РАЦИОНАЛИЗМ И ПОЛИТИКА В АРХАИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ

Нередко при рассмотрении процессов формирования класси­ческого полиса, т. е. античного рабовладельческого государст­ва в той его форме, как оно сложилось у греков к исходу архаи­ческого периода (рубеж VI—V вв.

Между тем исторический материализм никогда не сводил значение субъективного фактора в истории, т. е. творчества активных политических деятелей, к механическому и слепому воспроизведению закона. Так, Ф. Энгельс в одной из важней­ших своих теоретических работ «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886 г.), подчеркивая ре­шающую роль объективных исторических законов, вместе с тем отмечал: в истории общества действуют люди, одарен­

ные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям. Здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели».^[45]

Вообще марксизм, подчеркивая определяющее значение объ­ективных социально-экономических отношений, никогда не от­рицал воздействия на общественный процесс и других факто­ров, обусловленных экономическим состоянием общества, факторов политических и идеологических.

нию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение п том смысле, что экономический момент является будто единст­венно определяющим моментом, то он превращает это утверж­дение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу. Экономическое положение—это базис, но на ход исто­рической борьбы также оказывают влияние и во многих случа­ях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее ре­зультаты— государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т. п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу уча­стников, политические, юридические, философские теории, рели­гиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм. Существует взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое движение как необходимое в конечном счете

прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество слу­чайностей (то есть вещей и событий, внутренняя связь которых настолько отдалена или настолько трудно доказуема, что мы можем пренебречь ею, считать, что ее не существует), В про­тивном случае применять теорию к любому историческому пе­риоду было бы легче, чем решать простое уравнение первой степени».^[46]

И далее, в том же письме, Энгельс замечает: «Маркс и я от­части сами виноваты в том, что молодежь иногда придает боль­ше значения экономической стороне, чем это следует.

Постановка вопроса о роли сознательных творческих уси­лий в период формирования классической греческой цивилиза­ции представляется в этой связи вполне уместной. Более того, можно априори утверждать, что именно в античности роль субъективного фактора была особенно велика. Это следует из характера самой античной цивилизации. В самом деле, в самой природе античного общества было заложено основание для осо­бенного развертывания творческого духа. Общества древних греков я италиков в историческое время (для Греции — с VIII, а для Италии — с VI вв, до н. э.) были представлены микро­космами независимых городов-государств, являвших собою, в смысле социально-политическом, общины свободных граждан, резко отграниченных в этом своем качестве от массы бесправ­ного пли неполноправного населения — рабов и переселенцев из других городов. Форма этой общинной организации утвер­дилась в ходе демократических движений, в которых народ — демос — в борьбе с родовой знатью отстоял свое право на сво­боду и даже добился законодательного закрепления этого сво­бодного состояния, следствием чего была последующая ориен­тация античного мира на внешнее, иноземное рабство—на раб­ство иноплеменников, «варваров».

Победа демоса была закреплена созданием новых граждан­ских общин, выросших на почве шжонных этноплеменных

единств, но обладавших теперь особым социальным качеством.

К, Маркс и Ф. Энгельс в «Немецкой идеологии» (1845— 1846 гг.) дали классическое определение этой полисной форме организации античного общества, соответствующей специфиче­ским отношениям собственности: «Вторая (после племенной.— Э. Ф.) форма собственности, это — античная общинная и госу­дарственная собственность, которая возникает благодаря объе­динению — путем договора или завоевания—нескольких племен в один город и при которой сохраняется рабство. Наря­ду с общинной собственностью развивается уже и движимая, а впоследствии и недвижимая, частная собственность, но как отклоняющаяся от нормы и подчиненная общинной собствен­ности форма. Граждане государства лишь сообща владеют своими работающими рабами и уже в силу этого связаны фор­мой общинной собственности.

Классики марксизма неоднократно обращались к теме ан­тичного общества, внимательно рассматривая особенности его социальной природы, формы собственности и организации и историческую роль. Для нас особый интерес представляет ука­зание Ф. Энгельса в «Анти-Дюринге» (1876—1878 гг.) на при­

роду античной цивилизации, в основе которой лежало своеоб­разное жестокое, но необходимое разделение труда: за счет порабощения других, «периферийных» народов, которых сами греки, а по их примеру позднее и римляне презрительно имено­вали варварами, античность получила возможность творчески­ми усилиями своих свободных граждан развить высокую куль­туру. «Только рабство, •— заключал Ф. Энгельс, — сделало воз­можным в более крупном масштабе разделение труда между земледелием и промышленностью и таким путем создало усло­вия для расцвета культуры древнего мира — для греческой культуры. Без рабства не было бы греческого государства, гре­ческого искусства и греческой науки; без рабства не было бы и Римской империи. А без того фундамента, который был зало­жен Грецией и Римом, не было бы и современной Европы. Нам никогда не следовало бы забывать, что все наше экономиче­ское, политическое и. интеллектуальное развитие имеет своей предпосылкой такой строй, в котором рабство было в той же мере необходимо, в какой и общепризиаиио. В этом смысле мы вправе сказать: без античного рабства не было бы и современ­ного социализма».^[49]

В античном мире отличительным качеством свободного чело­века считалось в принципе обладание досугом, и замечательно, что одио и то же слово у древних греков — «схолё» — обозна­чало и свободное время и интеллектуальные занятия, которы­ми мог заниматься свободный человек (отсюда, через средне­вековое посредство, и наше слово «школа»). Сложившаяся в античном обществе ситуация создавала исключительно благо­приятные условия для гражданской самодеятельности и ини­циативы, для творческого труда свободных людей, для разви­тия своеобразной духовной культуры, которая соответственно социальной природе своих создателей была столь же народной, сколь и аристократической.

области политического и гуманитарного знания и искусства успехи действительно были потрясающими. Указывая на при­сущий древнегреческой философии правильный диалектический подход к явлениям внешнего мира, ее умение взглянуть на этот мир как на совокупность взаимообусловленных отношений, Ф. Энгельс отмечал в «Диалектике природы» (1873—1883 гг.): одна из причин, заставляющих нас все снова и снова воз­вращаться в философии, ікак и во многих других областях, к достижениям того маленького народа, универсальная одарен­ность и деятельность которого обеспечили ему в истории раз­вития человечества место, на какое не может претендовать ни •один другой народ».^[50]

Грандиозность культурных свершений античности, в особен­ности в области рационального, философокого знания и искус­ства, может служить подтверждением высказанной выше мыс­ли об особенном значении сознательных творческих усилий политически значимых личностей в век классики. Но это мож­но отнести до известной степени и к более раннему, архаиче­скому времени. Во всяком случае, у нас нет недостатка в пря­мых указаниях на значение субъективной воли и рациональной мысли в период формирования греческого полиса. Можно со­слаться на эффективные усилия многочисленных социальных посредников и законодателей по устроению основ гражданской жизни, на выдающуюся роль правящих группировок и назна­чавшихся по общему согласию руководителей-ой к истов в орга­низации колонизационного движения, наконец на рациональ­ные моменты в политической деятельности даже таких, каза­лось бы, исполненных сугубого эгоизма и произвола властите­лей, какими были тираны архаической поры. Ниже мы специ­ально остановимся на этих проявлениях сознательной воли и инициативы, но сначала надо охарактеризовать самое основа­ние этих важных явлений — тот прагматический и духовный рационализм, торжество которого составляет особенную, может быть, важнейшую черту архаического периода греческой истории.

Ростки рационализма, поскольку об этом можно судить по «Илиаде» и «Одиссее», обнаруживаются уже в гомеровское время (XII—IX вв.), но самое торжество его безусловно отно­сится к следующей эпохе, которую мы по традиции, восходящей к тому времени, когда еще не знали пи о гомеровском, ни тем более о крито-«микенском периоде, продолжаем называть архаи­ческой (VIII—VI вв. до н. э.). В истории античной обществен­ной мысли эта эпоха была отмечена решительным поворотом ■от преобладавшего ранее религиозно-мифологического восприя­тия мира >к его новому, научному истолкованию. Поворот этот, осуществленный усилиями многих выдающихся умов, в коиеч-

ном счете несомненно был обусловлен более общими и более глубинными сдвигами в жизни греческого народа. Те факторы социального прогресса, которые были заложены в структуре древнегреческого общества вопреки, а может быть, и благода­ря дорийскому переселению (мы имеем в виду высвобождение сельских общин от тягостной опеки дворцовых центров и рас­пространение железа), теперь, наконец, сказали свое слово. Результатом было рождение новых, гораздо более прогрес­сивных форм экономических и социально-политических отноше­ний— античного рабовладельческого хозяйства и городской гражданской общины, полиса.^[51]

И прежде всего велюки были успехи в области экономиче­ской. Благодаря внедрению новых, изготовляемых из железа орудий труда сделалось возможным интенсифицировать произ­водство как в земледелии, так и в ремесле. Углубляющееся общественное разделение труда и обусловленное этим отделе­ние ремесла от земледелия, равно как п выделение в особый вид занятий торговли, привели, наконец, к появлению города в современном смысле слова. Вокруг первоначальных бургов — городищ, служивших главным образом целям защиты племени в случае военной опасности, выросли торгово-ремесленные посады, а вместе с ними сформировалось п новое сословие го­рожан — ремесленников и купцов, рабочих и матросов. Новые города развернули активную, преимущественно моржую тор­говлю, содействовавшую дальнейшей специализации отдельных центров па производстве избранных видов продукции п разви­тию их в подлинные очаги национальной экономики.

Выражением далеко зашедшего развития торговли и мор­ского дела явились к исходу первого века архаики важные тех­нические усовершенствования. Прежде всего радикальному усо­вершенствованию подверглись типы торговых п военных кораб­лей. В частности, с конца VIII в. до и. э. началось строитель­ство— по преданию, впервые в Коринфе — больших военных кораблей с тремя рядами гребцов — триер. Далее, в значитель­ной степени по восточному образцу были приняты правильные меры веса и объема — медимн для сыпучих тел (52,5 л) и мет- рет для жидких (39,5 л.). Наконец, к середине VII в. до и. э. относится выпуск (н то же по примеру восточных соседей, в ча­стности Лидии) первых правильных мсталличсоких денег. На­

чеканенные по определенному весовому стандарту из дорогих или драгоценных металлов —меди, серебра, золота — монеты сменили неуклюжие металлические слитки и брусья, которые служили мерилом стоимости в гомеровский период.

Технический и экономический прогресс повлек за собой резкие перемены в области социальных отношений. Перемены затронули прежде всего сельскую общину. Интенсификация земледельческого хозяйства, все большая его ориентация на городской рынок, а после изобретения денег все большие воз­можности накопления и обогащения, открывшиеся для крупных хозяев, имели своим следствием усиление того слоя в общи­не, который по традиции оставался главным владетелем зем­ли—родовой знати. Напротив, большая часть рядовых общин­ников — крестьян, поскольку они не могли выбиться в крепкие хозяева, беднела и разорялась, входила в долги и ввиду от­сутствия в тот период гарантий личной свободы попадала в долговую кабалу, превращаясь в рабов-должников. Уже Геси­од, беотийский поэт рубежа VIII—VII вв. до н. э., сам бывший зажиточным землевладельцем, страшится тех опасностей, кото­рые угрожают крестьянскому хозяйству, и противопоставляет им не только вечную панацею от всех зол — усиленный труд, но и такие, например, ухищрения, как ограничение деторожде­ния, всерьез советуя земледельцу не иметь более одного сына, дабы наследственный надел нс дробился между несколыкими сыновьями (Hesiod. Op. et dies, 376 слл.).

Кратко, но четко охарактеризовал позднее Аристотель со­стояние афинской общины на рубеже VII—VI вв. до н. э., на­кануне выступления Солона: «Надо иметь в виду, что вообще государственный строй был олигархический, но главное было то, что бедные находились в порабощении не только сами, но также и дети и жены. Назывались онн пелатами (что букваль­но означает ,,соседи”, но здесь, по-видимому, также и ,,батра­ки” — Э. Ф.) и шестидольннками, потому что на таких аренд­ных условиях обрабатывали поля богачей. Вся же вообще зем­ля была в руках немногих. При этом, если эти бедняки не отда­вали арендной платы, можно было увести в кабалу и их самих и детей. Да и ссуды у всех обеспечивались личной кабалой вплоть до времени Солона. Конечно, из тогдашних условий государственной жизни самым тяжелым и горьким для народа было рабское положение. Впрочем, п всем остальным он был также недоволен, потому что ни в чем, можно сказать, не имел своей доли» (Aristot. Ath. рої., 2, пер С. И. Радцига).

Недовольство массы общинников социальными тяготами, которые время обрушило на их головы, находило естественное выражение в неприязни к тем, кто оказывался в выигрыше— к землевладельческой аристократии. Последняя, сильная эко­номически, обладала и вовсе подавляющим превосходством в сфере политической. В начале архаического периода знать

почти повсеместно ликвидировала патриархальную царскую власть, тяготившую ее своею опекою и страшившую возмож­ностью союза с сельским демосом. Сосредоточив всю полноту административной и судебной власти в своих руках, превра­тив общинные органы управления—совет старейшин и народ­ное собрание — в орудия своего исключительного господства, оперев это господство как на своего рода фундамент, на тра­диционное свое лидерство в исконных родовых подразделени­ях, система которых в виде цепи род — фратрия — фила про­должала оставаться единственной формой организации обще­ства, землевладельческая аристократия вела дело к созданию настоящего кастового государства, где народной массе была уготована самая жалкая роль.

