Глава 18 ВОЗВЫШЕНИЕ МАКЕДОНИИ И РИМА

К северу от Фессалии и за жилищем небожителей Олимпом, на равном расстоянии от Эгейского и Адриатического морей, на­ходилась Македония. Богатством ее были горы, покрытые луч­шим на полуострове строевым лесом, тучные пастбища со ста­дами белорогих овец и табунами коней.

Страна остановившегося времени. Если бы афинянин по тор­говым делам или из любопытства посетил эту страну в середине IV в., у него могло создаться ощущение, будто его каким-то образом перенес­ли лет на пятьсот назад. Ибо он не отыскал бы здесь почти ничего из того, что, радуя или доставляя беспокойство, окружало его на родине: ни философов со стайками учеников, ни гелиэи вместе с сикофантами, ни острых на язык и скорых на обещания демагогов, ни тупых наемни­ков, разорявших казну, ни взаимной ненависти, разделявшей богатых и бедных сограждан, — словом, всего, что стало непременной принад­лежностью, а порой и бичом полиса. Не было в Македонии и самого полиса. Македонянами управлял не его высочество демос, а наслед­ственный монарх, которому были подчинены князья, предводители отдельных племен. Ему принадлежала в Македонии земля, и он отда­вал ее в пользование, требуя за это военной службы. Землю же обраба­тывали не рабы, а свободные люди. Свободными людьми были и пасту­хи. Не существовало в Македонии ничего, подобного собранию на Пниксе. На сборища сходились воины—всадники и пехотинцы, голо­совавшие за то, что им предлагали. Похожее «собрание» под Троей опи­сал Гомер в «Илиаде». И точно так же, как во времена Гомера, местные Ахиллы и Одиссеи — царские дружинники — были на дружеской ноге

с царем царей, македонским Агамемноном. Они вместе охотились, про­водили время в попойках, накачиваясь, как свойственно варварам, не­разбавленным вином.

Царь Филипп ILB середине IV в. македонянами управлял царь с распространенным у них именем Филипп («любящий коней») — Фи­липп II (в дальнейшем Филипп). Подростком, во времена Эпаминон- да, он пребывал в Фивах как заложник и познакомился там с чужды­ми македонянам греческими порядками. Он не посещал философов, не участвовал в их спорах, не учился игре на кифаре и, кажется, даже, в отличие от своих фиванских сверстников, не увлекался гетерами. Юный варвар внимательно наблюдал за деятельностью Эпаминонда, особенно за упражнениями воинов, которыми руководил будущий отец двух знаменитых «дочерей» — Левктры и Мантинеи. *

Возвратившись в Пеллу, с недавнего времени столицу Македонии, и оттеснив своих соперников на царство, Филипп не стал украшать город новыми зданиями и приглашать греческих артистов и художни­ков, очень быстро в Македонии спивавшихся, а направил свою кипу­чую энергию на государственные преобразования, так что можно было подумать: юноша решил за годы своего царствования наверстать то, что должны были осуществить, но не осуществили его предше­ственники за многие столетия.

Преобразования Филиппа. C севера и запада Македония была окружена фракийскими и иллирийскими племенами. В 359 г. в сраже­нии с иллирийцами македонское воинство было разгромлено. Маке­дония лишилась значительной части своих владений и царя и вынуж­дена была платить победителям дань. Поэтому, вступив на престол, Филипп начал с реорганизации войска по греческому образцу. Преж­де всего он создал тяжеловооруженную пехоту (македонскую фалан­гу). Собрав с гор пастухов, людей отважных и сильных, ходивших в одиночку на медведя, он заменил рогатины в их руках на длинные копья — сариссы — и стал терпеливо обучать их носить тяжелые дос­пехи и ходить строем.

Усилена была и македонская конница, в которой служила знать: из вспомогательных отрядов она превратилась в подразделение ма­кедонской армии. Был создан также и особый инженерный отряд, ведавший сооружением мостов и использованием метательных ∏ стенобитных машин. В войске соблюдалась строжайшая дисципли­на. Каралось не только любое нарушение приказа, но и стремление к роскоши.

