IV. Характеръ античнаго міросозерцанія и гуманизмъ.
Свѣтское направленіе античной цивилизаціи отличаетъ ее и отъ средневѣковой католической культуры. Классическіе идеалы были діаметрально противоположны идеаламъ средневѣковымъ.
Античный человѣкъ прежде всего былъ гражданинъ и высоко цѣнилъ политическую жизнь, тогда какъ позднѣйшій монахъ, воплощавшій въ себѣ идеалъ католической Европы, въ государ
ствѣ видѣлъ царство діавола и безусловно подчинялъ его церкви; античный человѣкъ былъ пытливый изслѣдователь природы, монахъ видѣлъ, напротивъ, въ окружающемъ мірѣ нѣчто суетное и грѣховное и допускалъ философію только въ качествѣ прислужницы богословія; античный человѣкъ всѣ свои радости полагалъ въ земной жизни, которая для монаха была только царствомъ грѣха и юдолью печали: монахъ долженъ былъ бѣжать всего, чтб привязывало къ этому ziipy. Средніе вѣка въ Европѣ были эпохой самаго рѣзкаго дуализма: на одной сторонѣ были жизнь духа п умерщвленіе плоти, воздыханіе о небесномъ отечествѣ и данное свыше откровеніе, церковь, какъ божественное установленіе, и богословіе, какъ высшая и единая настоящая наука; на другой—грѣховная жизнь плоти и угожденіе мірскимъ страстямъ, привязанность къ ложнымъ радостямъ міра и призрачная человѣческая мудрость, основанное людьми государство и «вздорная» мірская ученость. Средневѣковая католическая система была ученіемъ о превосходствѣ духа надъ тѣломъ, монашескаго аскетизма надъ свѣтскою жизнью, религіознаго учрежденія—церкви надъ мірскимъ у чрежденіемъ—государствомъ, откровенной истины Слова Божія надъ всѣми знаніями человѣческаго разума и, какъ результатъ всего этого, о главенствѣ духовнаго сословія иадъ мірянами. «Какъ духъ превосходитъ тѣло свопмъдостоинствомъ и значеніемъ,—говоритъ, напр., св.
Бонавентура,—такъ власть духовная выше власти свѣтской».—«Мірской человѣкъ,— поучаетъ св. Даміанъ,—какъ бы ни былъ онъ благочестивъ, не можетъ быть сравниваемъ даже съ несовершеннымъ монахомъ: золото, хотя и съ примѣсью, драгоцѣннѣе чистаго олова».— «Люди мірскіе,—восклицаетъ Герлохъ,—равно какъ и духовные, должны презирать міръ,ибо весь міръ—царство сатаны» .—«Обязанность каждаго христіанина бѣжать изъ міра», прибавляетъ св. Бонавентура.—«Гиппократъ, — говоритъ св. Бернардъ,— учитъ сохранять тѣло, Іисусъ Христосъ — губить его. Мнѣ говорятъ: это вредно для желудка, а это — для груди. Въеванге-ліи, что ли, или у пророковъ читали вы эти вещи? Это плоть нашла такую мудрость, а не божественный духъ. Пусть стада Эпикура заботятся о своемъ тѣлѣ, что касается до нашего Божественнаго Учителя, то онъ научаетъ презирать здоровье».—«Къ чему наука христіанамъ? — спрашиваетъ св. Даміанъ.—Развѣ зажигаютъ фонарь, чтобы видѣть солнце? Оставимъ науку Юліанамъ Отступникамъ. Св. Іоаннъ обходился безъ нея, св. Григорій ее презиралъ, св. Іеронимъ упрекалъ себя въ ней, какъ въ преступленіи».