Трудно оказать, как сложилась бы судьба сельского демоса в Древней Греции, и насколько успешно сумел бы он защи­тить свои права перед натиском всемогущих денег, долговой кабалы и произвола знати, если бы как раз в это время не пришла ему помощь со стороны. Дело в том, что одни и тс же процессы вели и к расслоению сельской общины — к обогаще­нию знати и разорению крестьянства, и к росту города, к фор­мированию нового сословия горожан. Последнее непрерывно пополнялось благодаря притоку в город всех тех, кто надеялся разбогатеть, приспособившись к новым условиям жизни, обра­тившись к новым доходным занятиям — ремеслу и торговле. Выходцы из сельокой местности, эти изгои, утратившие связь с общиною, становясь богатыми и почтенными горожанами, заявляли претензии на уравнение в правах с аристократами, на доступ їх политической власти — и это с тем большей реши­тельностью, что как изгоев знать их ни во что не ставила, тогда как сами они по мере роста их богатства склонны были дер­жаться о себе все более высокого мнения. Что могло быть бо­лее естественным в этих условиях, чем блок между двумя утес­ненными в ту пору сословиями крестьян и горожан, которые равно были недовольны засилием знати?

Складывавшийся, таким образом, общий демократический фронт получал благодаря объединению сил большие шансы на победу, К тому же в его пользу действовали еще два очень важных обстоятельства. Во-первых, по мере вытеснения бронзо­вого оружия более прогрессивны’м и более дешевым железным возрастала роль вооруженного ополчения простолюдинов, фа­ланги пехотинцев-гоплитов, без которых правящая знать не могла уже обойтись в тогдашней, крайне осложнившейся, поли­тической обстановке. Ведь в ту пору, в условиях демографиче­ского взрыва и обострившейся вследствие этого борьбы за жиз­ненное пространство, защита границ своего отечества стала де­лом гораздо более трудным, чем в прежние, гомеровские, пат­риархальные времена. Во-вторых, складывавшаяся демокра­тия тем скорее должна была обратиться к решительным дейст­

виям, что у нес с самого начала нс было недостатка в полити­чески развитых и энергичных лидерах. Ими становились выход­цы из среды самой аристократии. В самом деле, разъедающее воздействие денежного хозяйства испытывала и верхушка гре­ческого архаического общества, и члены захиревших аристокра­тических родов или обойденные наследством младшие сыновья знатных семей также устремлялись в город, где задавали тон оппозиционным настроениям и выступлениям. Именно эти отпрыски младших аристократических фамилий, достаточ­но образованные и предприимчивые, близкие по своему поло­жению и к старой родовой знати, и к новому сословию горо­жан, с общего ли согласия, по желанию ли демоса, или, нако­нец, по собственному побуждению, становились инициаторами проведения различных мер, имевших в виду преобразовать общественные отношения с позиций разума, в интересах новых прогрессивных групп.

Требованиями демоса в ту пору были сложение долгов и запрещение долговой 'кабалы, передел земли, установление по­литического равноправия и фиксация его гарантий в писаных законах. Обычно начинали с последнего — с записи законов — как дела более легкого для осуществления и вместе с тем очень важного для придания политической жизни правильного, упо­рядоченного характера. Архаическая эпоха выдвинула в Гре­ции целый ряд замечательных социальных посредников, зако­нодателей и реформаторов, стараниями которых были прове­дены первые важные преобразования, имевшие в виду превра­тить хаотически, стихийно возросшие села и посады в пра­вильно организованные полисы. Полулегендарный Ликург в Спарте, деятельность которого древние относили еще к IX в. до -н. э., позднейшие, от VII—VI вв., исторически вполне досто­верные Залевк в Локрах Эпизефнрских (Южная Италия), Ха­ролд в Катане (Сицилия), Драїконт и Солон в Афинах, Хилон в Спарте, Питтак в Митилене на Лесбосе—вот имена лишь наиболее значительных и известных из этих первых устроите­лей греческого мира ^[52]

Замечательно, что фигуры этих древних законодателей и реформаторов являются в античной традиции окруженными ореолом мудрости. Для древних они всегда были живым вопло­щением опыта и знания, носителями народной мудрости(so- phia),за которыми и закрепилось по преимуществу название