Был положен конец освященному родоплеменными традициями своеволию полусамостоятельных князьков. Призванные ко двору, они составили придворный штат и были наделены определенными обя­занностями. Так осуществилась централизация государства и была усилена царская власть.

Реформы позволили Филиппу не только восстановить Македо­нию в старых границах, но и приобрести новые территории. Особен­но важным для материального обеспечения завоевательных планов Филиппа оказалось приобретение долин Фракии с ее золотыми и се­ребряными копями, которые Филипп вернул к жизни. Там он постро­ил город· назвав его по своему имени Филиппы.

Здесь осуществлялась чеканка единообразной золотой и серебря­ной монеты, появление которой укрепило авторитет государства и его военную мощь.

Административная, военная и финансовая реформы подготовили захват фракийского морского побережья и полуострова Халкидика, где находились многочисленные греческие полисы, в том числе Am- фиполь (в устье р. Стримон), господствовавший над плодородной до­линой и владевший серебряными рудниками.

Умело маневрируя, Филипп добился поддержки Афин в войне с греческими полисами Халкидики, а затем приступил к осаде Амфи- поля. Амфипольцы заключили союз с афинянами, призвав их на по­мощь, но Филипп овладел городом до прибытия афинского флота (357 г.).

«Священная война». В это же время сложилась благоприятная обстановка для вмешательства Македонии в дела Средней Греции. C 355 г. коалиция греческих государств вела войну с фокидянами, на чьей территории находился общегреческий дельфийский оракул Аполлона. Поводом для этой «Священной войны» послужили наП&' дение фокидского стратега на храм и захват накопленных там за мНО' гие годы несметных богатств, исчислявшихся в сумму не менее десЯ^ тысяч талантов. На эти деньги грабитель нанял наемников и с их ∏⁰'мощью успешно отражал нападения. На защиту храма поднялись Φ^ιr ванцы и фессалийцы. Афиняне и спартанцы, напротив, поддержав фокидян, послав им на помощь свои военные отряды. Тогда фесс^

лийцы обратились за помощью к Филиппу, избрав его своим главно­командующим, что дало македонскому царю желанный повод для проникновения в Среднюю Грецию.

Вступая в битву с фокидянами, Филипп приказал своим воинам надеть лавровые венки, как бы встав под защиту оскорбленного Апол­лона, лишившегося своих сокровищ.

Узнав об исходе сражения, афиняне поспешили занять Фермо­пильское ущелье (353 г.), опасаясь продвижения Филиппа в Среднюю Грецию. Однако предосторожность оказалась излишней. Филипп, на­правив силы против собственных союзников в «Священной войне», напал на Олинф, давший убежище двум его сводным братьям, и раз­рушил этот знаменитый древний город.

Промакедонская и антимакедонская партии в Афинах. Военные успехи Македонии способствовали появлению в Афинах рьяных ее сторонников. Исократ, давно уже подыскивавший главно­командующего общеэллинским войском в войне с Персией, усмотрел его в Филиппе. Но практическими руководителями македонской партии были афинские ораторы Эсхин, Эвбул и Фокион, которые са­ботировали поддержку Афинами подвергшихся нападению Филиппа афинских союзников. C помощью македонского золота они добива­лись выгодных для Филиппа решений народного собрания.

Вождем враждебной Филиппу партии был Демосфен, один из ве­личайших ораторов Греции.

Демосфен одним из первых заметил опасность, грозящую его родине. Он стремился организовать афинский де­мос на защиту свободы и независимос­ти, добиваясь строительства сильного флота, подготовки боеспособного граж­данского ополчения, мобилизации всех противников Македонии. Вокруг Де­мосфена сплотились все, кто сохранял верность демократии, кто помнил о ее великом взлете в годы освободительной войны против Персии. В сво­их политических речах против Филиппа, получивших впоследствии название «филиппики», Демосфен разоблачал его козни, одновремен­но рисуя отвратительный облик пьяницы и тирана и выводя на чис­тую воду подкупленных им афинских политиков.

