однако въ полномъ упадкѣ, но не смотря на все это, можно обнаружить нѣкоторый моральный прогрессъ въ древнемъ мірѣ. Напримѣръ, этическія ученія составляютъ видную часть греческой философіи, а у римлянъ философія главнымъ образомъ и существовала только въ смыслѣ моральныхъ системъ. Въ этихъ ученіяхъ вырабатывался принципъ духовнаго достоинства и совершенства человѣка: идеаломъ было уже не атлетическое тѣло, не храбрость на войнѣ, не насильствен- ность во всемъ поведеніи, свидѣтельствующая о физической мощи, а нѣчто другое, что каждый философъ опредѣлялъ по своему, но что можно обобщить подъ современнымъ выраженіемъ нравственное развитіе. Далѣе, въ этихъ ученіяхъ принципъ морали освобождается отъ своего сакральнаго характера, благодаря которому нравственная обязанность и исполненіе какого- либо чисто-внѣшняго обряда считались за одно и то же: фило-
КАРІЕВЪ, ИСТОРІЯ ДРЕВН. МІРА. 6
софы ищутъ для морали основы въ природѣ человѣка и во всеобщемъ разумѣ и, даже выводя правила поведенія изъ врожден- наго человѣку стремленія къ счастью, умѣютъ все-таки самое счастье опредѣлить такъ, что оно не похоже на чисто животное удовлетвореніе своимъ потребностямъ низшаго рода. По ученію стоиковъ, самому возвышенному, до какого только додумался древній человѣкъ, истинное блаженство сообщается добродѣтелью, т.-е. жизнью, сообразной съ разумной природой души. Въ эту философію все болѣе и болѣе проникаютъ и все болѣе и болѣе въ ней укрѣпляются симпатическія чувства къ человѣку, и самъ стоицизмъ въ этомъ отношеніи совершилъ большой прогрессъ сравнительно съ тѣмъ основнымъ принципомъ, изъ котораго исходила вся школа. Въ началѣ это была доктрина какого-то спокойнаго безразличія, философскаго безстрастія, которая порицала всякій аффектъ, нарушающій внутренній миръ человѣка, равновѣсіе его души. Мудрецъ, по первоначальному ученію стоиковъ, не долженъ давать состраданію власти надъ собою*, онъ не долженъ знать и чувства прощенія. Зло, господствующее въ мірѣ, они не думали побѣждать: они учили, что для себя его можно сдѣлать нечувствительнымъ, возвышаясь надъ нимъ безстрастіемъ своего духа. У позднѣйшихъ стоиковъ римской эпохи, у Сенеки, у Марка Аврелія, у Эпиктета эта моральная доктрина уже отрѣшается отъ своей безразличной исключительности: стоицизмъ дѣлается проповѣдью состраданія, любви къ ближнему, братства и одинаковаго достоинства всѣхъ людей. «Природа,—говоритъ Сенека,-сдѣлала насъ всѣхъ родными... Она внушила намъ взаимную любовь... Нужно жить для другихъ, если ты хочешь жить для себя... Природа вложила въ сердце человѣка любовь къ себѣ подобнымъ, она приказываетъ намъ быть имъ полезными, будутъ-ли они свободные или рабы, благородные или вольноотпущенники. Вездѣ, гдѣ есть человѣкъ, есть мѣсто для благодѣянія... Есть-ли кто любящѣе человѣка? Люди рождены для взаимной помощи; они стремятся
къ соединенію, хотятъ быть полезными; они помогаютъ даже незнакомымъ; они готовы жертвовать собою ради другихъ». У Сенеки остается еще кое-что изъ того безстрастія, которое было идеаломъ раннихъ стоиковъ: < мудрецъ,—говоритъ онъ, -наприм., отретъ слезы другихъ, но не примѣшаетъ къ нимъ своихъ... Онъ не будетъ сострадательнымъ, но онъ будетъ помогать другимъ». Но за то онъ порицаетъ ненависть и мстительность, какъ недостойныя мудреца. У Эпиктета мы находимъ уже такія мѣста: