ФИЛИПП МАКЕДОНСКИЙ. ДЕМОСФЕН. СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА. ХЕРОНЕЯ. (359-336 г. до Р. X.).

Македония уже с давних пор, в особенности со времени Пелопон- неской войны, пришла в соприкос­новение с Грецией. И в позднейших раздорах она тоже принимала уча­стие. Греки считали македонян полуварварами.

Греки презирали их также и за то, что они долгое время признавали над собой власть персов и всегда на­ходились под управлением царей. Царь Архелай (413—399 г.) пер­вый попытался ввести в своей стра­не греческую образованность. Он пригласил к себе художников, поэ­тов, философов. При его дворе дол­гое время жил живописец Зевксид и поэт Еврипид. Он проложил в своей стране большие хорошие дороги и построил крепости. Вой­ско свое Архелай преобразовал по греческому образцу. Когда Архелай был убит, в Македонии настало время кровавых смут и насильствен­ного захвата власти. После смерти царя Аминта II в споры о престоло­наследии, как об этом было упомя­нуто выше, вмешались Фивы. Пе­лопид поставил на престол старше­го сына умершего царя, Пердикку III, младшего же, Филиппа, в каче­стве заложника взял в Фивы. В скором времени Пердикка III пал в сражении против иллирийцев, и на престол вступил Филипп (360-336 г. до Р. X.).

Пребывание в Фивах, бывших средоточием тогдашней эллинской борьбы и родиной военного искус­ства, доставило царю Филиппу, одаренному необыкновенным умом, случай получить прекрасное обра­зование. Пелопид и Эпаминонд по­служили ему примером, чего может достигнуть истинный муж. В надле­жащей же энергии, благоразумии и политической проницательности, верно оценивающей положение дел, у Филиппа не было недостат­ка. В выборе средств для достиже­ния своих целей он не был разбор­чив и не стеснялся прибегать к ко­варству, нарушению данного слова, измене- и подкупу. В отношении подкупа замечательно вошедшее

в пословицу его выражение: «Осел, нагруженный золотом, перейдет че­рез самую высокую стену».

Филипп вступил на престол при ’ самых неблагоприятных обстоятель­ствах. Со всех сторон у него оспа­ривали все. Но переговорами и по­дарками он привлек на свою сторо- гу пеониян и фракийцев, дружелю­бием и предупредительностью об­манул афинян, а блистательной победой над иллирийцами распро­странил свои владения до озера Лихнита.

В этих битвах Филипп образовал тех храбрых воинов, которые впо­следствии одержали ему блестящие победы. Введением фаланги он сделал войска свои непобедимыми. Этот знаменитый боевой порядок применялся, хотя и не с таким со­вершенством, еще Эпаминондом при Левктрах и Мантинее. Его вид и действие производили такое ужасное впечатление, что впослед­ствии один римский полководец утверждал, что никогда в жизни не видал ничего величественнее и страшнее. Из македонской знати Филипп образовал многих способ­ных полководцев.

Таким образом Филипп обладал страной, служившей ему исходным пунктом, и войском, готовым по его. приказанию жертвовать своей си­лой и жизнью, недоставало у него только денег. Но их получил он, когда ему удалось вновь овладеть берегами своей страны, занятыми греческими колониями, и приобре­сти богатые рудники в горах Пан- гейских. Но предварительно Фи-

* Ядро войска составляла тяжело во­оруженная пехота в числе 8.000 чело­век. Она строилась в сомкнутые, плотно стоявшие один за другим ряды, которые составляли продолговатый четырехуголь­ник и целый лес железных копий.

Филипп Македонский липпу необходимо было завладеть господствовавшим в тех областях Амфиполисом. Он скоро нашел по­вод к ссоре, напал на этот город и овладел им. Теперь он приобрел твердый опорный пункт для даль­нейших завоеваний.

Новоприобретенные рудники Фи­липп разрабатывал с такой энер­гией, что, по удостоверению неко­торых писателей, они приносили ему ежегодно до тысячи талантов. (3.750.000 рублей). Эти суммы, увеличенные еще доходами от на­логов и пошлин, употреблял он ча­стью На военные потребности, ча­стью на подкупы, с помощью кото­рых он устроил почти в каждом большом эллинском городе маке­донскую партию.

Лицемерное дружелюбие царя ввело в обман афинян. Но вскоре, когда Филипп изменой захватил и Пидну, они с ужасом заметили свое ослепление. Афиняне охотно бы обратились теперь против Фи­липпа, если бы в это время не были заняты войной с отпавшими от них союзниками: Хиосом, Косом, Родо­сом и Византией. В этой союзниче-

ской войне (358—355) Афины ис­тощили последние силы. Они поте­ряли трех своих способнейших пол­ководцев: Хабрия, Тимофея и Ификрата. Хабрий пал в морском сражении при Хиосе. Тимофей и Ификрат сделались жертвой дру­гого, командовавшего вместе с ни­ми полководца, Хареса. Он обвинил их в измене и подкупе, они были осуждены судом народа и покинули неблагодарное отечество. Тимофей и Ификрат умерли вскоре в изгна­нии. Сделавшись единственным главным предводителем, Харес про­должал войну, но без всякого успе­ха. Он не мог спасти Потидею от напавшего на нее Филиппа, а под­держкой, оказанной отложившему­ся сатрапу, Артабазу, приобрел в персидском царе врага Афинам. Этот последний стал не менее Фи­липпа поддерживать теперь возму­тившиеся острова — и Афины вы­нуждены были бесславно окончить войну, признав независимость от­ложившихся государств (355). То был удар, от которого они не могли уже больше никогда оправиться.