Демосфен

Главной задачей Демосфена было сплотить греков для противо­стояния Филиппу. Выполняя ее, он проявил себя талантливым дип­ломатом и расчетливым политиком. Он добился союза с давним со­перником Афин Фивами, стоявшими во главе Беотийского союза го­родов. К этому военно-политическому союзу присоединились город Византий и островные полисы Эвбея, Родос, Хиос.

Осада Византия. Встретив столь серьезное сопротивление сво­им планам со стороны афинян, Филипп решил отрезать Афинам путь к Понту, откуда к ним и к их союзникам поступало продоволь­ствие. Византий давно уже из-за выгодного географического поло­жения был яблоком раздора между Афинами и Спартой. После окон­чания Пелопоннесской войны он был захвачен спартанским полко­водцем Павсанием и в течение семи лет находился под властью Спарты. В дальнейшем он попеременно принадлежал то афинянам, то спартанцам.

Византий плотно закрыл свои ворота перед Филиппом (340 г.), и тот приступил к осаде, оказавшейся продолжительной и безуспеш­ной.

Скифский поход. Скифами в то время правил восьмидесяти­летний Атей, ведший, несмотря на свой возраст, активную завоева­тельную политику. Встретив серьезное сопротивление придунайских племен, он через греков города Аполлонии обратился за помощью к Филиппу, обещав ему усыновление и передачу Скифии в качестве на­следства. Филипп немедленно послал к Атею свой отряд, но к тому времени, когда воины прибыли в назначенное место, ситуация изме­нилась: умер вождь противостоявшего Атею племени, и скиф отослал македонян, попросив передать, что в помощи Филиппа не нуждается, так как его народ превосходит македонян храбростью, да и наследник ему не нужен, поскольку здравствует его собственный сын.

В ответном посольстве Филипп пытался добиться хотя бы возме­щения расходов на экспедицию и выплаты жалованья воинам, но не преуспел и в этом. Вновь отправленные послы передали просьбу Фи­

липпа пропустить через скифские земли его войско, поскольку он на­мерен установить в устье Истра статую Геракла. Новый отказ дал по­вод к войне, которым Филипп не преминул воспользоваться.

Сначала события разворачивались для Филиппа благоприятно. Ему удалось разбить превосходящее численностью скифское войско, в плен было захвачено до двадцати тысяч человек (преимущественно женщин и детей) и уведен огромный табун кобылиц для македонских конных заводов (скифские кони славились выносливостью). Но на пути в Македонию на войско Филиппа напало одно из фракийских племен. В результате ускользнула из рук вся скифская добыча, сам же Филипп был тяжело ранен. Еще раньше потерявший в одном из сра­жений глаз, теперь он и охромел, что дало Демосфену обильную пищу для новых насмешек над царем.

Битва при Херонее. Тем временем усилия Демосфена увенча­лись успехом. Ему удалось сплотить антимакедонскую коалицию, в которую, кроме Афин, вошли Фивы, Коринф и некоторые другие по­лисы. Местом сражения была избрана Херонейская долина.

День, которому предстояло решить судьбу Греции (начало сентяб­ря 338 г.), приближался. Силы противников были примерно равными. Обе армии выстроились в боевой порядок еще до восхода солнца. Фи­липп поручил командование левым флангом своему восемнадцати­летнему сыну Александру, дав ему в помощь опытных полководцев. Обе стороны сражались с величайшим мужеством. Заколебалась гроз­ная македонская фаланга, однако афиняне, находившиеся на левом фланге, этим не воспользовались; но, помедлив, они начали пресле­довать македонян, специально заманивших их к подножию холма, чтобы обрушиться с холма с большей силой. Решающую роль в раз­громе фланга, на котором сражался отборный отряд фиванцев, сыг­рал Александр, выказавший не только храбрость, но и воинское мас­терство.

