Эпическая (героическая) поэзія Греков

§ 60. Ея происхожденіе. Древнѣйшая поэзія, которую припи­сывали ѳракійскимъпѣвцамъ, была религіозная и свящепная. Въ религіи корень всякой поэзіи вообще. Душа, исполненная чаяній высшаго міра и вѣчнаго божескаго, могущества, неизмѣнно царяща­го надъ міромъ скоротечнымъ явленій, невольно побуждается выска­зывать свои глубокія стремленія и чувства въ мольбахъ и хвалеб­никъ пѣсняхъ богамъ.

и разсказовъ героической исторіи и все отдаленное или давно минув­шее старался приблизить къ читателю или слушателю, изобразить какъ можно яснѣе и нагляднѣе.

§ 61. Гомеръ. При переселеніи въ Малую Азію, греческіе колони­сты принесли туда съ собою изъ первобытнаго отечества сѣмяна эпической поэзіи, и въ этой прекрасной странѣ, съ дивнымъ клима­томъ, съ синимъ, лучезарнымъ небомъ, среди довольнаго и зажиточ­наго населенія, она достигла такого развитія и совершенства, ка­кихъ никогда уже не достигала потомъ. Высшая ступень этого разви­тія обозначается именемъ Гомера (ок. 950), по преданію — слѣ­паго пѣвца, котораго жизнь до того покрыта неизвѣстностью, что еще въ древности семь разныхъ городовъ спорили о чести быть его .родиной. Гомеровскія пѣсни почерпали свой матеріалъ изъ круга сказаній о битвахъ подъ Иліономъ и о судьбѣ и приключеніяхъ ге­роевъ на возвратномъ пути ихъ на родину.

13*

Одиссея и его спутниковъ во время ихъ десятилѣтнихъ странство­ваній и вмѣстѣ съ тѣмъ наглые поступки жениховъ, сватавшихся къ супругѣ Одиссея при царскомъ дворѣ на островѣ Итакѣ. Что поэмы эти сочинены въ Іоніи, гдѣ возникло и содержаніе ихъ и самый размѣръ стиха (дактилическій гексаметръ), и что роди­ною Гомера были или Хіосъ, или, еще вѣроятнѣе, — Смирна, въ этомъ мнѣнія довольно сходны между собою; гораздо болѣе разногласія насчетъ того, какъ именно произошли, сохранились и передавались обѣ эпопеи, такъ какъ въ то время письменное искусство еще не было извѣстно въ Греціи и слѣдовательно записать ихъ можно было уже только позже. Одни никакъ не хотятъ признать Гомеров­скихъ пѣснопѣній за созданіе одного геніальнаго поэта, а видятъ въ нихъ собранныя и сложенныя лишь въ послѣдствіи произведенія цѣлой школы іонійскихъ пѣвцовъ, которыя въ теченіе столѣтій передавались изустно, затверживались по частямъ и читались на память странствующими пѣвцами (рапсодами), до тѣхъ поръ, пока наконецъ Писистратъ не собралъ ихъ и не велѣлъ записать со словъ рапсодовъ; другіе, напротивъ, отнюдь не могутъ помириться съ мыслію, чтобъ поэма, носящая на себѣ характеръ такого един­ства и однородности, была произведеніемъ многихъ стихотворцевъ, и потому или держатся крѣпко стараго убѣжденія, что Гомеръ былъ творцомъ обѣихъ эпопей въ нынѣшнемъ ихъ видѣ, или принимаютъ, что сочиненныя первоначально однимъ этимъ поэтомъ, овѣ для при­способленія къ изустному чтенію были раздѣлены и отчасти допол­нены позднѣйшими пѣвцами, и потомъ снова совокуплены Писи- стратомъ въ одно цѣлое.

дѣтскою простотой и съ такимъ богатствомъ Фантазіи; оно приходило въ восторгъ передъ этимъ гармоническимъ сочетаніемъ природы и искусства. Созданія Гомера отличаются всею первобытностію наро­дной поэзіи, всею свѣжестью природы, которой простымъ языкомъ они говорятъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ они являются образцомъ истинно­художественнаго совершенства, они проникнуты.такою духовною и нравственною высотой, которая возноситъ васъ надъ областью всѣхъ чувственныхъ пожеланій. — Извѣстная подъ именемъ Ва- трахоміомахіи («Войны мышей съ лягушками») пародія Иліады, комическая эпопея, въ которой битвы мышей съ лягушками предста­влены въ томъ же видѣ, какъ у Гомера бранные подвиги ахейскихъ и троянскихъ героевъ, возникла вѣроятно лѣтъ за пятьсотъ до Р. X. также въ Іоніи. Приписываемые Гомеру гимны равномѣрно принад­лежатъ позднѣйшимъ стихотворцамъ, извѣстнымъ подъ именемъ Гомеридовъ. Обширнѣйшіе изъ этихъ і'имновъ заключаютъ въ себѣ эпическіе разсказы о событіяхъ изъ миѳическаго цикла разли­чныхъ божествъ, вмѣстѣ съ характеристикою послѣднихъ; меньшіе гимны были конечно только вводными пѣснями (проэміями), которыя рапсоды пѣли съ музыкальномъ аккомпаниментомъ, прежде чѣмъ при­ступить къ чтенію пѣсней героическаго эпоса, чтобы этими пре­людіями заранѣе настроить вниманіе слушателей.