Филипп увидел теперь, на что он мог отважиться при разъединенно­сти и печальном положении Гре­ции, не ожидая от нее серьезного сопротивления. Предлог к тому скоро нашелся. Фокидяне, храбрый горный народ, который не участво­вал в духовном развитии других эллинов, занимался земледелием и охотой, жил правильной, свобод­ной жизнью и умел до сих пор со­хранить от фиванцев свою незави­симость. Но около этого времени фокидяне завладели посвященными Аполлону Дельфийскому полями Кирры и возделали их. Дельфийцы принесли жалобу совету амфиктио- нов, побуждаемые к тому фиванца­ми, которые имели в то время в этом совете почти исключитель- ное’влияние и употребляли его для преследования своих честолюбивых замыслов. Фокидяне были присуж­дены к тяжелой денежной пене, превысившей их слабые возможно­сти.

нии, он бросился со скалы и погиб.

Оставшийся после него брат его Ономарх не смутился этим и про­должал войну. Беспощадно ограбил он остававшиеся еще в Дельфий­ском храме сокровища. Из меди и железа он приказал сделать ору­жие, а из золота и серебра отчека­нить монету. Таким образом, Оно­марх получил возможность насто­лько увеличить жалованье своим войскам, что удальцы и искатели приключений, посвятившие себя чужеземной военной службе, стека­лись к нему толпами из всех грече­ских племен. Необыкновенная уда­ча благоприятствовала предприяти­ям Ономарха. Он вторгся в Беотию, разбил фиванцев и отнял у них Ко- ронею. Затем он победоносно всту­пил в Фессалию, тираны которой Ликофорн и Ферский надеялись с помощью фокидян восстановить прежнюю свою власть.

Под предлогом нападения на раз­битых уже фокидян в их собствен­ной области Филипп выступил из Фессалии и замышлял овладеть ключем к Греции — Фермопиль­ским проходом. Но по настоянию оратора Демосфена афиняне заня­ли южный проход отрядом гопли­тов из 5000 человек и 400 всадни­ков под командованием Навсикла. К ним присоединились еще 1000 спартанцев и 2000 ахеян. Даже со стороны фокидян явился под командованием Фаилла, брата Оно­марха вспомогательный отряд, ра­душно принятый афинянами.

Филипп не отважился напасть на такое сильное войско и отступил обратно в Македонию. Афины с не­доверчивостью следили за его дей­ствиями и было очевидно, что этот город сделается средоточием проти­водействия его честолюбивым за­мыслам.

планы Филиппа и в своих речах постоянно доказывавший афиня­нам, что стремления царя направ­лены на уничтожение эллинской свободы и основание македонского владычества. Этот муж был Демо­сфен.

Демосфен происходил не из знат­ной афинской фамилии, как Ки­мон, Перикл, Фукидид и Алкивиад. Отец его был владельцем большой оружейной мастерской. Рано осиро­тев, Демосфен посвятил себя изуче­нию красноречия в школе Исея. Впервые он выступил в судебном процессе против своих опекунов, захвативших имущество его отца. При произнесении своей первой ре­чи в народном собрании Демосфен был освистан. Тогда его друг, актер Сатир, дал ему уроки дикции и ми­мики. С неутомимым прилежанием стал Демосфен изучать искусство красноречия. Имея короткое дыха­ние и слабый голос, он решил ис­править эти недостатки. Часто хо­дил он на берег моря, туда, где сильнее всего бывал морской при­бой, и старался заглушить его шум своим голосом. Народное собрание, перед которым он должен был вы­ступить, представлялось ему морем, бушующим, бурным и волнующим­ся вокруг оратора. Чтобы в таких условиях достигнуть своей цели, нужно было обладать необычайной смелостью и мощным голосом. По­этому Демосфен наполнял рот ка­мешками и старался говорить чисто и ясно. Он также поднимался на крутые горы и там произносил гром­ким голосом длинные речи, чтобы приучить себя как можно дольше не переводить дыхания. Наконец он переселился в подземелье, где, от­казавшись от всякого общения с людьми, стал неутомимо изучать перед большим зеркалом различ-

ные положения и движения тела и лица. Плутарх рассказывает, что Демосфен даже обрил себе часть головы для того, чтобы лишить се­бя соблазна покинуть свое уедине­ние, и провел несколько месяцев в своей подземной пещере в неуто­мимых занятиях и размышлениях об ораторском искусстве.

При исполнении обязанностей народного оратора Демосфен про­явил ту же твердость, какую выка­зал при подготовке к этой должно­сти. Так, в то время, когда один из его главных соперников, сторонник Македонии Демад часто появлялся перед народом в нетрезвом виде и говорил без подготовки, хотя и с большим искусством, Демосфен, напротив того, отличался строгой воздержанностью и, как некогда Перикл, всегда готовился к своим речам, про которые говорили даже, что они пахнут ночной лампой. Ре­чи Демосфена отличались силой и убедительностью. Презирая вся­кое излишнее велеречие, он гово­рил только о сути дела. Предмет речи у него определялся ясно, мыс­ли развивались остроумно, твердо­стью убеждения была проникнута вся речь, которая по свидетельству Дионисия Галикарнасского, была величественна и в то же время про­ста, серьезна и слушалась легко, сжата и плавна, приятна и убеди­тельна.

При вступлении Демосфена на политическое поприще нравствен­ное состояние народа было далеко не утешительно, все предвещало близкую катастрофу. «Афинские юноши проводили целые дни в до­мах флейтисток и гетер, пожилые люди предавались только игре в ко­сти и подобным безнравственным занятиям. Для народа же гораздо важнее были общественные обеды

Фокион

и даровая раздача мяса, нежели за­боты о государстве». Некоторые благородные граждане, с негодова­нием замечавшие, что управление всеми государственными делами от­дано на произвол партий, а руково­дители народа стараются только потакать его страстям, отчаиваясь в возможности возрождения своего отечества, заботились лишь о со­хранении в чистоте своих собствен­ных добродетелей, а не об улучше­нии государственного управления. Хотя, люди эти и не содействовали умышленно планам Филиппа, как то делали подкупленные изменни­ки Эвбул, Демад, Филократ, Стра- токл и др., но они находили невоз­можным сопротивляться им и пола­гали, что завоевательная политика Филиппа не воспрепятствует сво­бодному существованию их отече­ства.

Такого мнения держался и прав­дивый, но смотревший на все с иде­альной точки зрения Фокион. Как человек, отличавшийся при всеоб­щей развращенности нравов стро­гой честностью и суровой нравст­венностью, он без сомнения заслу­живает нашего внимания. «Ни­кто,— говорит один древний писа­тель,— не видал, чтобы он когда- нибудь плакал или смеялся, и ни­кто не встречал его в обществен­ных банях — обычном месте сбори­ща праздных афинян. В поле ходил он босиком и без плаща, когда же отступал от этого правила, то вои­ны заключали, что холод должен быть очень силен. В народном со­брании Фокион, известный своей безукоризненностью и благоразу­мием, был страшен для ораторов, ибо народ часто охотнее склонялся на его краткие решения, чем на длинные и искусные речи людей, подобных Демаду и Демосфену. Поэтому Демосфен, видя, как после произнесения им речи, против него выступает со своим кратким возра­жением Фокион, иногда говорил: «Вот идет палач моих речей». Фо­кион верил,, что он окажет величай­шую услугу своему отечеству, если всеми силами будет отстаивать мир. Когда же противники его вос­торжествовали, а он сам выбран был главным военачальником, то с готовностью принял возложенное на него государством поручение и со всевозможной осторожностью вел начатые против его желания предприятия. Действуя таким обра­зом, он со славой предводительст­вовал в сорока пяти походах, ни ра­

зу сам на то не напрашиваясь.

373

Другие, подобно Исократу и его приверженцам, заботились о благе всей Греции. Они с величайшей го­рестью замечали повсюду одни лишь войны, кровопролития, сму­ты, с прискорбием видели, сколько терпели азиатские греки от варва­ров и греческих искателей приклю­чений,— и Филипп являлся им в еще более привлекательном све­те. В виду ослабления Афин и уни­жения Спарты, они только на Ма­кедонию и на Филиппа возлагали надежду спасти Грецию и получить возможность наказать Персию.

Демосфен не разделял ни одного из этих двух мнений. Поддерживае­мый своими друзьями, знамениты­ми ораторами того времени Гипери- дом, Ликургом, Гегезиппом и дру­гими, он смотрел совсем с другой точки зрения на события своего времени. Исполненный ни в чем не сомневающимся духом, он надеялся вновь вдохнуть в заснувший народ мужественные чувства и воскре­сить в нем древние добродетели. Подобно Аристиду, Периклу и дру­гим, заботясь более о благе госу­дарства, нежели о похвалах своих слушателей, Демосфен то говорил народу тоном ласкового поучения и совета, то действовал на него убе­дительной силой своих доказа­тельств. Он не щадил ни дружеских увещаний, ни строгих укоров, ни язвительных насмешек. Он то на­поминал афинянам о достославных деяниях предков, то представлял им в истинном свете современное безотрадное положение, приподни­мал завесу мрачного будущего и предсказывал неизбежное бедствие их потомков, если они не станут помышлять о действительных сво­их интересах и о своем собственном спасении. «Вы радуетесь,— воскли­цал он, обращаясь к афинянам,— когда прославляют ваших предков, перечисляют их подвиги и победы, но знайте, что предки ваши совер­шили все это не для того только, чтобы вы удивлялись им, но для то­го, чтобы вы и подражали их добро­детелям». «Вы, афиняне,— говорит он в другом месте,— обессилены и лишены своего достояния и союз­ников, вы только слуги и привер­женцы ваших руководителей и вполне довольны, когда последние наделяют вас деньгами для присут­ствования на зрелищах и скудной пищей. Они держат вас запертыми в городе, приучают к себе и делают вас кроткими и послушными. Но разве живущие в зависимости и ни­щете, вы сможете сохранить в себе возвышенные и смелые помыслы. Каков образ жизни, таков и образ мыслей».

Замечая все более приближаю­щуюся со стороны Филиппа опас­ность, Демосфен все настойчивее и настойчивее требовал более энер­гичной деятельности, пока еще оставалось время. Когда афиняне, узнав о болезни Филиппа, преис­полнились радости и надежд, Демо­сфен сказал им, что они не должны пребывать в праздности и надеять­ся на скорое спасение. «Потому что, если этот и умрет, то скоро вы наживете себе другого Филиппа, если будете вести свои дела по- прежнему». Поэтому афиняне дол­жны отказаться от праздности и, как в былые времена, снова, не ща­дя жизни, сражаться за отечество и жертвовать своим достоянием на пользу государства. Демосфен осмелился даже предложить наро­ду, чтобы часть государственных доходов, предназначаемых на упла­ту за места граждан на театраль­ных зрелищах, была обращена на

военные потребности, хотя по зако­ну, принятому народом по предло­жению демагога Эвбула, всякий, делавший такое предложение, под­вергался смертной казни. Не обра­щая внимания на представления и угрозы богачей, он предложил также законы, которые имели це­лью уменьшить и уравнять расходы по вооружению кораблей, состав­лявшие государственную повин­ность. Если бы афиняне исполнили все это, то могли бы с успехом со­противляться Филиппу, которого Демосфен называл варваром.

Из всех государственных повин­ностей (литургий) самой обремени­тельной была триерархия. Из среды богатейших граждан вы­бирались триерархи, и каждый из них обязан был снарядить и содер­жать за свой счет трирему (трехъ­ярусную галеру, то есть военный корабль с тремя рядами отверстий для весел и соответственно одна над другой расположенными скамь­ями для гребцов). Триерарх был главным начальником над кораб­лем. С 358 г. до Р. X. 12000 бога­тейших граждан были обязаны от­бывать триерархию. Но в скором времени обнаружились злоупотреб­ления: многие не сами занимались снаряжением, а отдавали его с по­дряда по более дешевым ценам дру­гим предпринимателям и тем осво­бождали себя от известной части издержек. Самые богатые из уча­ствующих в снаряжении кораблей, которые имели большую власть, ссужали деньгами других за боль­шие проценты и почти покрывали свои собственные издержки. Таким образом, те, на которых должна бы­ла ложиться большая тяжесть при отбывании повинностей, сумели свалить с себя ее и сверх того были освобождены от других повинно­стей. Вследствие этого снаряжение кораблей производилось самым не­удовлетворительным образом. Око­ло 340 г. по предложению Демосфе­на было постановлено, что каждый сообразно своему имущественному цензу обязан был снаряжать одну, а иногда и несколько трирем, менее же зажиточные соединялись вместе в общества (синтелии) и снаряжа­ли одно судно сообща.

Демосфен не скрывал от своих сограждан всей опасности, исходив­шей от Филиппа, который имел то преимущество, что, являясь одно­временно и государем, и полковод­цем, и казначеем, сам распоряжал­ся своими тайными и явными дей­ствиями и много выигрывал от бы­строго и своевременного исполне­ния своих замыслов. «Подиви­тесь,— говорил Демосфен,— искус­ству этого государя: как хорошо умеет он пользоваться каждым об­стоятельством! Употребляя то бла­горазумную снисходительность, то угрозы (а его угрозы несомненно внушительны), пользуясь нашим отсутствием и распуская на нас клевету, он обращает все обстояте­льства к своей пользе».

Но вместе с тем Демосфен снова убеждал афинян не падать духом и умел искусно воспользоваться да­же предшествовавшими несчастья­ми. «Прежде всего,— восклицает он в первой своей речи против Филип­па,— как бы наше настоящее поло­жение ни казалось отчаянным, не следует терять мужества. Ибо именно то, что оно было до сих пор так дурно, позволяет надеяться на лучшее в будущем. В чем же за­ключается эта надежда? В том, что дела находятся в таком дурном со­стоянии вследствие беспечного ва­шего отношения к своим обязанно­стям. Будь они также дурны и при

исполнении вами ваших обязанно­стей, тогда не было бы уже никакой надежды на их поправление». Да­лее в той же речи он продолжает: «Вы видите, мужи афинские, до че­го человек этот доходит в своей дер­зости. Желая лишить вас всякой возможности действовать или оста­ваться в бездействии по нашему собственному усмотрению, он влия­ет на вас то угрозами, то своими высокомерными речами. Не доволь­ствуясь сделанными уже завоевани­ями, он, в то время как мы пребы­ваем в нерешительности и бездей­ствии, распространяет их все далее и далее, чтобы окружить нас как тенетами. Когда же, мужи афин­ские, когда же вы будете делать то, что необходимо делать? Чего вы еще ожидаете? Вероятно, минуты, когда необходимость заставит вас действовать? За что же нужно по­читать настоящее положение ве­щей? Я по крайней мере полагаю, что для свободных мужей не может быть более сильной необходимости, чем позор их положения. Или же­лаете вы, спрашиваю я вас, топта­ться на одном месте и обращаться друг к другу с вопросом: «нет ли чего нового?» В таком случае, вам ничего не сообщат новее того, что македонянин побеждает афинян и распоряжается судьбой эллинов.»

К каким же результатам привели все старания Демосфена? Пока бы­ло еще время, ничего, за исключе­нием некоторых слабых попыток, не было предпринято, что указыва­ло бы на серьезное сопротивление. Народ по-прежнему коснел в своей беспечности и хотя иногда, благо­даря предостережениям Демосфена, пробуждался и принимал блестя­щие решения, но все еще не имел достаточно энергии для приведения их в исполнение. Затем, когда уже невозможно было оставаться долее в бездействии и решено было вести борьбу, то решение это оказалось слишком поздним и борьба по этой причине должна была закончиться поражением.

При обозрении хода событий это­го времени, сам собой возникает во­прос, как могло случиться, что та­кой здравомыслящий народ, как афиняне, в полном сознании и от­крытыми глазами стремился на­встречу своей погибели? Но эта па­губная бездеятельность и равноду­шие сделаются понятными, если представить себе полную перемену, произошедшую в состоянии Афин. Со времен Пелопоннесских войн Афины являлись лишь тенью того, чем они были когда-то. Прошли те времена, когда дух общественности, имевший лозунгом: «каждый за всех и все за одного», заставлял жертвовать жизнью и достоянием на благо отечества. Полное отсут­ствие единодушия и сознания госу­дарственных интересов в особенно­сти ярко обнаруживалось в воен­ных делах и управлении. Низкое себялюбие тормозило всякое начи­нание, хотя бы сколько-нибудь на­мекавшее на общее дело. Теперь лозунгом сделались — покой и на­слаждение. Подвергаться опасности для других или даже для собствен­ной пользы почиталось безумием. Кроме того было достаточное число желавших поступить на военную службу только ради жалованья и наград.

Заставив эллинов притворной бездеятельностью забыть неудач­ную попытку проникнуть через Фермопильский проход, Филипп обратился против могущественного и цветущего города Олинфа, кото­рый стоял во главе халкидского со­юза, блистательно состязался за

господство со Спартой и часто уг­рожал македонским царям.

Дружеский прием, оказанный олинфянами двум побочным сыно­вьям Аминта, действовавшим про­тив Филиппа, послужил царю пред­логом для объявления Олинфу вой­ны. Со свойственной ему быстротой Филипп вторгнулся в округ этого города. Устрашенные олинфяне об­ратились за помощью к Афинам. Демад был против союза с ними, но Демосфен в трех своих «олинф- ских» речах настоятельно убеждал оказать просимую помощь. Он ве­рил, что боги оказывают благодея­ние, восстанавливая против царя такого врага. Враг этот граничил с владениями Филиппа, обладал значительной силой и был твердо убежден, что всякий союз с царем является неверным и гибельным.

Афиняне, хотя и вступили в со­глашение, но не послали к союзни­кам хорошего вспомогательного войска. Отправленные же ими от­ряды, сперва под командованием Хареса, а после под предводитель­ством Харимеда, состояли из воль­ных наемников. Когда, наконец, по­сле третьего посольства олинфян было послано под предводительст­вом Хареса войско, состоявшее из афинских граждан, то город, еще до прибытия его попал в руки Филип­па, вследствие измены двух под­купленных начальников олинфской конницы Ласофена и Евфикрата. Все дома были разрушены, а жите­ли проданы в рабство. Таким обра­зом, афиняне, вследствие своей бес­печности допустили даря завладеть этим важным городом. Они стара­лись побудить пелопоннесцев за­ключить с ними союз против Фи­липпа, но когда это не удалось, вступили в переговоры с царем и заключили с ним мир.

Между тем Филипп продолжал свои завоевания во Фракии и по приглашению самих фиванцев и фессалийцев покорить фокидян, быстро перешел через Фермопилы, вступил в Фокиду и принудил ее жителей к покорности. Затем он со­звал в Дельфах суд амфиктионов, на котором была решена участь ограбивших храм фокидян: 22 горо­да их были разрушены, жители расселены по деревням, Фокида бы­ла исключена из союза амфиктио­нов, а принадлежавшие ей до тех пор два голоса были переданы Фи­липпу и его преемникам. События эти произвели в Афинах сильное смущение. Но им, вследствие изо­лированного положения их, ничего не оставалось более, как покорить­ся обстоятельствам.

Таким образом Филипп явился теперь увенчанный славой заверши­теля Священной войны и поборни­ка дельфийского божества, но он смотрел на это лишь как на пере­ходную ступень на пути к господст­ву над всей Грецией. Частью совер­шенное ослепление в отношении угрожавшей опасности, частью рав­нодушие и бессилие затрудняли все стремления патриотов, старавших­ся противодействовать замыслам Филиппа. Кроме Демосфена самы­ми искренними защитниками наци­ональных интересов явились: до­стойный уважения оратор Ликург, искусный и веселый Гиперид, Геге- сипп, Тимарх и некоторые другие. Само собой разумеется, что Демо­сфен и теперь не приходил в отчая­ние, несмотря на то, что Филипп

* Сам Филипп, как говорят, сказал об одной из направленных против него речей Демосфена (Филиппик): «Кля­нись богами, если бы мне пришлось слу­шать ее, то я сам подал бы голос за вой­ну против себя».

представлялся ему «распространя­ющим свою власть подобно пожару и горячке». «Доколе судно,— гово­рил он,— все равно, большое оно или малое, еще.на воде, дотоле кор­мчий должен заботиться, чтобы ни­кто не погубил его умышленно или по неосторожности». «Когда же волны поглотят его,— продолжал он далее,— тогда всякие старания бесполезны. Но что же надлежит делать нам, мужи афинские, пока мы находимся еще в безопасности и обладаем столь важным городом с богатыми вспомогательными ис­точниками и с достославным име­нем? Вот вопрос, который давно уже у многих из нас вертится на языке. Я дам вам ответ на этот во­прос и представлю вам на рассмот­рение свое предложение. Прежде всего нам следует самим стать в оборонительное положение и в то же время снарядить корабли и со­брать деньги и войска. Ибо, если даже все остальные склоняются под ярмом, то мы все-таки должны сра­жаться за свободу. Вполне воору­жившись сами, мы должны при­звать и остальные государства. Бы­ло бы глупо выказывать заботли­вость к чужим интересам и в то же время оставлять свои собственные на произвол судьбы. Итак, я пред­лагаю вам послать находящемуся в Херсонесе войску деньги и удов­летворить все прочие его требова­ния. Далее, вооружиться самим и призвать остальных эллинов, что­бы соединить их, вразумить и уго­ворить: так подобает поступать го­сударству, занимающему положе­ние равное нашему. Если же вы будете безучастно выжидать, чтобы Элладу спасли жители Халкиды или Эретрии, то вы заблуждаетесь, ибо они почтут себя довольными и тогда, когда будут в состоянии спасти самих себя. Нет, это ваше дело: предки ваши приобрели это почетное призвание ценой бесчис­ленных и тяжких битв и оставили вам его в наследие. Но если все мы будем сложа руки в ожидании ис­полнения нашего желания старать­ся лишь о том, чтобы самим ничего не делать, то я думаю, во-первых, что вряд ли удастся найти охотни­ка, который бы согласился заме­стить нас, а во-вторых, опасаюсь, что в конце концов мы будем вы­нуждены делать все возможное, что противоречит нашим желаниям. Вот то, что я устно и письменно со­ветую вам и верю в то, что, если совет мой будет исполнен, то дела наши могут и теперь еще по­правиться. Если же кто имеет пред­ложение лучшее, то я предоставлю это на ваше усмотрение, и что бу­дет решено вами, то да обратят бо­ги к вашему благополучию».

Но усилия могучего оратора не были в состоянии вдохнуть в афи­нян продолжительного воодушевле­ния к интересам общего отечества. Только тогда, когда действия Фи­липпа стали угрожать Афинам близкой опасностью, Демосфену удалось быстро возбудить в афиня­нах воинственный боевой дух. Вследствие этого, благодаря посыл­ке вспомогательного войска, им удалось уничтожить замыслы Фи­липпа и стать твердой ногой в Ме- гаре и на острове Эвбее. Еще боль­шей угрозой для Афин было то, что Филипп показал вид, как будто же­лает закрыть для них торговый путь в Геллеспонт и Херсонес и да­же отрезать им всякое с ними сооб­щение. Однако Филипп не искал еще полного разрыва’ с Афинами и, колеблясь между войной и миром, считал последний более для себя выгодным, Но замыслы его не мог­

ли долее оставаться скрытыми, ког­да он напал на торговый город Пе- ринф и стал угрожать Византии. До сих пор оба эти города опасались покушений на свою самостоятель­ность со стороны Афин и отвергали всякие предложения их. Только те­перь, когда участь, постигшая Олинф, стала угрожать и этим горо­дам, они с нетерпением ожидали помощи от афинян. Сначала визан­тийцы поспешили на помощь к со­седнему городу Перинфу. Персид­ский царь Артаксеркс Ох также по­слал им денег и хлеба. Наконец и в Афинах решили начать дейст­вовать, несмотря на полученное от Филиппа угрожающее письмо. По предложению Демосфена, мирный договор с Филиппом был расторг­нут и сперва под командованием Хареса, а потом Фокиона были от­правлены флот и войско. Филипп вынужден был снять осаду с обоих городов, совершил опустошитель­ный поход на нижний Дунай, в страну скифов и, подвергнувшись на обратном пути нападению три- баллов, которые отняли у него большую часть добычи, вернулся в Македонию. Еще раз явились Афи­ны в прежнем своем блеске, и спа­сенные государства выразили им при­знательность присылкой золотых венков и значительных денежных сумм. Влияние Филиппа во Фракии было потеряно. Ему необходима бы­ла новая победоносная война. По­водом к ней послужила так называ­емая Священная война Амфиссы против локрийцев (339 г.)