—«Древніе,—проповѣдуетъ Петръ Достопочтенный,—блистали въ литературѣ, искусствахъ и наукахъ: къ чему послужила имъ эта образованность? Когда Истина воплотилась, она отвергла ихъ образованность. Пусть замолчитъ человѣческое чванство, когда заговорило слово божественное!» — «Что такое жизнь человѣческая,—говоритъ Hugo de Sancto Victore, — какъ не путешествіе? Мы — путники и только проходя видимъ этотъ міръ. Если на пути мы встрѣчаемъ незнакомыя вещи, то есть ли смыслъ отдать себя въ ихъ власть и своротить съ своей дороги? А это-то и дѣлаютъ люди, посвящающіе себя наукѣ: неосторожные прохожіе, они забываютъ цѣль своего путешествія, они не направляются въ своему отечеству». Понятноедѣло, что при такомъ взглядѣ не могли развиваться ни свѣтское искусство, ни свѣтская наука: архитектура, скульптура, живопись, музыка служили церковнымъ цѣлямъ; самая обширная литература была церковная; въ университетахъ главнымъ факультетомъ былъ богословскій, а профессорами — клирики; область науки была тѣсно ограничена, ибо изученіе внѣшняго міра считалось пустымъ занятіемъ, но и въ этой ограниченной области духовнаго, въ которой вращалась наука, она не была свободна: мысль человѣка не смѣла дѣлать самостоятельныхъ изысканій, ей давались готовыя рѣшенія, извѣстные тезисы, коимъ она должна была подчиняться; теологія должна была отвращать человѣчество отъ пагубныхъ идей, и въ ея опекѣ философія могла находить единственное вѣрное руководство, такъ что цѣлью этой философіи
было подкрѣпленіе разумомъ положеній вѣры.
Античныя традиціи должны были исчезнуть въ средніе вѣка: свѣтское общество новыхъ варварскихъ народовъ, пришедшихъ на смѣну древнимъ, было грубо, духовное сословіе было проникнуто аскетическими идеалами, діаметрально противоположными идеаламъ классическимъ. Но когда среди мірянъ явились отдѣльныя личности, находившія удовольствіе въ умственныхъ занятіяхъ, они обратились къ изученію классиковъ, и началось то, что называется 5о5/?^^мг>л«г.Такіе люди усвоили себѣ названіе гуманистовъ, а внесенное ими въ просвѣщеніе направленіе—названіе гуманизма. Въ жизнь новой Европы гуманизмъ вводилъ новые элементы: прежде всѣ отрасли знанія были только ступенями, которыя приводили къ познанію богословія, и цѣлью всякаго изученія было слово Божіе, теперь и слово человѣческое (humana, humaniora) само по себѣ,—то, что мы называемъ свѣтской литературой,— дѣлается самостоятельнымъ предметомъ любознательности; средневѣковое міросозерцаніе относилось къ человѣку, какъ къ существу грѣховному, испорченному въ самой своей природѣ, и только такого испорченнаго человѣка теологія считаетъ достойнымъ вниманія, какъ предметъ великаго акта спасенія воплотившимся Богомъ; у гуманистовъ же человѣкъ явился, наоборотъ, существомъ высшимъ, развернувшимъ всѣ свои духовные дары въ чудныхъ произведеніяхъ искусства, поэзіи, философіи античнаго міра. Свѣтское направленіе современной цивилизаціи ведетъ свое начало отъ классическихъ народовъ, которые первые съумѣли придать своей образованности чисто свѣтскій, человѣчный, гуманный характеръ.Грекъ и римлянинъ всѣми помыслами своей души жили въ этомъ мірѣ: загробный міръ, будущая жизнь занимали ихъ очень мало въ періодъ полнаго блеска ихъ цивилизаціи. Индусъ создалъ себѣ представленіе о вѣчномъ переселеніи душъ, въ которомъ каждое существованіе есть только одинъ мигъ, мысль его была подавлена этой безконечной цѣпью бытія, земная жизнь казалась
ему не имѣющей цѣны, міросозерцаніе его исполнено было самаго мрачнаго пессимизма, который создалъ аскетизмъ брамановъ и разрѣшился въ буддійскомъ ученіи о томъ, что бытіе есть зло, а небытіе—добро; въ жизни индусы стали видѣть наказаніе за грѣхи, совершенные въ прежнихъ существованіяхъ, а отсюда понятно стремленіе избавиться отъ этой жизни, умерщвляя плоть и не придавая значенія обманчивымъ предметамъ этого міра.
Таковъ былъ характеръ браманской цивилизаціи. Египтяне также много занимались мыслью о загробной жизни и въ виду будущаго существованія располагали свою жизнь земную: они бальзамированіемъ сохраняли тѣла мертвецовъ до возвращенія въ нихъ отлетѣвшихъ душъ; они строили для своихъ мумій вѣковѣчныя гробницы; они вѣрили, что душа судится въ загробномъ мірѣ Озирисомъ и сорока двумя судьями: осужденная душа мучится, пока не придетъ въ ничтожество послѣ второй смерти, праведная же проходитъ рядъ испытаній, пока не очистится совершенно и не соединится съ богомъ. И въ Индіи, и въ Египтѣ идея посмертной жизни играла важную роль въ религіи и тѣсно связана была съ представленіемъ о грѣхѣ, о необходимости вести святую жизнь, чтобы получить оправданіе за гробомъ. Та же идея господствовала и въ средневѣковомъ міросозерцаніи, къ чему еще присоединялось ожиданіе скорой кончины міра. Мы не видимъ этого ни въ Греціи, ни въ Римѣ. Классическіе народы жили на этой землѣ и эту жизнь считали за единственно настоящую: о загробномъ мірѣ они имѣли самыя смутныя представленія, сводившіяся на нѣсколько миѳологическихъ образовъ. Ихъ боги— вѣчно блаженные, никогда не умирающіе, живущіе на Олимпѣ, гдѣ ихъ не безпокоитъ ни вѣтеръ, ни дождь, ни снѣгъ, — питающіеся нектаромъ и амброзіей и слушающіе сладкое пѣніе музъ. Греческое небо—вѣчный пиръ, но это небо только идеализація того, что человѣкъ находилъ на землѣ, отраженіе его взглядовъ на земную жизнь. Чтобы чествовать такихъ боговъ, не нужно было умерщвлять свою плоть, поститься, съ трепетомъ
молиться и уничижаться передъ ними, -вымаливая себѣ прощеніе въ грѣхахъ: греческія религіозныя торжества были пиршествами, на которыхъ богамъ приносилась жертва, учасгіемъ въ радости боговъ, праздникомъ жизни, соединеннымъ съ пѣніемъ, танцами, театральными представленіями и красивыми процессіями. «О, греки, греки,—говорилъ Солонѵ одинъ египетскій жрецъ, — вы дѣти».
Передъ такими богами античный человѣкъ не ощущалъ трепета: они были слиткомъ близки къ нему; онъ не чувствовалъ передъ пими мистическаго головокруженія; въ своей поэзіи онъ распоряжается съ ними, какъ дитя съ игрушками; онъ обращается съ ними за панибрата п подконецъ выводитъ ихъ на театральные подмостки и дѣлаетъ изъ нихъ простыя риторическія украшенія своей поэзіи. Эти боги не дали ему никакого особеннаго откровенія, которое стѣсняло бы его мышленіе теологическимъ догматизмомъ Востока, и философствующая мысль прибѣгаетъ къ матеріи, къ водѣ, къ воздуху и т. п. на первыхъ же порахъ, чтобы объяснить сущность и происхожденіе міра. Эти боги стоятъ не внѣ міра и не падъ міромъ, какъ нѣчто ему чуждое и отъ него отличное: они только самыя совершенныя, самыя могущественныя существа въ немъ, а самый міръ представляется грекамъ Космосомъ, гармоніей и правильнымъ порядкомъ вещей, существующихъ и измѣняющихся самихъ по себѣ; позднѣе стоики сравнивали его съ большимъ государствомъ, управляемымъ лучшими законами. Высшаго надъ этимъ міромъ античный человѣкъ ничего не зналъ, а потому не считалъ его недостойнымъ изученія. Онъ и не стремился уйти куда-нибудь изъ этого міра, гдѣ было бы что-либо болѣе достойное, чѣмъ его радости. Для того, чтобы вообразить себѣ блаженное существованіе боговъ, ему не нужно было возбуждать въ себѣ какія-либо чувства, которыхъ не можетъ внушить земная жизнь. Понятіе о христіанскомъ раѣ было бы для него недоступнымъ. Понятно, какъ отнесся античный человѣкъ къ загробному существованію: для него это—какое-то неясное пребываніе пустыхъ тѣней. У Гомера Ахиллъ въ подземномъ царствѣ признается, что онъ скорѣе согласился бы быть послѣднимъ наемникомъ на землѣ, чѣмъ стоять во главѣ всѣхъ нѣкогда жившихъ мертвецовъ. Позднѣе, въ эпоху философской мысли, идея о загробномъ мірѣ не внушаетъ тѣхъ чувствъ, какія господствовали въ религіяхъ Востока.«Изъ двухъ вещей,—говоритъ Сократъ своимъ судьямъ,—смерть что-либо одно: или умершій перестаетъ существовать и не имѣетъ ощущенія чего бы то ни было, или же смерть, какъ говорятъ, только нѣкоторая перемѣна, переходъ души изъ этого мѣста въ другое».