мудрецов(sophoi). Позднее систематизирующий ум греков сложил даже канон семи мудрецов, состав которого весьма примечателен. Платон относил к числу древних мудрецов Фа­леса Милетского, Бианта Приенского, Питтака Мнтиленского, Солона из Афин, Хнлона из Спарты, Клеобула Л индского и Мисона Хенейского (Plat. Protagor, 343 а). Диоген Лаэртский указывает на те же в общем имена, только вместо Мисона называет'коринфского тирана Периандра (Diog. L., praef., 13). Иногда же в канон семи мудрецов, согласно свидетельству того же Диогена, включали и другого тирана — афинянина Пи- систрата (Diog. L., I. с). Во всяком случае, показательно при­сутствие в ряду важнейших представителей развивавшейся ра­циональной мысли тех, кто, подобно Питтаку и Солону, одно­временно прославился и на поприще государственного строи­тельства.^[53][54]

Так или иначе, очевидно огромное значение сознательных усилий социальных посредников (греки называли их эсимнета- ми) и законодателей в установлении гражданского согласия и порядка, в выработке конституционных основ полиса. Наиболее ярким примером здесь может служить Солон, который не толь­ко многое сделал в этом плане в Афинах, но и провозгласил, обгоняя время, основной принцип социальной жизни в антич­ном гражданском обществе — принцип социального компромис­са, согласия (homonoia) граждан."

Солон принадлежал к той части старинной знати, которая, обладая большей долею здравого смысла, обращалась к но­вым, более жизненным видам занятий, сближалась благодаря им с народом и, понимая его нужды, пыталась, со своей сторо­ны, содействовать упорядочению социальных отношений. От­прыск царского рода Кодридов Солон по необходимости, что­бы поправить пошатнувшееся состояние, обратился к занятиям торговлей и в силу этого сблизился с новой городской верхуш­кой. По своему социальному происхождению и положению он, таким образом, как нельзя лучше подходил к той роли всеоб­щего гражданского посредника, на которую выдвинула его во­ля граждан.

Важно, однако, подчеркнуть, что он подходил к этой роли

не только, так оказать, объективно, в силу реальной близости своей к главным группам складывавшегося афинского полиса, но и субъективно. Обладая от природы живым умом и любо­знательностью, много повидав и узнав во время своих путеше­ствий, он беспредельно расширил и углубил круг представле­ний, унаследованных от своих аристократических предков. По­эт н купец, человек глубокой культуры и вместе с тем энергич­ный практический деятель, Солон не только оказался воспри­имчив к новым идеям, но и обнаружил замечательную способ­ность к нх претворению в жизнь. Мало того, его поэтические произведения не оставляют никаких сомнении насчет того, что он вполне был в состоянии осмыслить и обосновать собствен­ное дело. Будучи реальным политиком, он осуществил преоб­разования, продиктованные исторической необходимостью, нс он осуществил их не в качестве слепого орудия закона, а в полном сознании своей миссии, как сознательный творец ново­го порядка.

Солон выступил в Афинах в момент острого социального кризиса, когда распри между народом и знатью достигли того предела, за которым должна была начаться открытая граж­данская война. Назначенный в 594 г. до н. э., по общему согла­сию, первым архонтом и посредником в смуте, он осуществил принципиальное переустройство общественных отношений, чем, по выражению Ф. Энгельса, «открыл ряд так называемых поли­тических революций».^t2С именем Солона связано проведение целого ряда коренных преобразований, определивших реши­тельный поворот Афин на античный путь развития, положив­ших начало формированию афинского демократического поли­са. В интересах широких слоев афинского народа Солон осу­ществил разовое сложение долгов и связанный с этим частич­ный передел земли, позаботился о выкупе проданных в рабство за долги и о запрете на будущее долговой кабалы, наконец, провел широкую демократизацию как частного (посредством закона о свободе завещания), так и общественного права (по­следнее — введением прогрессивного в ту пору имущественного ценза, возрождением народного собрания и созданием новых демократических органов — Совета Четырехсот и суда при­сяжных)

Реформы Солона были фундаментальны, но они не были радикальны в такой степени, в какой этого хотелось демокра­тии: ни всеобщего передела земли, ни полного искоренения устоев аристократического порядка (в частности, системы родо­вых подразделений), ни тем более изничтожения самой знати Солон нс произвел. В результате этот, может быть, самый за­мечательный из законодателей древности стал объектом напа­док со всех сторон: радикально настроенная демократия пори-

¹² Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 115.

цала его за видимую непоследовательность, между тем как ро­довая знать не могла ему простить сделанных за ее счет усту­пок народу. На эти упреки Солон отвечал указанием на оче­видное; сделанное им имело в виду пользу всех сословий и все­го общества в целом:

Да, я народу почет предоставил, какой ему нужен — Не сократил его прав, не дал и лишних зато.