По всей вероятности, вследствие происков подкупленных Филиппом изменников, к которым в особенно­сти принадлежал Эсхин, облечен­ный в то время в звание пилагора (уполномоченного в Дельфах при суде амфиктионов), со стороны Ам­фиссы была возбуждена жалоба на локрийцев в том, что они вспахали священный округ Кирры. Подня­лись все дельфийцы, способные но­сить оружие, и под командованием призванных в совет амфиктионов послов, вступили в область Кирры, чтобы разорить возделанный округ, но были отражены жителями Ам­фиссы. Тогда в собрании решено было наказание локрийцев обра­тить в общее дело всех государств, принадлежавших к союзу амфик­тионов. Демосфен, предвидя опас­ность для Аттики, убедил афинян не принимать никакого участия в этих совещаниях. Прочие госу­дарства, в особенности Фессалия, решили объявить локрийцам войну, и чтобы придать более веса бес­сильным решениям амфиктионов, избрали Филиппа главным вождем священного ополчения. Филипп тотчас же выступил в поход с 30000 пехоты и 2000 всадников, прошел Фермопилы, разбил локрийцев в Амфиссе, вернулся в Фокиду, вне­запно занял пограничный город Элатею, служивший центральным пунктом нескольких стратегиче­ских путей, и стал угрожать отсюда Беотии и Аттике: Демосфен сам описывает нам впечатление, произ­веденное в Афинах известием об этом: «Был уже вечер, когда вест­ник принес в совет известие о том, что Элатея взята Филиппом. Тот­час же все члены совета поднялись из-за ужина. Некоторые из них вы­звали из лавок торговых людей и зажгли сигнальные костры, чтобы призвать в город поселян, другие послали за вождями и подняли тре­вогу. Весь город пришел в величай­шее волнение. На рассвете следую­щего дня члены совета созвали на­родное собрание в здании совета. Граждане собрались на Пниксе

(возвышенном месте в юго-запад­ной части Арейского холма). Чле­ны совета привели в народное со­брание вестника, и он подтвердил известие. Тогда глашатай собрания спросил: «Кто желает говорить?» Но никто не изъявил такого жела­ния, хотя в собрании и присутство­вали военачальники и государст­венные мужи. Никто не осмеливал­ся подать какой-либо совет. Тогда выступил Демосфен и энергически оспаривал мнение тех, которые на­деялись поспешной покорностью снискать себе умеренные условия, равно и мнение тех, которые счита­ли безумным сопротивляться маке­донскому войску. Он говорил толь­ко о защите, старался внушить му­жество своим согражданам, побуж­дал их к сопротивлению и пода­вал им надежду на успех. Затем он предложил отправить в Элевсин всех молодых людей, способных но­сить оружие, и пеших и конных, и, доказав этим твердое намерение оказать решительное сопротивле­ние, предлагал пригласить к союзу Фивы. Демосфен полагал, что те­перь, при наступлении общей опас­ности, легко можно будет сделать то, чего прежде нельзя было до­стигнуть при взаимной ненависти между обоими государствами. Все предложения Демосфена были при­няты, и он сам был отправлен во главе посольства в Фивы.

Тут ему пришлось вступить в со­стязание с посланниками царя, так­же отправленными в Фивы. Нахо­дившийся в числе их Пифон, от­личнейший оратор, родом из Визан­тии, выступил в народном собра­нии. Он старался как можно ярче изобразить фиванцам выгоды союза с Филиппом, напомнил о вынесен­ных ими оскорблениях со стороны Афин и сулил им победу и богатую добычу. Демосфен, напротив того, умолял фиванцев забыть причинен­ные друг другу неприятности и по­думать, что они, как греки, со сла­вой соперничали о гегемонии, а те­перь, когда чужеземец хочет гос­подствовать в Греции, должны со­единиться против общего врага. Он напомнил им о славе эллинского имени и о мужестве предков, пред­ставил, какую сильную помощь готовы оказать им Афины, изобра­зил стыд рабства, если Филипп вос­торжествует, и обманчивость всех его обещаний.

Речь Демосфена увлекла коле­бавшихся еще фиванцев в сторону Афин. Всякая недоверчивость ис­чезла до такой степени, что фиван­цы впустили в свой город афин­ское войско, шедшее поспешно под командованием Хареса и Лисикла. Затем и фиванцы вооружились та­кой же энергией и поспешили вме­сте с афинянами навстречу царю. Филиппу в Фокиду. Две первые- стычки были счастливы для союз­ников, и в Афинах назначены были уже по этому случаю празднества и благодарственные жертвоприно­шения. Решительная битва прои­зошла на развалинах при Херонее (в августе 338 г.). Но союзные вой­ска, собранные поспешно, недоста­точно опытные, составленные из различных народностей, хотя и превосходили своей численностью войска царя, не могли состязаться с ними в привычке к перенесению военных трудностей и в боевой опытности. Сам Филипп далеко превосходил и талантом военачаль­ника и боевой опытностью грече­ских полководцев, между которыми лучшими были афинянин Стра— токл и фиванец Феаген. Таким об­разом, от этого самого главного сражения нельзя было ожидать ни­

чего хорошего. Однако союзники сражались с отчаянной храбростью. Блистательнее всех действовал свя­щенный фиванский отряд. В ряду же афинских гоплитов сражался и Демосфен в качестве простого во­ина. Но сын Филиппа Александр с фессалийской конницей уничто­жил священный фиванский отряд, а сам Филипп стремительным нати­ском своей фаланги разбил афинян. Скоро все обратились в бегство. Кровопролитие было ужасное. 1000 афинских граждан было убито, три­ста человек священного фиванского отряда, вместе с предводителем их Феагеном пали все до одного. Впо­следствии в честь павших воинов на их могиле была воздвигнута ко­лоссальная фигура льва, упираю­щегося на передние лапы, с _tгордо поднятой головой и пристальным взглядом, как бы обращенным на неприятеля.