Въ первомъ случаѣ онъ сравниваетъ смерть съ глубокимъ сномъ безъ грезъ и видѣній и находитъ, что тогда она подобна самой спокойной ночи, которая такъ нравится человѣку. «Но если,—продолжаетъ онъ,—смерть есть переходъ въ другое мѣсто, - и если, какъ утверждаютъ, въ этомъ мѣстѣ собраны всѣ умершіе, то можно-ли было бы, судьи, вообразить себѣ большее благо. Жить съ Орфеемъ, Музеемъ, Ге- зіодомъ, Гомеромъ—за какую ц'Йну не купилъ бы человѣкъ себѣ этого блага? Что касается до меня, то если это правда, я готовъ умереть нѣсколько разъ». Двадцать вѣковъ спустя, Паскаль, возбуждая тотъ же вопросъ и высказывая подобное же сомнѣніе, видѣлъ въ смерти ужасную альтернативу вѣчнаго уничтоженія или вѣчныхъ страданій. Не такъ смотрѣли на дѣло греки.Поэтому имъ чуждъ былъ аскетизмъ, внушавшійся индусу его взглядами на жизнь и смерть и его представленіемъ о волѣ верховныхъ боговъ. Греческая религія нашла высшее свое выраженіе въ поэтической миѳологіи; философія не выработала изъ нея величавой системы вѣрованій, подобной, напр., браманизму; напротивъ, философія не только эманципировалась отъ миѳическихъ представленій, но содѣйствовала даже тому, чтобы сами представленія эти потеряли кредитъ и на нихъ стали смотрѣть, какъ на басни. Не зная ничего внѣ этого міра и не признавая иного авторитета, кромѣ человѣческаго разума, грекъ выработалъ чисто свѣтскую цивилизацію и устремилъ всѣ свои по
мыслы на устроеніе своихъ земныхъ дѣлъ: онъ чувствовалъ себя гражданиномъ своего отечества, не бѣжалъ отъ людей въ лѣсъ, подобно индусскому аскету, не создавалъ себѣ особой организаціи, которая стремилась бы, обособившись отъ земнаго государства, надъ нимъ господствовать во имя иного міра; онъ чувствовалъ себя наблюдателемъ природы, его окружающей, и старался ее постигнуть, не считая ее чѣмъ-то неимѣющимъ никакого значенія въ сравненіи съ инымъ высшимъ міромъ; на землѣ онъ видѣлъ въ себѣ постояннаго жильца, а не временнаго квартиранта, остановившагося по пути въ какую-то далекую, неизвѣстную страну, его истинное отечество. Если таковъ былъ грекъ съ своимъ поэтическимъ чутьемъ и склонностью къ идеализму, то разсудительный, трезвый, прозаическій, положительный римлянинъ былъ еще менѣе способенъ искать чего-либо, кромѣ того, что давала ему реальная жизнь. Римъ не развилъ даже поэтической миѳологіи, составляющей, одно изъ украшеній греческой жизни: его боги скорѣе служатъ практическимъ цѣлямъ его частнаго и государственнаго быта, чѣмъ вызываютъ къ дѣятельности его фантазію. Своимъ формализмомъ римская религія способна, пожалуй, напомнить намъ практическую религіозность Востока, но этотъ формализмъ былъ скорѣе продуктомъ страсти къ внѣшнему порядку, къ внѣшней законности, чѣмъ обрядностью, направленной на достиженіе неземныхъ цѣлей. Римлянинъ молился и гадалъ, приносилъ жертвы и устраивалъ праздники, чтобы получить благополучіе въ этой жизни, а не блаженство въ загробной. Если грекъ не создалъ философской религіи египетскаго жреца, халдея, мага, брамана, то еще менѣе былъ на то способенъ римлянинъ, а свѣтская цивилизація Эллады этой своей стороной пришлась впослѣдствіи какъ нельзя больше къ прозаическому характеру римлянина. Первоначальное право Рима было еще проникнуто сакральнымъ началомъ, но едва въ дальнѣйшемъ его развитіи приняли участіе интересы враждебныхъ партій его населенія п сознательная мысль магистратовъ: право
эманципировалось отъ вліявія религіи, и Римъ дошелъ до того взгляда, что положительный законъ не имѣетъ ничего общаго съ сакральными предписаніями жрецовъ.