Битва при Херонее продолжалась весь день. Едва дождавшись на­ступления темноты, Филипп с приближенными удалился в царский шатер, чтобы совершить возлияние Дионису, словно бы он, а не Apec сделал его властителем Греции. К полуночи под воздействием винных паров царь, покинув шатер, поспешил на поле боя, расхаживая среди трупов и притопывая в такт ногой, он стал напевать запомнившееся ему начало принятого по инициативе Демосфена решения афинской экклесии: «Демосфен, сын Демосфена, постановил...» Свидетель это­го фарса, один из афинских пленников, обратился к царю со словами: «Царь! Ты играешь роль Терсита, между тем счастливый случай велит тебе исполнить роль Агамемнона».

Немедленно протрезвев, царь обнял афинянина и приказал от­пустить его на свободу. Филипп давно мечтал осуществить нечто по­добное Троянской войне. И изумленная Греция, ожидавшая кары со стороны победителя, увидела другого Филиппа. Немедленно он от­правил в Афины сына с предложением дружбы и союза. Залогом ис­кренности должно было послужить возвращение всех пленных без выкупа и передача тел павших. Послы были направлены и в другие греческие полисы с приглашением собраться в Коринфе для спра­ведливого решения общих дел. На призыв откликнулись все, кроме Спарты. Ее царь, как говорили, ответил Филиппу лаконичным по­сланием: «Если ты почитаешь себя после победы столь великим, из­меряй свою тень».

Коринфский конгресс. Открывая осенью 337 г. совещание представителей полисов, Филипп изложил пятнадцатилетнюю исто­рию своего царствования как подготовку к выполнению благородной миссии освобождения эллинов Малой Азии и отмщения персам за поругание греческих святынь во время походов Дария и Ксеркса. В духе программы, сформулированной Исократом, был провозглашен «всеобщий мир». Запрещались межполисные войны, переделы земель и отмена долгов, а также любое изменение государственного строя. В качестве награды для себя Филипп попросил провозгласить его «геге­моном» эллинов и стратегом-самодержцем контингентов, которые полисы должны были выставить по его требованию для войны с Пер­сией. Просьба Филиппа была удовлетворена. Но в греческих городах продолжались волнения, и лишь страх перед Филиппом препятство­вал возникновению нового антимакедонского союза.

Смерть Филиппа. Осуществить задуманный поход на Восток Филипп не успел. В 336 г. он был заколот на свадьбе дочери. В смерти Филиппа, кроме его молодой супруги Клеопатры и ее родни, были заинтересованы буквально все: греки, ненавидевшие македонского царя как поработителя, персидский царь, знавший о том, что Филипп готовится к войне с ним, северные соседи македонян иллирийцы и фракийцы и, конечно, мстительная Олимпиада, с которой Филипп только что развелся. Сам Александр не любил отца, от которого вос­принял его пороки: безмерное честолюбие, склонность к пьянству и вспыльчивость. На свадьбе отца с Клеопатрой родственник невесты стал призывать гостей молить богов, чтобы у Филиппа и Клеопатры родился законный наследник. Взбешенный этими словами Александр швырнул в обидчика чашу. Филипп же кинулся к сыну с мечом, но споткнулся и упал. Тогда Александр воскликнул: «Смотрите! Этот че­

ловек, собирающийся переправиться из Европы в Азию, не может пройти от ложа к ложу!» После этого конфликта Александр и Олим­пиада покинули царский двор. Мать оказалась у себя на родине в Эпи­ре. Александр укрылся в Иллирии.

Легион. В то самое время, когда Филипп создавал свою грозную фалангу и испытывал ее в сражениях с иллирийцами, фракийцами, скифами и греками, едва оправившийся от галльского разгрома Рим преобразовал свой легион, ставший столь же совершенным орудием для завоевания гегемонии в Италии.

Вместо введенного Сервием Туллием боевого порядка по центу­риям, когда в первом ряду стояли и принимали на себя удар тяжело­вооруженные воины первого класса, а за ними — уступающие по бо­гатству и оснащенности воины второго, третьего и остальных клас­сов, было введено членение тяжеловооруженных воинов на более мел­кие, чем центурии, тактические единицы — манипулы.