Последнее сопротивление в от­крытом поле, которого боялся Фи­липп, было сломлено. Но самый го­род Афины еще не был взят. Здесь самым ревностным образом готови­лись к отчаянной обороне. Освобо­дили даже рабов и поставили их в ряды защитников. Изгнанникам и преступникам было обещано воз­вращение на родину и восстановле­ние прав, если они пожелают сра­жаться за отечество. Жители Тре- зена, Эпидавра, Коса и Андроса бы­ли призваны на помощь. Пирейская гавань была укреплена, стены исп­равлены, вырыты рвы и возведены валы. Такой решительный образ действий.афинян не преминул ока­зать влияние на Филиппа. Вместо того, чтобы предпринять продолжи­тельную осаду, он благоразумно предпочел вступить в мирные пере­говоры. Вместе с тем он отпустил 2000 пленных афинян без всякого денежного выкупа, а трупы павших воинов отправил на родину. Здесь Демосфену, несмотря на все на­смешки сторонников македонской партии, поручено было произнести над павшими надгробную речь.

Умеренность, проявленная Фи­липпом после одержанной им побе­ды, намного смягчила горечь пора­жения. При посредстве Демада, весьма любимого царем, являлась возможность прийти к соглашению, которое удовлетворило бы обе сто­роны. Афины согласились отказа­ться от своей гегемонии на море, освободить от обязательств своих союзников и присоединиться самим к вновь образованному македоно- эллинскому союзу. Взамен Филипп приносил обязательство не пося­гать на независимость Афин и не вводить в них своего гарнизона. За­то Фивы испытали на себе всю строгость победителя. За возвраще­ние пленных и убитых они должны были внести значительный денеж­ный выкуп. Крепость Кадмея была занята македонским гарнизоном. Сами Фивы были лишены гегемо­нии над беотийскими городами и обязались дозволить гражданам, изгнанным из их городов Платей, Орхомена и Феспии возвратиться на родину, а города эти признать независимыми. Предводители пат­риотической партии были частично казнены, частично изгнаны, а име­ния их отобраны в казну.

Затем Филипп отправился в Пе­лопоннес и нашел здесь со стороны коринфян, аргеян, аркадян, мессен- цев и элейцев самый восторженный прием. Одни спартанцы оказали со­противление и поплатились за это опустошением своей страны и поте­рей гегемонии. С этих пор владе­ния Спарты были ограничены обои­ми берегами реки Эврота. В самый

же славный город Спарту Филипп не вступал. Он даже спокойно от­несся к отказу спартанцев от­править послов в собрание в Ко­ринф, где в скором времени был прочно установлен новый порядок вещей в Греции (в 337 г.). В этом собрании Филипп объяснил, что действительной целью всей пред­шествовавшей его деятельности бы­ло покорение Персии, потребовал от всех эллинских государств лю­дей и корабли в качестве средства для достижения названной цели и залога их верности и вместе с тем заставил провозгласить себя глав­ным вождем всех эллинов. Вслед за тем Филипп целый год готовился к этому великому предприятию и отправил наперед в Малую Азию Пармениона и Аттала с македон­ским войском, чтобы склонить на свою сторону прибрежные грече­ские города. Но тут кинжал убийцы положил неожиданный конец его жизни и планам (336 г.).

Перед отъездом в Азию Филипп праздновал бракосочетание дочери своей Клеопатры с милосским вож­дем Александром. В Эгее были да­ны великолепные’ празднества. В доказательство своей уверенности в личной безопасности Филипп со­вершенно один отправился из свое­го дворца в театр. Телохранители же его должны были следовать за ним лишь в отдалении. При входе в театр один из телохранителей знатного рода по имени Павсаний, оскорбленный Атталом и не полу­чивший от Филиппа удовлетворе­ния на свою жалобу, бросился на царя и пронзил его одним ударом. Убийца был настигнут телохрани­телями Филиппа и изрублен ими в куски.

Данное дельфийским оракулом изречение: «Вццишь, телец увен­чан, конец его близок, идет жерт-’ воприноситель», получило через это злодеяние совершенно другое толкование, а не то, которое преж­де давали ему, относя к Персии.

Внезапная кончина этого велико­го государя вызвала разнородные волнения. В Афинах господствова­ла величайшая радость. Демосфен явился в народное собрание в вели­колепном плаще с венком на голо­ве. Он полагал, что ему нечего опа­саться «мальчика» Александра, сы­на Филиппа. Однако ему скоро пришлось испытать, что дух вели­кого отца перешел в сына и что Фокион был прав, когда говорил, что сила, победившая при Херонее, уменьшилась теперь лишь на одно­го человека.

22.