Вѣра въ единство обѣихъ великихъ эпопей впервые поколеблена остроумнымъ филологомъФр. А. Вольфомъ, который полагалъ, что Гомеровскія пѣснопѣнія принадлежатъ не одному и тому же стихо­творцу, а вышли изъ школы іонійскихъ пѣвцовъ, которой глава и величайшій геній, Гомеръ, подобно какому-нибудь миѳическому герою, поглотилъ своимъ именемъ имена всѣхъ пѣвцовъ школы, такъ что изъ собственнаго оно сдѣлалось нарицательнымъ для всѣхъ тѣхъ стихотворцевъ, которые связывали отдѣльныя саги и пѣсни въ одно цѣлое, и слѣдовательно вообще означаетъ не болѣе какъ «ма­стера подбирать и составлять». Такъ отдѣльныя пѣсни, почерпнутыя изъ одного и того же цикла сагъ и сочиняемыя въ одномъ и томъ же духѣ поэтами одинаковаго образованія, служили одна другой про­долженіемъ и дополненіемъ, и только уже въ эпоху Писистрата были соединены въ двѣ большія эпопеи и еще въ позднѣйшее время по­средствомъ разныхъ вставокъ и урѣзокъ приведены въ тотъ видъ, какой имѣютъ теперь. Этотъ взглядъ надѣлалъ много шуму и нашелъ себѣ многихъ послѣдователей, но не мало и противниковъ. Послѣдніе

особенно опирались на единство и однообразіе плана, языка, стихосло­женія и тона; они или прямо оспоривали то положеніе, что письмо пе было употребительно въ эпоху Гомера, которую они старались пріурочить къ возможно позднѣйшему времени, или, хотя и допуская изустную передачу, старались сдѣлать вѣроятнымъ, что послѣдняя, по самому свойству Гомеровскихъ созданій, не представляетъ ничего невозможнаго для юношескихъ силъ свѣжаго народа. Средину между этими двумя взглядами занимаетъ третій (принадлежащій недавно умершему Ницшу): онъ признаетъ Гомера дѣйствительнымъ твор­цомъ обоихъ эпосовъ по заранѣе обдуманному плану; только въ Одиссеѣ, которая представляетъ будто бы болѣе художественнаго единства и правильности и, по всему изображенному въ ней быту, должна быть цѣлымъ поколѣніемъ моложе Иліады, видитъ онъ одно цѣльное произведеніе съ мелкими и маловажными только вставками (интерполаціями), а напротивъ въ основаніи Иліады, носящей будто бы многочисленнѣйшіе и явнѣйшіе слѣды менѣе стройнаго сочетанія, открываетъ собраніе древнѣйшихъ разсказовъ, связанныхъ и перера­ботанныхъ въ одно цѣлое Гомеромъ.

Вотъ вкратцѣ содержаніе поэмъ. Иліада начинается гнѣвомъ Ахилла. Девять лѣтъ прошло среди битвъ и хищническихъ набѣговъ и насталъ роковой десятый годъ, годъ окончательнаго рѣшенія, какъ вдругъ ссора Агамемнона съ Ахилломъ за обладаніе прекрасною Бри- зеидой даетъ новый оборотъ ходу дѣлъ. Оскорбленный въ чувствѣ чести и въ любви своей, гнѣвный Ахиллъ остается при своихъ корабляхъ у морскаго берега и не выходитъ болѣе на битву. Со слезами жалуется онъ за претерпѣнную обиду матери, а та молитъ небеснаго царя, да пошлетъ онъ побѣду Троянамъ, пока Ахейцы не воздадутъ чести ея сыну, и Зевсъ въ знакъ согласія киваетъ голо­вой, — киваетъ такъ, что разсыпались его душистыя кудри и выси Олимпа дрогнули и потряслись. Трояне, предводимые блистающимъ Гекторомъ, вскорѣ одерживаютъ верхъ надъ врагами; они не только

противустоятъ Ахейцамъ въ открытомъ полѣ, они оттѣсняютъ ихъ даже въ корабельный станъ, укрѣпленный рвомъ и валомъ. Грозя гибелью, стоитъ Гекторъ у самаго рва и жаждетъ одолѣть послѣдній оплотъ непріятеля. Напрасно Агамемнонъ протягиваетъ теперь руку примиренія гнѣвному Пелиду; онъ готовъ отдать ему Бриэеиду, съ семью Лезбіянками и разными драгоцѣнностями въ придачу. Ахиллъ остается непоколебимъ: «Предлагай онъ мнѣ хоть всѣ сокровища, сложенныя въ богатомъ Орхоменѣ или въ Ѳивахъ египетскихъ, я и тогда не измѣню намѣренія, пока онъ вполнѣ не изгладитъ моего позора» — отвѣчаетъ онъ посланнымъ. Все грознѣе становится на­поръ враговъ; какъ ни храбро защищаютъ Ахейцы укрѣпленіе, Гекторъ наконецъ сокрушаетъ ворота огромною каменною глыбой; какъ срубленныя ясени валятся Ахейцы подъ ударами Троянъ. Уже стоитъ въ огнѣ корабль Протезилая и грозитъ всему Флоту истре­бленіемъ; смятеніе и шумъ наполняютъ цѣлый станъ. Тогда Патроклъ спѣшитъ къ Ахиллу. «Тебя, говоритъ онъ ему, родили на свѣтъ не Пелей и Ѳетида, тебя произвела мрачная пучина и скалы надводныя: сердце у тебя безчувственно, какъ камень». Со слезами проситъ онъ у Ахилла позволенія взять его броню и выйдти съ нею на бой во главѣ Мирмидоновъ, чтобы Трояне, принявъ его за самого Пелида, на дерзали болѣе напирать па корабли. Ахиллъ соглашается, но съ тѣмъ, чтобы Патроклъ только прогналъ врага за крѣпостной ровъ, и потомъ немедленно воротился. Въ пылу битвы, Патроклъ преслѣдуетъ бѣгущихъ Троянъ до самыхъ городскихъ стѣнъ и про­изводитъ страшное опустошеніе; но обезоруженный и отуманенный Аполлономъ, пронзенный копьемъ Гектора, онъ падаетъ въ прахъ. Только съ трудомъ спасаютъ его трупъ и приносятъ въ станъ Ахей­цевъ; оружіе и броня его стали добычей побѣдителя; Безконечна скорбь друга о павшемъ товарищѣ, кроткомъ, миломъ сердцу героѣ, онъ желаетъ почить рядомъ съ нимъ въ тихомъ могильномъ курганѣ. Со страхомъ слышитъ Ѳетида въ глубинѣ морской скорбный вопль дорогаго сына и спѣшитъ съ своими сестрами къ троянскому берегу. «Не совершалъ ли для тебя Зевсъ всего, о чемъ ты ни молилъ его?» говоритъ она плачущему. А онъ въ отвѣтъ, что и жизнь ему не мила до тѣхъ поръ, пока Гекторъ не падетъ передъ нимъ въ прахъ, пронзенный его копьемъ тяжелымъ. Одна дума его мщеніе. Пока мать спѣшитъ къ Гефесту, чтобъ получить отъ него для сына но­вое оружіе, битва опять приближается къ кораблямъ. Тогда Ахиллъ