В древнейшую эпоху римское войско представляло собой точный слепок гражданской общины. Род выступал под предводительством родоначальника курия — куриона, триба — трибуна. Это было патри­цианское войско. Сервий Туллий создал патрицианско-плебейское войско, и его построение отражало имущественные различия в римс­ком гражданском коллективе. Новый, манипулярный боевой поря­док этих отличий во внимание не принимал, хотя они продолжали существовать. Ведь государство брало на себя расходы по вооруже­нию и могло использовать вооруженных граждан так, как это было выгоднее в военном отношении.

Призываемые на военную службу собирались на Капитолии, где и распределялись по родам войск в зависимости от своего имуществен­ного положения. Беднейшие попадали во флот, более состоятель­ные — в пехоту, самые богатые — в конницу, по триста человек на каждый легион. В отличие от пехоты, при каждом наборе формиро­вавшейся заново, конница представляла собой постоянный корпус. Всадник получал от государства определенную сумму на приобрете­ние боевого коня и нес за него ответственность. Для покупки нового коня средств не давалось. Лица, нерадиво ухаживавшие за своим ко­нем, подвергались штрафу и дисциплинарным взысканиям.

Легион, делившийся на 30 манипул (manipulus — буквально: горсть соломы или сена), как военная структура значительно отли­чался от фаланги. Тяжеловооруженная пехота легиона состояла из трех линий — по возрасту и степени опытности бойцов. Первую ли­нию составляли гастаты (от hasta — копье) в числе 3 000 воинов, вто­рую — принципы (дословно: первые, главные) — 1200 бойцов, тре­

тью — триарии, из самых опытных воинов — 600 человек (30 мани­пул). В составе манипул, но вне линии построения легиона находи­лись велиты (легковооруженные) из самых юных и наименее состоя­тельных граждан. Каждому легиону придавалось 3000 всадников, де­лившихся на 300 турм, по 10 человек каждая.

Каждая манипула состояла из двух центурий во главе с центу­рионами. Центурион, командовавший первой центурией, был так­же командиром всего манипула. Центурии не были тактической единицей — ею являлся только манипул. Манипулярный строй да­вал возможность тактической самостоятельности и маневров, и в этом было его преимущество перед греческой и македонской фа­лангой.

Обычно бой начинали велиты, находившиеся перед фронтом ле­гиона и на флангах, затем они отходили, и в схватку вступали гастаты. Если противник их теснил, они входили в интервалы второй линии легиона, и тогда образовывалась сплошная линия из гастатов и прин­ципов. В случае неудачи принципы вместе с гастатами отступали к триариям, до этого времени остававшимся для неприятеля невиди­мыми: они стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и упершись плечом в щит. Строй, таким образом, смыкался в единую сплошную линию, и это производило на неприятеля сильное впечат­ление: уверенные, что преследуют отступающих, они оказывались ли­цом к лицу с новым, словно выросшим из-под земли строем. Но на практике вступать в бой триариям приходилось редко, лишь при край­ней необходимости (отсюда римская поговорка о критическом поло­жении — «дело дошло до триариев»). В некоторых случаях осуществ­лялось соединение трех манипул — гастатов, триариев и принципов, называемое когортой. Она была уже известна во времена Полибия, давшего наиболее детальное описание римской военной организации эпохи великих войн.

Новым в наступательном вооружении было тяжелое короткое ко­пье — пилум. В вооружение гастатов и принципов входило два пилу- ма. Пилум, согласно описанию Полибия, имел длину 135 см и завер­шался железным острием в форме удлиненной пирамидки. Входя в щит противника, он настолько затруднял его дальнейшие действия, что щит приходилось бросать, открывая себя для удара.

Впоследствии гастаты и принципы в ближнем бою стали исполь­зовать короткое ударное и колющее оружие — меч испанского проис­хождения (гладиус). Скорее всего, его преимущество римляне оцени­ли в битвах с наемниками испанского происхождения в годы Первой Пунической войны. Лезвие гладиуса имело длину до 50 см и затачива­лось с двух сторон.