Также подумал о тех я, кто силу имел и богатством Славился, — чтоб никаких им не чинилось обид.

Встал я, могучим щитом своим тех к других прикрывая,

И никому побеждать не дал неправо других.

(fr. 5 Diehl,* здесь и далее перевод С. И. Радцига),

Глубоко почитая и всячески утверждая основной устав по­лисной жизни — принцип золотой середины, принцип социаль­ного компромисса, поэт опору ему видел в разумном право­порядке, в благозаконии — эвномии, в честь которой сложил специальную элегию:

Сердце велит мне поведать афинянам эти заветы:

Что Беззаконье (Dysпотіє) несет городу множество бед,

Но что Законность (Eunomie) во всем н порядок, и лад водворяет. Да и преступным она на ноги путы кладет.

Гладит неровности, спесь прекращает, смиряет надменность; Бедствий цветок роковой сушит, не давши расцвесть;

Правду в неправых судах она вводит, дела укрощает Высокомерных людей, тушит великий раздор;

Злобу жестокой вражды прекращает она, и повсюду Дружно и мудро при ней люди живут меж собой.

(fr. 3)

Из убеждения, что над всем должны царить право и закон, следовало п глубокое отвращение Солона к насилию и тира­нии. В позднейших своих стихах он не уставал подчеркивать, что сознательно пренебрег возможностью узурпировать едино­личную власть;

.. Мне равно нс по душе — Силой править тирании, как и в пажитях родных Дать худым и благородным долю равную иметь.

(fr. 23)

Своею политикой Солон не только заложил основы афинско­го гражданского общества, но и указал путь, следуя которому это общество могло далее успешно развиваться, — путь граж­данского компромисса. Призывом к гражданському соглашению, равно как и предупреждением относительно опасности тирании (ср. fr. 10), Солон забегал вперед — общество еще должно бы­ло пройти через полосу смут и насилий, чтобы выкорчевать остатки старого режима,— но это мыслимое опережение не

умаляет реальной значимости опыта и наставлений афинского мудреца для античного полиса.

Другим важным руслом, по которому направлялись рацио­налистические усилия строителей полисной жизни, был вывод колоний. Известно, какую огромную роль сыграла Великая ко­лонизация VIII—VI вв. до и. э. в развитии греческого народа.^[55]Она разрядила социальную обстановку в Элладе, дав отток избыточному аграрному населению на неосвоенные (по крайней мере по представлению древних греков) периферийные земли. Она дала мощный импульс занятиям торговлей, ремеслами, то­варными видами сельского хозяйства, связав цепью взаимовы­годных экономических сношений метрополии и колонии, грече­ские города и варварскую округу. Она дала выход накапливав­шейся воками энергии, развязала инициативу, предоставила бо­гатое поле деятельности для всех, в ком, подобно Одиссею или Архилоху, бродила закваска авантюризма, жила тяга к ново­му, неизведанному, сулившему успех, богатство, славу. И вот здесь также — в организации этого столь важного для формиро­вания классической цивилизации процесса — видна выдающая­ся роль сознательных и планомерных усилий тех, кто стоял тогда во главе греческих общин, или кому граждане специаль­но доверяли руководство ответственным делом вывода колоний. Ярким примером может служить в данном случае ситуация, связанная с выводом .колонии из Коринфа в Сицилию (в Сира­кузы) в 735 г, до н. э,: инициатива правящего клана Бакхиа- дов сочетается здесь с корректирующей ролью оракула Апол­лона в Дельфах и планомерной деятельностью ойкистов Архия и Херсикрата.^[56]

Вывод коринфянами колонии в Сицилию и основание там нового города Сиракуз относятся к весьма еще раннему вре­мени, согласно наиболее авторитетной хронологии, представ­ленной у Фукидида, Пиндара (со схолиями) и Евсевия, а вос­ходящей, по всей видимости, к раннему сиракузскому историку Антиоху—к 735 г. до н. э. (Thue., VI, 3—5; Pind. 01, II, 93 Boeckh cum schol.; Euseb. Chron., II, vers. arm. Karst, p. 182). Переселенцев из Коринфа возглавлял аристократ, близкий к правящей группировке Бакхиадов, Архий, сын Эвагета, из ро­

да Гераклидов (см.: Thue., VI 3, 2; Маппог Parium, ер. 31, vs. 47).