крикнулъ три рага черезъ ровъ своимъ зычнымъ голосомъ, и испу­ганные враги тотчасъ обратились* въ бѣгство. Вопреки совѣту Поли- дама, Трояне, по призыву Гектора, проводятъ ночь у сторожевыхъ огней въ открытомъ полѣ. На разсвѣтѣ, Ахиллъ, въ новомъ во­оруженіи и со щитомъ многохитрой работы, устремляется на ихъ станъ, размахивая тяжелымъ копьемъ изъ крѣпкой ясени. Страшно свирѣпствуетъ губитель среди троянскихъ полковъ: онъ наполняетъ трупами рѣку Скамандръ, такъ что волны насытились кровью и по­багровѣли. При видѣ такой бѣды, Пріамъ велитъ стражѣ отворить ворота бѣгущимъ, но не выпускать створовъ изъ рукъ, чтобъ не ворвался въ городъ сынъ Пелеевъ. Одинъ Гекторъ остается за во­ротами, не внимая ни просьбамъ, ни знакамъ молящихъ родителей, которые смотрятъ на него съ верху башни. Однакожь, когда явился Ахиллъ съ страшнымъ ясеневымъ копьемъ на могучемъ плечѣ, сердце дрогнуло у Гектора и въ страхѣ онъ три раза обѣжалъ городскую стѣну. Жаль стало Зевсу преслѣдуемаго витязя: Гекторъ всегда чествовалъ его жертвоприношеніями и мольбами. Онъ взвѣ­силъ жребій обоихъ на золотыхъ вѣсахъ судьбы, но чаша Гектора преклонилась. Наконецъ настигъ его Ахиллъ, пронзилъ копьемъ на­сквозь, привязалъ ногами къ колесницѣ, такъ что прекрасная голова его влачилась въ пыли, и погналъ коней къ кораблямъ среди жалоб­ныхъ воплей со стѣны города. Тѣло Гектора должно было истлѣть непогребенное, тогда какъ Патроклу устроили великолѣпные похо­роны и при этомъ двѣнадцать плѣнныхъ Троянъ сожжено на томъ же кострѣ за упокой павшаго героя. Еще разъ вымещаеть Ахиллъ свой гнѣвъ на бездыханномъ Гекторѣ; онъ трижды проволочилъ его трупъ вокругъ могилы товарища. Наконецъ-то небожители влили жалость въ его сердце. Когда Пріамъ явился въ шатеръ къ Ахиллу съ богатыми подарками, и обнимая его колѣна, напомнилъ, что и у него вдали есть старикъ-отецъ, тоска и скорбь овладѣли душой ви­тязя. Слезы и глубокая грусть о жребія всего земнаго облегчили бремя, которое дотолѣ давило ему грудь. Онъ отдаетъ маститому отцу для преданія землѣ тѣло сына, которое силы небесныя предо­храняли до тѣхъ поръ отъ тлѣнія. Десять дней оплакивали Трояне своего героя въ жалобныхъ пѣсняхъ, потомъ сожгли его, собрали пепелъ въ урну и опустили ее въ могильный ровъ. — Содержаніе Одиссеи составляютъ судьбы, страданія и бѣдствія, испытанныя Одиссеемъ на возвратномъ пути его по страшному безвѣстностью, а

потому в полному чудищъ западному морю, и одновременныя съ тѣмъ событія на родномъ его островѣ Итакѣ, гдѣ продолжительное отсутствіе героя породило увѣренность въ его смерти и привлекло съ самой Итаки и съ сосѣднихъ острововъ толпу молодыхъ людей, искавшихъ руки степенной и благонравной Пенелопы, которая подъ разными хитрыми предлогами отлагала свое рѣшеніе годъ за годъ, отнюдь не желая вступить въ неровный бракъ. Одиссей разсказываетъ самъ, какъ бурями загнало его въ страну Циклоповъ (Биклоповъ), гдѣ сынъ Посейдона, одноглазый Полифемъ, пожираетъ шестерыхъ его спутниковъ, и самъ онъ съ остальными только хитростью успѣ­ваетъ спастись изъ пещеры великана, выколовъ ему напередъ единственный глазъ. За ѳто преслѣдуетъ его гнѣвъ Посейдона; но съ помощію бога вѣтровъ Эола, который вручилъ ему неблаго­пріятные вѣтры, крѣпко завязанные въ мѣхъ, доходить онъ почти до самой Итаки. Тутъ его спутники изъ любопытства развязываютъ мѣхъ — и вотъ корабли снова относитъ далеко на западъ къ людо­ѣдамъ Лестригонамъ. Одиссей спасается на островъ волшебницы Цирцеи (Кирке), гдѣ остается онъ цѣлый годъ, и спускается въ преисподнюю, спросить ясновидца Тирезія о своемъ возвратѣ. Тотъ возвѣщаетъ ему, что для этого особенно должно щадить быковъ и овецъ Геліоса на островѣ Трехконечномъ (Сициліи). Хитрость бла­гополучно проводитъ его мимо острова Сиренъ (§ 9), для чего онъ приказываетъ своимъ спутникамъ залѣпить уши воскомъ, а себя накрѣпко привязать къ мачтѣ корабля. Ему удается пройдти и опасный проливъ, гдѣ съ одной стороны грозитъ Скилла, съ другой Харибда, — два ненасытныя чудища, которыя похищаютъ у него еще шестерыхъ спутниковъ, но товарищи вынуждаютъ его пристать къ Трехконечпому острову и убиваютъ тамъ быковъ Геліоса, за что ударомъ молніи разбиваетъ корабль и всѣ нечестивцы погибаютъ въ морѣ. Только Одиссей спасается на обломкахъ къ нимфѢ Калипсо на островъ Огигію; она влюбляется въ него и обѣщаетъ ему безсмертіе, если онъ ее не покинетъ. Но онъ не въ силахъ одолѣть привязанность къ родинѣ и къ своимъ близкимъ. Сидя на берегу, смотритъ онъ въ даль на море и молитъ со слезами, чтобъ ему увидѣть хоть дымокъ, вьющійся надъ родной Итакой. Семь лѣтъ проводитъ онъ на островѣ; Калипсо вынуждена отпустить его по волѣ Зевса; онъ строитъ себѣ плотъ и плыветъ на немъ; черезъ осьмнадцать дней замѣчаетъ это Посейдонъ, плоть по его велѣнію разрушенъ волнами, а нагаго