Оборонительным оружием римской пехоты был продолговатый деревянный щит с набитыми на него металлическими пластинами длиной в 120 и шириной 5 см, закрывавший воина от груди до колен. Этот щит, заимствованный у греков, заменил первоначальный римс­кий щит, обитый кожей, неудобный из-за того, что кожа отсыревала и загнивала от влаги. Грудь гастата и принципа защищалась пекторалью из кожи с прикрепленными к ней металлическими пластинками, го­лова — металлическим остроконечным шлемом высотой до 45 см, принадлежавшим к тому же типу, какой употреблялся кельтами в IV— III вв. Велиты были экипированы круглым щитом (парма) диаметром в 90 см. Главным их оружием был дротик типа пилума, но более ко­роткий и легкий.

Легиону, состоявшему исключительно из римских граждан, при­давался союзнический легион примерно той же численности, делив­шийся на когорты и центурии. Командование этим легионом осуще­ствлялось римским военачальником, назначаемым консулом, сред­ний и низший командный состав состоял из самих союзников.

Общее руководство военной подготовкой легионов принадлежа­ло консулам и осуществлялось при непосредственном участии центу­рионов. Это были тяжелые физические упражнения — бег с оружием, схватки деревянными мечами, упражнения на меткость.

Были выработаны строгие правила передвижения войска на мар­ше. В авангарде находились отборные воины (экстраординарии). Сре­ди них были центурии ремесленников для наведения в случае необхо­димости мостов. За экстраординариями следовало правое крыло со­юзников в сопровождении своего обоза, далее — первый и затем вто­рой римские легионы с их обозами. В арьергарде шло левое крыло союзников. Конница двигалась в тылу или по бокам обозов из вьюч­ных животных. Положение легионов и каждого крыла союзников ме­нялось через день, чтобы все части войска равномерно пользовались возможностью первыми запастись водой и еще не тронутой провизи­ей, добываемой грабительскими набегами. В открытой местности вой­ско двигалось тремя параллельными колоннами гастатов, принципов и триариев. Обычно в день оно проходило до 30 км.

После каждого дневного перехода сооружался лагерь в форме че­тырехугольника, обнесенного рвом и валом, иногда — также палиса­дом. Если это был лагерь для двух соединенных легионов, он имел прямоугольную форму. И в том и в другом случае в центре лагеря на­ходилась площадь, занятая палатками консула (преторием) и квесто­ра. Они охранялись особой стражей, предотвращавшей возможность покушения.

На площадке перед преторием осуществлялось боевое построение воинов. От нее отходили улицы, образованные палатками воинов.

Каждое подразделение занимало строго определенное место. Распоряжения кон­сулов передавались через войсковых три­бунов и центурионов.

Лагерь охранялся манипулами гаста- тов и принципов, турмами всадников по очереди. Вступление в лагерь было воз­можно лишь для тех, кто знал постоянно изменяемый пароль. Лагерь исключал возможность застигнуть войско врасплох и позволял легионам вы­держивать осаду.

Строгий порядок в римской армии не имел себе равных в мно­говековой истории военного дела. Римская дисциплина означала безоговорочное выполнение младшими приказов старших. Малей­шее нарушение каралось жесточайшим образом. Воинов секли роз­гами, пропускали сквозь строй, забивали камнями. Даже грабеж, казалось бы, не совместимый с дисциплиной, был строго регла­ментирован — подразделения грабили, несли охрану и охраняли по очереди. Однако строгий устав не защищал новичков от старослу­жащих, последние зачастую отбирали у них самое ценное и всячес­ки над ними издевались. Впрочем, мужеложство, повторенное трижды, сурово каралось. Наряду с этим для дисциплинированных и отличившихся воинов предусматривались поощрения и награды. После сражения командующий выстраивал войско и, вызывая наи­более отличившихся, публично отмечал заслуги каждого. Ранив­шему врага в дар доставалось копье, убившему и снявшему вражес­кие доспехи — чаша. Золотым «стенным» венком награждался сол­дат, первым поднявшийся на вражескую стену, другими награда­ми — прикрывший соседа в бою или вынесший с поля боя раненого. Эти награды настолько ценились воинами, что после возвращения на родину занимали в жилищах почетное место и пе­редавались по наследству как самое ценное.