По преданию, поводом к выводу іколонии послужило пре­ступление, совершенное Архием па любовной почве. Он домо­гался красивого мальчика Актеона, сына Мелисса. Не добив­шись своего уговорами, он попытался увести мальчика из его дома силою, но Мелисс с сородичами и друзьями воспротивил­ся этому и в возникшей свалке Актеон погиб. К просьбам не­счастного отца отомстить насильнику за смерть сына народ, очевидно, из страха перед правящей аристократией, к которой принадлежал и Архнй, остался глух, и тогда Мелисс, дождав­шись очередных Истмийских празднеств, взошел на крышу храма Посейдона, проклял коринфян и, призвав в свидетели богов, бросился вниз па камни. Вскоре Коринф постигли засу­ха и голод, а когда коринфяне вопросили Дельфийский оракул о причине несчастья, Пифия ответила, что они прогневали По­сейдона и беды их не прекратятся до тех пор, пока они не отомстят за Актеона и Мелисса. Одним из феоров, членов свя­щенного посольства в Дельфы, был Архнй, и вот он сразу же, даже не возвратившись в Коринф, отплыл в Сицилию, где и основал Сиракузы (Diod. fr. VIII, 8; Piut. Am. Пагг. 2, p. 772 с — 773 b).

Эта романтическая история нс может претендовать на до­стоверность, хотя общий колорит ее выглядит убедительно: за­силье знати — в Коринфе тогда правил знатный клан Бакхиа- дов, возводивших свой род ‘к потомку Геракла Бакхиду,— самовластные выходки не чувствовавших над собой никакой узды аристократов, робость народной массы, не решавшейся прийти на помощь обиженным, — все это черты, ікоторне на са­мом деле могли быть присущи социальной жизни архаического Коринфа. Однако сколь бы верно ни был передан в этой исто­рии общий тон и сколь бы глубоко личными ни были мотивы, подвигнувшие Архия на отъезд в Сицилию, предприятие в це­лом носило не частный, а публичный характер: оно затронуло значительную часть народа и было организовано правящей аристократией.

Судя по масштабам вновь основанного поселения и быстро­те освоения переселенцами окружающей территории, в коло­нию выселилось достаточно большое число коринфян. Согласно Страбону, большая часть была выходцами из сельской местно­сти Теней (Strab., VIII, 6, 22, р. 380), где, очевидно, рост на­селения и нехвалка земли, помноженные на неблагоприятные климатнчеакне условия, создали особенно же неблагоприятную ситуацию.^[57] То, что относительное перенаселение действитель-

но было больной проблемой для архаического Коринфа, под­тверждается древним законодательством Фидона (его обычно датируют первой половиной VII в. до н. э.), согласно которому количество земельных наделов, независимо от их первона­чальных размеров, н соответственное количество граждан дол­жно было оставаться неизменным (Aristot. Pol., II, 3, 7,

р. 1265b 12—16). Помимо коринфян предприятие увлекло и не­которых других дорийцев (ср.: Strab., VI, 2, 4, р. 270), возмож­но из Аргоса, судя по тому, что материальная культура архаи­ческих Сиракуз несет печать некоторого аргосского влияния (вазы аргосского происхождения, а может быть, и местные, вы­полненные в аргосском стиле), а легендарный сиракузский царь или тиран Поллид был родом из Аргоса (см.: Pollux, VI, 16; Athen. I, 56, р. 31 b).

Вывод колонии в Сицилию был для коринфян частью более широкой и целенаправленной программы освоения Запада. Это видно из того, что по пути в Сицилию часть колонистов во гла­ве с Херсикратом высадилась на Керкире и, прогнав оттуда обосновавшихся там ранее эретрийцев, основала собственную колонию (Strab., VI, 2, 4, р. 269; об эретрийцах — Plut. Aet. Gr._f 11, р. 293а—Ь). Несколько позже те, кто уже стали сиракузя- нами, но, разумется, не теряли связи и со своей метрополией Коринфом, принимали деятельное участие в основании пересе­ленцами из Ахайн Кротона ,а колонистами из Локриды — «Пок­ров Эпизефирских, (Strab., VI, 1, 12, р. 262, и 7, р. 259).

Нельзя, таким образом, недооценивать энергии и последо­вательности осуществлявшейся коринфянами колонизационной политики, и надо думать, что те, кто ее направлял, а это были коринфские Бакхиады, учитывали всю совокупность стоявших перед их городом проблем: необходимость дать отток избы­точному аграрному населению и тем разрядить социальную обстановку в Коринфе; необходимость обеспечить условия для широкого развития коринфской торговли, в которой сами Бак­хиады если и не принимали непосредственного участия, то все же были весьма зашгтересованы как в одном из важнейших источников доходов (см.: Strab. VIII, 6, 20, р. 378); наконец, необходимость подкрепить и то и другое стратегически надеж­ными опорами, создав, посредством цепи собственных и дру­жеских с ними колоний, своего рода мост между Балканской Грецией и Сицилией. То, что вывод колоний в Сицилию и па Керкиру носил вполне организованный характер, подтвержда­ется, во-первых, официальным обращением к Дельфийскому оракулу, который был, так оказать, направляющим центром греческой колонизации (как бы ни мотивировалось это обраще-

старой литературы укажем полезную статью Обри Гвнниа: Gwynn А.