Процессъ выработки ятой свѣтской, человѣчной цивилизаціи изъ первобытной культуры грековъ и римлянъ, въ которой миѳологія составляла всю философію и право находилось подъ религіозной санкціей,— представляетъ изъ себя одну изъ самыхъ интересныхъ сторонъ классической исторіи какъ по отношенію къ ней самой, такъ и поотношенію къ нашей образованности. Гуманистическое движеніе, ознаменовавшее собою эпоху Возрожденія,— этотъ переходъ отъ среднихъ вѣковъ къ новому времени,—играетъ слишкомъ важную роль въ исторіи Европы, чтобы не упомянуть здѣсь о томъ значеніи, какое въ XIV и XV вв. имѣло изученіе классической литературы: тутъ началась секуляризація и нашего новаго государства, которое перестало разсматриваться, какъ искаженное подобіе церкви, и разеваться подъ ея опекой,— и нашей новой науки, которая обратилась къ изученію реальнаго міра, отрицавшагося средневѣковымъ спиритуализмомъ, и освободилась отъ авторитета схоластической философіи, — п всей частной и общественной жизни, которую средневѣковой аскетизмъ стремился загнать въ монастыри, отрицая въ ней все, что мѣшало, по его мнѣнію, вѣчному спасенію. Такова роль гуманизма, этого наслѣдія греко-римской цивилизаціи. Что касается до нея самой, то эпоха конца древняго міра характеризуется возвращеніемъ къ религіозному міросозерцанію, когда идеи Востока хлынули въ греко-римскій міръ, и прежде нежели успокоиться на христіанствѣ, внесшемъ въ человѣчество новые принципы, міръ этотъ перепробовалъ все, что только могло создать смѣшеніе боговъ Эллады и Италіи съ богами Востока, и что только могло получиться изъ взаимодѣйствія греческой философіи съ философскими и религіозными системами Востока. Новъ эту именно эпоху грекъ и римлянинъ перестали себя чувствовать свободными гражданами, склонившись передъ деспотиз
момъ имперіи, отшатнулись отъ изученія внѣшняго міра, жадно прислушиваясь къ тому, что вѣщали теологіи Востока, отказались даже считать земную жизнь концомъ всего, все болѣе и болѣе интересуясь міромъ загробнымъ, въ который вводили ихъ многочисленныя мистеріи. Процессъ былъ законченъ: за младенческимъ міросозерцаніемъ дѣтства слѣдовала могучая философія зрѣлаго возраста, пока не наступило старческое утомленіе жизнью, приведшее къ пессимизму разочарованія. Величайшимъ наслѣдіемъ цвѣтущей поры античной исторіи, зрѣлаго возраста грековъ и римлянъ, было то, что названо гуманизмомъ, и этотъ-то гуманизмъ наиболѣе характеризуетъ классическую цивилизацію въ сравненіи съ восточными и съ средневѣковою.