Военная организация в таком виде, скорее всего, сложилась в эпо­ху Самнитских войн и постоянно совершенствовалась. Весьма кон­сервативные в сфере политики и религии, в военном деле римляне охотно учились у своих противников, воспринимая все их достиже­ния: помимо упоминавшихся уже пилума и гладиуса это и деление на центурии, взятое у этрусков, и их же изобретение — применявшаяся римлянами сигнальная труба. К чисто римским важнейшим нововве­дениям, у других народов отсутствовавшим, относится организация лагерной стоянки, выработанная в ходе войн с италийскими племе- нами, и система расположения войск на марше. Находясь в постояН'

ном изменении вместе с обществом, римская армия все же до конца существования римской державы в общем сохраняла свою первона­чальную структуру.

И легион, и фаланга в военном отношении — это тяжеловоору­женная пехота, двигавшаяся строем. Но фаланга была крайне непо­воротлива: если неприятелю удавалось нарушить спаянность строя, восстановить его было невозможно. Легион же был подвижен: рас­члененный на манипулы, он мог разомкнуться и сомкнуться. Слабая маневренность македонской фаланги компенсировалась действием на флангах сильной и хорошо обученной конницы, одной из лучших в средиземноморском мире. У римлян, напротив, конница была самой слабой частью войска. Однако, совершенствуя фалангу, Филипп не думал, что ей придется когда-нибудь столкнуться с римским легио­ном: фаланга была рассчитана на иные условия применения и на иных противников.

Возвышение Македонии совпало по времени с выходом Рима за пределы Лация и началом завоевания римлянами Италии. Царство Македония и полис Рим имели мало общего в своем устройстве, были несопоставимы по численности населения и по ресурсам. Но именно эти два государства впоследствии станут главными соперниками в Во­сточном Средиземноморье.

Взятие Вей. Потенциальными противниками Рима в его стрем­лении к гегемонии были, как и противниками Македонии, полисы и племена. Полисы Этрурии в это время переживали не менее жесто­кий экономический и социальный кризис, чем тот, который охватил полисы Греции. Один из этих полисов, Вейи, находился всего лишь в 17 км к северу от Рима, на правом берегу Тибра. Соперничество Рима и Вей, длившееся на протяжении нескольких столетий, завершилось уничтожением этого города в результате десятилетней войны. Героем ее был Марк Фурий Камилл, диктатор 396 г., взявший Вейи с помо­щью подкопа и отдавший город на разграбление войску и всему рим­скому населению.

Захват Вей, занимавших ключевое положение, мог бы привести к овладению всем этрусским двенадцатиградьем, если бы не неожидан­ное появление в Этрурии вторгшихся из-за Альп галлов. После захва­та этрусского города Клузия, родины царя Порсенны, галлы двину­лись по Соляной дороге мимо развалин Вей к Риму. В битве у речки Аллия римское войско было разгромлено, и галлы беспрепятственно вступили в город (в 390 или, по греческим источникам, в 386 г.). Со­противление оказала лишь горстка храбрецов, укрывшихся на Капи­толийском холме. Они вынуждены были заплатить галлам за согласие

уйти из Рима золотом. Позднее римские историки не могли смирить­ся с таким позором и создали басню о возвращении этого золота и разгроме галлов Камилл ом.

Начало Самнитских войн. Полисы Кампании в IV в. страдали от набегов горных племен самнитов, и это обстоятельство оказалось для планов Рима столь же выгодным, как конфликт между фокидяна- ми и другими греческими полисами для Филиппа. Однако в отличие от раздираемых противоречиями греческих полисов самниты были сильным сплоченным противником, и покорение их потребовало не­вероятных усилий, нередко сопровождаясь неудачами, ставившими Рим на край пропасти.