The charakler of Greek colonisation. — JHS, 1918, vol. 38, p. 88 ff.

ниє в романтическом предании)/⁶ а во-вторых, высоким поло­жением самих основателей-ой'кистов: оба — и Архий, и Херси- крат — были Гераклидами, причем для Херсикрата прямо за­свидетельствована его принадлежность к правящему роду Бак- хиадов (Schol. Ар. Rhod., IV, 1212 и 1216), н это же с большой долей вероятности можно предполагать и для Архия. Во вся­ком случае, в последующей традиции прочно отложилось пред­ставление о том, что Сиракузы были основаны по инициативе коринфского рода Бакхнадов (ср: Ovid. Metamorph. V, 407—408)

Из намеченных выше категорий политиков архаической по­ры, чья деятельность подтверждает выдающуюся роль рацио­нального момента в формировании греческого полиса, осталось оказать еще о тиранах. К сожалению, в данной статье мы не сможем сделать это так подробно, как хотелось бы. Отметим, однако, что и их тоже античная традиция изображает как лю­дей, исполненных не только страсти и воли, но и выдающегося ума. Периапдр и Писнстрат по совокупности своей деятельно­сти относились (по крайней мере некоторыми авторами) к чи­слу семи мудрецов (ср. выше). Примечательны также испол­ненные расчета манипуляции Писистрата с религиозными свя­тынями своего родного города. Мы имеем в виду историю с вторичным его приходом к власти при непосредственном будто бы участии богини Афины (см.: Her. I, 60; Aristot. Ath. рої., 14,4) ^[58][59]

Как бы то ни было, приведенных примеров достаточно, чтобы судить об огромном значении рационального момента в политическом творчестве ранних греков. Спрашивается те­перь, в чем же причины этого особенного явления? Ответ надо искать в тех особенных обстоятельствах, при которых прохо­дило формирование греческого полиса. Во-первых, необходимо иметь в виду те объективные факторы, которые определяли характер социально-политического развития греков в архаиче­ское время. Индивидуализация п демократизация производст­венной деятельности и вообще экономической жизни, равно каїк и демократизация военного дела (и то и другое — в связи с распространением железа), растущая роль города как средо­точия прогрессивных видов экономической деятельности, тор­говли и ремесла, активность переходящих в город, но и не

утрачивающих связи с землевладельческой аристократией пред­ставителей «средней» знати ■— все это не только подводило к победе полисного строя, по и одновременно высвобождало и стимулировало творческую энергию личности. Во-вторых, не следует упускать из виду культурное наследие и опыт прошлых эпох самой греческой истории. Коль окоро возникновение горо­да и государства в архаический период было для греков уже не первою, а по крайней мере второю попыткою построения цивилизации и «темный» период между микенским временем и архаическим вовсе не был до такой степени полосою одичания, как это представлялось ранее, то есть все основания говорить о известном культурном и, в частности, интеллектуальном пре­емстве, носителем которого была и оставалась аристократия. Лучшей иллюстрацией к сказанному может служить Гомер — воплощение не только и не просто народной мудрости, но и своеобразной, достаточно утонченной «философии жизни». На­конец, не следует сбрасывать со счетов и воздействие на гроков соседних передневосточных цивилизаций с их более разрабо­танною религией и мифологией, значительными уже начатками научных знаний, огромным политическим и законодательным опытом. Все вместе и развязало и стимулировало рациональ­ное творчество греков в век архаики.

Всем сказанным, разумеется, не отрицается решающая роль объективных социально-экономических и политических факто­ров в становлении классической греческой цивилизации — успе­хов производительных сил (появление железа), развития ре­месла и торговли и возникновения города в современном смы­сле слова, социальной борьбы и т. д. Однако значение этих моментов как основы не исключает большой роли субъектив­ных творческих усилий, в силу которых социальные и полити­ческие установления греков, равно как и их политическая идеология, рано обрели такой четкий, исполненный рациональ­ного узора профиль, на какой, как кажется, не может претен­довать ни один другой древний народ.

Ю. В. Корчагин