VI. Идея равенства у древнихъ.
Древній Востокъ не только въ дѣйствительной жизни не зналъ свободы ни въ смыслѣ участія гражданъ въ управленіи, ни въ смыслѣ индивидуальной независимости, но даже не имѣлъ о ней идеи.
Классическій міръ выдвинулъ на первый планъ политическую свободу, т.-е. полное самоуправленіе гражданскихъ общинъ. Новая Европа развила идею и о свободѣ индивидуальной. Въ этомъ отношеніи мы пошли далѣе народовъ античнаго міра точно такъ же, какъ ивъ пониманіи равенства. Новыя демократіи не могутъ идти въ сравненіе съ тѣмъ, что называлось этимъ словомъ у древнихъ грековъ. Наиболѣе развился демократическій принципъ въ Аѳинахъ, но чѣмъ же въ сущности была эта демократія? Это была лишь равноправность внутри такой гражданской общины, которая сама была нѣкотораго рода аристократіей по отношенію къ остальному населенію территоріи, принадлежавшей общинѣ. Античному міру была чужда такая идея о равенствѣ, какую выработала новая Европа и особенно развила великая республика Сѣверной Америки. Римъ совершилъ великое дѣло, распространивъ права римскихъ гражданъ на все свободное населеніе имперіи; но далѣе онъ не пошелъ, ибо его паденіе пережили два института, тѣсно связанные со всею античною жизнью: крѣпостничество, примѣръ коего представляютъ изъ себя лакедемонскіе гелоты, ѳессалійскіе пенесты, аргосскіе гимнеты, сикіонскіе коринефоры, критскіе мнопты и клероты и римскіе колоны—съ одной стороны, и рабство—съ другой. Европейскимъ народамъ самимъ пришлось пережить длинную эпоху существованія несвободныхъ состояній: раньше всего изъ нашихъ учрежденій исчезло рабство, а отмѣна крѣпостнаго состоянія совершилась только на нашихъ глазахъ въ XIX вѣкѣ подъ вліяніемъ примѣра, поданнаго французской революціей 1789 г.
Остановимся сначала на гражданской общинѣ античнаго міра.
Въ началѣ ея исторіи мы вездѣ замѣчаемъ аристократическій складъ жизни, который въ нѣкоторыхъ государствахъ (напр., въ Спартѣ)«такъ и остается основой ихъ политическаго быта. Раздѣленіе аристократіи и демократіи характеризуетъ собою начальную исторію любой общины древняго міра: аѳинскіе эвпа- триды н ѳеты, римскіе патриціи и плебеи повторялись во всѣхъ городахъ Эллады и Италіи подъ тѣми или другими названіями, такъ что классическая исторія представляетъ изъ себя непрерывную борьбу аристократіи и демократіи: борьба эта идетъ въ предѣлахъ одного города, она переносится на болѣе широкую арену, когда союзники начинаютъ добиваться тѣхъ же правъ, которыя принадлежатъ гражданамъ главы союза, находящимся въ привилегированномъ по отношенію къ нимъ положеніи. Въ VII вѣкѣ происходятъ смуты въ Аѳинахъ вслѣдствіе тиранннческаго господства эвпатридовъ, но только цѣлый рядъ законовъ Солона, Клисѳена, Аристида, Эфіальта устранилъ къ эпохѣ Перикла (V в.) всякое различіе между аристократіей и демократіей. Въ Римѣ за 500 лѣтъ до Р. X. плебеи, включенные въ составъ государства Сервіемъ Тулліемъ, въ продолженіе двухъ столѣтій ведутъ борьбу съ патриціями за равноправность. Такъ называемая союзническая война (beilium sociale) въ Римѣ (90—88 до Р.Х.) была не чѣмъ инымъ, какъ результатомъ желанія союзныхъ городовъ добиться для себя правъ, одинаковыхъ съ гражданами римскими. Извѣстно, что пелопонесская война (431 —404) была не только борьбой Аѳинъ съ Спартою, но и аристократіи съ демократіей. Въ античной исторіи эта борьба и связанные съ нею перевороты играютъ весьма видную роль. Велась она, съ одной стороны, за гражданскую равноправность, съ другой,—за самое широкое участіе всякаго гражданина въ управленіи своимъ отечествомъ: одно дѣло—одинаковое для всѣхъ право, отсутствіе привилегій, другое—народное самодержавіе, но обѣ эти стороны античной демократіи были болѣе или менѣе связаны, хотя входили въ разномъколичествѣ въ политическія формы отдѣльныхъ государствъ: Римская имперія создала, напр., изъ всѣхъ свободныхъ людей, ее иаселявшихъ, громадное общество, пользовавшееся одинаковыми гражданскими правами; Аѳинская республика осуществила въ самыхъ широкихъ размѣрахъ принципъ народовластія въ смыслѣ непосредственнаго участія гражданъ въ дѣлахъ государства, такъ что каждый аѳинянинъ сдѣлался, такъ сказать, частицей верховной власти, ибо истиниымъ государемъ Аѳинъ было народное Вѣче (ёххлтрі'а).
Государственный бытъ древнихъ, ври такомъ постоянномъ участіи гражданъ въ дѣлахъ государства, былъ немыслимъ безъ существованія рабства, и рабство пережило самое паденіе античнаго міра. Гражданинъ былъ поглощенъ общественными дѣлами, войной, религіозными праздниками и играми, военными и гимнастическими упражненіями; работать за него долженъ былъ человѣкъ несвободный, рабъ. Свободный человѣкъ даже считалъ физическій трудъ для себя унизительнымъ; спартанскій законъ предписывалъ гражданину праздность, ибо занятіе какимъ-либо частнымъ дѣломъ отвлекало отъ служенія отечеству. Гелоты въ Спартѣ составляли пять шестыхъ населенія; въ цвѣтущій періодъ Аѳинской республики число рабовъ превышало въ ней число всѣхъ свободныхъ жителей; масса рабовъ въ Римѣ, вскорѣ послѣ великихъ завоеваній, превосходила всякія вѣроятія: Плиній говоритъ позднѣе о цѣлыхъ легіонахъ рабовъ у одного человѣка, Сенека о цѣлыхъ ихъ націяхъ. Вѣчная война обращала въ рабовъ военноплѣнныхъ, побѣжденныхъ. Рабство, такъ сказать, срослось со всѣмъ соціальнымъ бытомъ античнаго міра. Одинъ изъ ярыхъ поклонниковъ государственнаго устройства классическихъ народовъ, Руссо, постоянно идеализировавшій политическую жизнь древняго міра, самъ сознается, что то свобода, которую онъ такъ прославляетъ у грековъ и римлянъ, была немыслима безъ существованія рабства. «Какъ!—восклицаетъ онъ,—свобода не можетъ иначе поддерживаться, какъ опираясь
на рабство? Можетъ быть. Крайности сходятся... Есть такія несчастныя положенія, въ которыхъ нельзя иначе сохранить свою свободу, какъ на счетъ другихъ, гдѣ гражданинъ можетъ быть совершенно свободнымъ, если рабъ будетъ совершеннымъ рабомъ. Что касается до васъ, новые народы,—прибавляетъ онъ,— вы не имѣете рабовъ, но вы сами рабы, вы платите за ихъ свободу своею». Понятно послѣ этого, что даже великіе мыслители древняго міра находили рабство совершенно законнымъ.
Вотъ, напр., слова Аристотеля: «Еслибы каждое орудіе или по приказанію человѣка, или по собственному предусмотрѣнію само могло исполнять свое дѣло, подобно тому, какъ разсказываютъ о произведеніяхъ Дедала и о треножникахъ Гефеста, которые, по словамъ поэта, сами катились въ сонмъ боговъ,—такъ если бы челноки сами ткали, а плектры сами играли на киѳарѣ, тогда бы мастерамъ не было никакой нужды въ слугахъ, а господамъ— въ рабахъ... Отсюда ясно, какова природа раба и каково его значеніе. Кто, будучи человѣкомъ, по природѣ своей принадлежитъ не себѣ, но другому, тотъ рабъ по самой своей природѣ... Если нѣкоторые люди настолько рознятся отъ другихъ, насколько тѣло рознится отъ души, животное отъ человѣка (а таковы всѣ люди, занятіе которыхъ состоитъ только въ тѣлесномъ трудѣ и для которыхъ это занятіе самое лучшее),—то они рабы по самой природѣ, и лучшая ихъ доля такова, чтобы быть въ подчиненіи той же самой власти, какой подчиняются тѣло и животныя. По природѣ рабъ тотъ, кто можетъ принадлежать другому (потому рабъ дѣйствительно принадлежитъ другому), и тотъ, кто настолько лишь причастенъ разума, чтобы понимать разумное, а не настолько, чтобы самому обладать разумомъ... Природа, желая установить такое различіе между свободными и рабами, дѣлаетъ различіе и между самыми ихъ тѣлами. Тѣла рабовъ сильны, такъ что они могутъ бывъ употребляемы на разныя работы, необходимыя въ жизни; а тѣла свободныхъ не согбенны и не способны на такія работы; зато свободные люди годны дляполитической жизни, которая является въ двухъ видахъ, какъ дѣятельность воинская и какъ дѣятельность мирная...Необходимо признать, что нѣкоторые люди всегда рабы, а другіе никогда. Точно такимъ же образомъ слѣдуетъ разсуждать и о благородствѣ происхожденія. Нѣкоторые думаютъ о самихъ себѣ, какъ о грекахъ, что они благородны не только въ своей странѣ, но и во всѣхъ другихъ мѣстахъ; варвары же, по ихъ мнѣнію, благородны только у себя дома, потому что одни люди безусловно благородные и безусловно свободные, а другіе таковы только подъ условіемъ...
Очевидно, что одни по природѣ рабы, а другіе по природѣ свободны. Вмѣстѣ съ тѣмъ ясно, что этц различіе господства и рабства рѣзко выступаетъ въ отношеніяхъ нѣкоторыхъ лицъ, именно тѣхъ, изъ которыхъ одному полезно быть рабомъ, а другому господиномъ. Въ этомъ случаѣ справедливо и нормально, чтобы одинъ былъ въ подчиненіи, а другой властвовалъ силой той власти, которую онъ имѣетъ по своей природѣ, т.-е. властью господина». Итакъ, Аристотель основываетъ рабство на самой природѣ: соціальный институтъ тутъ не что иное, какъ гражданское узаконеніе того природнаго неравенства, которое будто бы существуетъ само по себѣ. Это напоминаетъ собою браманское ученіе о картахъ, неравенство между коими установлено самимъ божествомъ, но у грековъ и римлянъ теологическія идеи не имѣли такой силы: если человѣкъ низшей касты въ Индіи, шудра, долженъ былъ вѣчно оставаться шудрой (иначе это было бы передѣлкой порядка, установленнаго божествомъ), то законы классическихъ народовъ допускали освобожденіе рабовъ и тѣмъ самымъ признавали, что рабству можетъ быть положенъ конецъ.Въ сущности, въ древнѣйшій періодъ рабъ не признавался за человѣка. Философы античнаго міра говорили много прекрасныхъ вещей о душѣ человѣка, ея способностяхъ и доблестяхъ, но все это касалось только человѣка свободнаго: гражданская свобода была для нихъ не только признакомъ гражданина, но и чело
вѣка вообще. Рабы передъ закономъ были не лица, не personae, а тѣла (ашрих-а oucrwd) или, какъ учили римскіе юристы, простыя вещи (res).Если ихъ п причисляли къ людской породѣ, то въ качествѣ особаго, низшаго рода, quasti secundum hominum genus. По отношенію къ рабу не существовало никакого права. Законъ не ограждалъ его отъ произвола господина; рабство и смерть были понятія равнозначащія: servitutem mortalitati fere comparamus, говорилъ римскій юристъ Ульпіанъ. Но античная жизнь была вмѣстѣ съ тѣмъ и началомъ идеи равенства.
Самъ Аристотель въ приведенномъ мѣстѣ полемизируетъ съ тѣми, которые думаютъ, что < пользоваться господскою властью противу- естественно, потому что рабъ и свободный таковы будто бы только по закону, а по природѣ они ничѣмъ не отличаются другъ отъ друга», и которые говорятъ, что «власть господина надъ рабомъ, какъ власть, основанная на силѣ, несправедлива». Къ концу древней исторіи мнѣніе, оспаривавшееся Аристотелемъ, сдѣлалось общимъ мѣстомъ у философовъ (особенно позднѣйшихъ стоиковъ), юристовъ и поэтовъ. Въ политикѣ обнаруживается то же движеніе: въ Аѳинахъ вольноотпущенпый еще не могъ попасть въ число гражданъ, а вступалъ въ классъ метэ- ковъ, а часть этого класса представляла изъ себя, вѣроятно, нѣчто въ родѣ крѣпостнаго состоянія, и во всякомъ случаѣ онъ находился внѣ гражданской общины; но въ Римѣ мало-по-малу вольноотпущенный дѣлался самъ гражданиномъ, хотя и съ ограниченными правами. Римскіе императоры стали даже вмѣшиваться законодательнымъ путемъ въ отношенія между господами и рабами.Но на этомъ и остановился античный міръ. Онъ не дошелъ до признанія на практикѣ полнаго юридическаго равенства между людьми. Я позволю себѣ привести здѣсь то, что писалъ прежде по этому же поводу *). «Первыми провозвѣстни-
♦) Крестьяне и крестьянскій вопросъ во Франціи въ послѣдней четверти XVIII в. Москва, 1879. Стр. 262—265.
ками равенства всѣхъ людей были религіозныя ученія, отрѣшившіяся отъ національныхъ рамокъ, чтобы говорить всему человѣчеству. Такими ученіями были на Востокѣ буддизмъ, на Западѣ—христіанство. Но обѣ эти религіи были религіями не отъ міра сего, явившимися не для передѣлки соціальныхъ отношеній, и равенство, которое онѣ проповѣдывали, было только равенствомъ религіознымъ. Рабство противорѣчило этой идеѣ, но не во внѣшнемъ, матеріальномъ смыслѣ была понята здѣсь свобода, а во внутреннемъ, моральномъ смыслѣ свободы отъ грѣха, отъ рабства страстямъ. На точкѣ зрѣнія этой же внутренней свободы стояли и многіе философы древности. Тутъ стоицизмъ установилъ понятія о моральномъ рабствѣ и о внутренней свободѣ и совѣтовалъ рабамъ подняться выше своего состоянія, бывшаго въ его глазахъ простою безразличною случайностью и неспособнаго угнетать духъ мудреца. «Онъ рабъ,—восклицаетъ Сенека,—но духомъ, можетъ быть, свободенъ.—Пустьтѣла—ѵв- воритъонъ еще,—принадлежатъ господамъ: мысль полноправна и свободна».—«Кто настоящіе рабы?» спрашиваетъ Эпиктетъ и отвѣчаетъ: «всѣ тѣ люди, которые глядятъ на внѣшнія вещп, какъ на благо, ибо они зависятъ отъ этихъ вещей и людей, обладающихъ э’гими вещами. Какія существа истинно свободны? Тѣ, которыя не находятся въ зависимости отъ внѣшнихъ вещей, они свободны, когда даже тѣла ихъ во власти другаго. Вотъ едипый путь, ведущій къ свободѣ». Поэтому и Сенека, и Эпиктетъ одинаково заявляютъ, что ихъ ученіе вовсе не клонится къ уничтоженію рабства, такъ что равенство людей, о которомъ опи учили, было болѣе теоретическимъ. Это особенно видно у римскихъ юристовъ временъ имперіи. Находясь подъ сильнымъ вліяніемъ стоической школы, они, подобно философамъ, признавали равенство всѣхъ людей и естественную ихъ свободу, но, подобно же философамъ, не выводили отсюда практическаго результата—освобожденія рабовъ. «По естественному праву,—говоритъ Ульпіанъ,—всѣ родятся свободными; въ гражданскомъ
правѣ рабы считаются за ничто, но не такъ въ нравѣ естественномъ, ибо по этому послѣднему праву всѣ людн рождаются свободными. Только съ общенароднымъ правомъ (jus gentium) возникло рабство». Но мало ли что существуетъ и требуется jure naturali, и если jus naturale отрицаетъ рабство, то вѣдь положительнымъ правомъ остаются права общенародное и римское Qus gentium и jus civile), а онп оба признаютъ рабство. Поэтому юристы эпохи Римской имперіи и не думали реализировать требованія естественнаго права. Принципы, на основаніи которыхъ отрицалось рабство въ классическомъ мірѣ, такимъ образомъ сводятся къ двумъ категоріямъ: 1) въ естественномъ состояніи всѣ люди равны, и свобода составляетъ естественное право человѣка, но поскольку существуетъ гражданская жизнь, управляющаяся своими особыми законами, существуетъ и рабство, признаваемое въ частности и римскимъ правомъ, и правомъ всѣхъ народовъ. Такъ разсудили юристы, встрѣтившись въ этомъ отношеніи съ 2) философами-моралистами, которые вводили въ вопросъ понятіе о внутренней свободѣ: эта внутренняя свобода не противорѣчитъ существованію рабства, а съ моральной точки зрѣнія внѣшняя свобода имѣетъ даже мало цѣны. Уча о равенствѣ людей, и юристы, признававшіе свободу всѣхъ людей въ теоріи, и моралисты, говорившіе о свободѣ внутренней, были далеки отъ мысли провести въ дѣйствительность то, что существовало въ умозрѣніи, и свободу внутреннюю дополнить свободою внѣшнею... Такимъ образомъ ни юридическій принципъ всеобщей равноправности въ естественномъ состояніи, ни стоическій принципъ способности всѣхъ къ моральному развитію... не требовали уничтоженія рабства... Вліяніе ихъ, однако, было несомнѣнно уже по одному тому, что вслѣдствіе этихъ принциповъ рабъ изъ вещи, изъ тѣла, какъ говорили греки, изъ простого орудія производства сдѣлался моральною личностью, въ которой и государство признало человѣческія права. И только на основѣ этого моральнаго освобожденія раба возможно стало
освобожденіе юридическое, завѣщанное древними для выполненія новой Европѣ. Это моральное освобожденіе заключалось въ томъ, чтобы рабъ, какъ желалъ Цицеронъ, безъ освобожденія юридическаго пользовался тѣмъ же обращеніемъ, какъ и свободный наймитъ. Къ этому, дѣйствительно, и сводятся всѣ практическіе выводы изъ разсмотрѣнныхъ принциповъ естественнаго и моральнаго равенства людей,—равно какъ изъ позднѣйшаго религіознаго принципа христіанства о равенствѣ всѣхъ передъ Богомъ. Какъ ни распространены были въ Римской имперіи отпущенія рабовъ на волю, въ этихъ отпущеніяхъ не было и слѣда системы, которая должна была бы привести къ полному уничтоженію рабства: это были акты частной воли господъ, и даже существовали законы для ограниченія такихъ актовъ. Съ другой стороны, какъ ни вмѣшивалось императорское законодательство въ отношенія господъ къ рабамъ, тѣмъ не менѣе устами Антонина оно объявило, что вовсе не думаетъ отнимать права у господъ: dominorum quidem potestatem in suos servos iliibatam esse oportet, nec cuiquam hominum jus suum detrahi. Но и то, что было сдѣлано, было прогрессомъ. Античный міръ не дошелъ до мужественнаго рѣшенія Сѣверо-Амери канскихъ Штатовъ, прекратившихъ у себя рабство негровъ силою законодательнаго акта, хотя онъ купленъ былъ цѣною междоусобія сѣверныхъ и южныхъ штатовъ; но этотъ міръ все-таки выработалъ къ концу своего существованія иной взглядъ на раба, нежели тотъ, который господствовалъ въ началѣ исторіи и былъ всегда распространенъ въ большей части восточныхъ государствъ. Прежде чѣмъ была исполнена задача, ставшая дѣломъ новой Европы, античному міру не мало пришлось поработать надъ тѣмъ, чтобы установить равенство между членами одной гражданской общины и между свободнымъ населеніемъ отдѣльныхъ иацій, вошедшихъ въ составъ Римской имперіи.
Отмѣчая этотъ процессъ въ исторіи античнаго міра, мы не упомянули еще объ одномъ явленіи, общемъ политической жизни
греческихъ и итальянскихъ государствъ. Первоначальное неравенство въ этихъ гражданскихъ общинахъ было основано на происхожденіи. Переходъ къ полной демократіи совершался большею частью чрезъ тимократію, основанную на имущественномъ неравенствѣ. Солонъ въ Аѳинахъ ввелъ раздѣленіе гражданъ на четыре класса по получаемому ими доходу, безотносительно къ происхожденію отдѣльныхъ лицъ, н установилъ этимъ градацію въ пользованіи политическими правами: напр., только первый классъ пользовался доступомъ къ высшимъ должностямъ. Такой же принципъ легъ въ основаніе римской конституціи Сервія Туллія: патриціи и плебеи по величинѣ своего имущества были раздѣлены на пять классовъ съ подраздѣленіемъ на центуріи, которыя были равны между собою не по числу членовъ, а по суммѣ своего имущества, причемъ каждой центуріи принадлежалъодинъ голосъ въ центуріатныхъ комиціяхъ: центуріи перваго класса были малочисленнѣе, чѣмъ центуріи остальныхъ, но болѣе половины всѣхъ центурій (98 изъ 193) составляли первый классъ, такъ что преобладаніе на комиціяхъ принадлежало богатымъ. Самые бѣдные граждане (пролетаріи) имѣли только одинъ голосъ въ центуріатныхъ комиціяхъ. Бѣдность часто была исключена ве только изъ пользованія политическими правами, но и изъ участія въ войскѣ. Въ Спартѣ обѣднѣвшіе граждане прямо даже должны были выходить изъ гражданской общины. Случалось, что это новое неравенство падало съ теченіемъ времени, и въ Аѳинахъ, напр., во времена Перикла, чтобы бѣднѣйшіе граждане могли участвовать въ экклесіих въ судѣ, въ театральныхъ зрѣлищахъ, имъ выдавали изъ казны деньги. Но вообще античная исторія полна борьбы между оптиматами и пролетаріями, и бѣдные вездѣ стремятся къ обладанію тѣми же политическими правами, которыя сначала давало только богатство. Демократическое равенство знатныхъ и незнатныхъ, богатыхъ и бѣдныхъ гражданъ, однако, съ исключеніемъ всѣхъ постороннихъ элементовъ и съ совершеннымъ подчиненіемъ рабовъ пхъ господамъ
было послѣднею цѣлью стремленій античнаго общества въ эпоху полнаго процвѣтанія республиканскаго начала.
Мы познакомились съ замкнутою извнѣ и ограниченною внутри первоначальною гражданскою общиною грековъ и римлянъ. Мы видѣли вмѣстѣ съ тѣмъ, какія особенности отличаютъ политическій быть античнаго міра отъ быта новыхъ европейскихъ народовъ. Перейдемъ теперь къ обозрѣнію ихъ международныхъ отношеній и того объединенія, которое между ними совершалось.