Одиссея выбрасываетъ на берегъ къ Феакамъ (на островъ Керкиру), гдѣ счастливый, богатый народъ постоянно ликуетъ среди пировъ, музыки и пляски. Царская дочь первая замѣчаетъ Одиссея, ведетъ его въ чертогъ къ отцу, и герой встрѣчаетъ тамъ радушное госте­пріимство; среди праздничной трапезы, когда пѣвецъ заводитъ рѣчь о деревянномъ конѣ и паденіи Трои, растроганный Одиссей облича­етъ себя своимъ волненіемъ; ему даютъ быстроходный корабль, который въ темную ночь доноситъ его до Итаки; послѣ двадцати­лѣтней разлуки является онъ сюда подъ видомъ нищаго; перего­воривъ съ сыномъ своимъ Телемахомъ въ домѣ «божественнаго свинопаса» Эвмея, онъ освобождаетъ свой дворецъ отъ наглыхъ жениховъ, которые за безпрерывными пирами проживали Одиссеево добро, переводили стада его, строили козни Телемаху и по ночамъ распутничали съ прислужницами. Пенелопа, чтобъ положить конецъ ихъ сватовству, предложила имъ состязаться въ стрѣльбѣ изъ лука, обѣщая побѣдителю свою руку; нищій принимаетъ участіе въ состя­заніи, беретъ лукъ, который натянуть ему одному подъ силу, попа­даетъ въ цѣль, а потомъ съ помощью сына и двухъ старыхъ вѣрныхъ пастуховъ, умерщвляетъ нечестивыхъ соперниковъ. Узнанный по одной вѣрной примѣтѣ женою, онъ прожилъ съ нею еще много лѣтъ въ любви и совѣтѣ.

§ 62. Циклики. Гезіодъ. Иліада и Одиссея имѣли для всей Греціи такой высокій иптересъ, что невольно должны были породить мысль и желаніе увидѣть въ такой же поэтической обработкѣ и дальнѣйшій исходъ многовоспѣтой брани, а отсюда естественно пробудилась потребность узнать также источникъ и начало герой­ской борьбы подъ Троею. Такъ возникли мало-ио-малу разныя эпическія созданія, которыя, находясь по Формѣ и содержанію въ прямомъ соотношеніи съ Иліадой и Одиссеей, излагали прочіе разсказы цикла сагъ о Троянской войнѣ въ томъ же тонѣ, тѣмъ же языкомъ, одинаковымъ размѣромъ стдха, съ тѣми же пріемами и часто съ буквальнымъ повтореніемъ тѣхъ же самыхъ словъ и выра­женій. Піесы эти по большей части такъ точно держались своихъ великихъ образцовъ, что позднѣйшія поколѣнія приписывали ихъ самому Гомеру въ то время, когда это имя сдѣлалось уже собира­тельнымъ понятіемъ, представителемъ эпической поэзіи вообще. Эта фикція, или условный вымыселъ, представлялись тѣмъ болѣе Вѣроятными, что сочинители піесъ были обыкновенно тѣ же рапсоды

и потому нерѣдко позднѣйшія произведенія читали подъ рядъ съ настоящими. Такимъ-то образомъ циклъ троянскихъ сказаній расши­рялся и назадъ и впередъ, дополняясь въ обѣ стороны трудами стихотворцевъ, которые хотя и примыкали къ Гомеру, вырабатывая далѣе всѣ его намеки и указанія и составляли около него какъ бы род­ственный кругъ, или циклъ (отчего и называются они цик лигами), однакожь отставали отъ своего образца на безмѣрное разстояніе, какъ вто видно изъ немногихъ дошедшихъ до насъ отрывковъ и свидѣтельствъ. Къ такого рода поэмамъ принадлежали