Самниты в середине IV в. занимали центральную часть Южной Италии, смыкаясь на юге с племенем луканов. Апеннины здесь были не такими высокими, как в Этрурии, и многочисленные равнины, орошаемые ручьями и речками, позволяли их обитателям с успехом разводить скот. Эти горные племена по языку были родственны саби­нянам, близким соседям Рима, давшим римлянам Нуму Помпилия и других царей.

Обычаи самнитов и римлян были сходны: и те и другие, напри­мер, почитали бога войны и растительности Марса. Когда население в самнитских общинах увеличивалось и становилось трудно его про­кормить, совет старейшин объявлял «священную весну» («ver sacrum»), по своему смыслу напоминавшую выведение греками коло­ний, но в архаической, варварской форме. Весь молодняк скота и но­ворожденные младенцы посвящались богу войны и весны Марсу. Овец, телят и козлят убивали, дети же по достижении совершенноле­тия изгонялись из общины без права возвращения. Теперь им самим предстояло искать себе пропитание. Согласно легендам, дорогу к но­вым местам обитания подросткам показывали зверь и птица бога Марса — волк и дятел. Самниты называли этих изгоев мамертинцами (от самнитского Мамерс, т.е. Марс). Они занимались грабежами или становились наемниками.

Самнитские племена и некоторые города Самниума объединились в союз. Численность его населения намного превосходила числен­ность римлян с их союзниками, но у них не было такого центра, как Рим, — хорошо укрепленного и обладавшего материальными ресур­сами.

Поводом к Первой Самнитской войне (343—341) послужило обра­щение к Риму с просьбой о помощи жителей этрусско-самнитского города Капуи, страдавшего от набегов самнитов-горцев. Сенаторы по­нимали, что оказание помощи повлечет за собой войну, и все же ре­шились на этот шаг, хотя Рим и Самнитский союз были связаны дого­

вором о ненападении. Была придумана уловка: капуанцев приняли в число римских граждан и, когда горцы совершили очередной набег на Капую, их обвинили в нарушении договора — нападении на римских граждан. Виновниками войны, таким образом, становились самниты. Из Рима выступило четыре легиона во главе с обоими консулами. По­беда над самнитами была, однако, омрачена: восстали латиняне, по­требовав предоставления им одной должности консула и половины мест в сенате.

Так Первая Самнитская война переросла в Латинскую войну (340— 338), в которой союзниками латинов стали самниты Кампании. В 340 г. вновь в Кампанию вошли римские легионы во главе с консулами Манлием Торкватом и Публием Децием Мусом. Поскольку римляне и латины говорили на одном языке и, сражаясь прежде против общего неприятеля, близко знали друг друга, римлянам было запрещено под страхом смерти общение с латинами. Этот запрет невольно нарушил сын консула Манлия Торквата. Во время разведки, забыв о приказе, он вступил в бой с предводителем латинов и убил его. Гордый одер­жанной победой, юноша явился в лагерь, надеясь на одобрение отца, но был приговорен им к смерти и казнен, несмотря на ужас и мольбы всего воинства. Он был принесен в жертву безжалостному римскому божеству, имя которому — Дисциплина.

В рассказ о первом в этой войне сражении римлян с их братьями- латинами вплетена легенда, будто в одну и ту же ночь обоим консулам во сне явился величественный муж, объявивший, что вождь одной из воюющих сторон и войско другой стороны должны отдать себя в жер­тву богам преисподней, и в этом случае будет одержана победа. Утром

Воины-самниты

консулы повели легионы к подножию горы Везувий, где стояли леги­оны латинов. В ходе сражения на левом фланге римские гастаты ста­ли отступать. Тогда Деций Мус обратился к сопровождавшему рим­лян понтифику с просьбой подсказать, как принести себя в жертву. Получив полную инструкцию, он выполнил все в точности: облекся в парадную тогу, накрыл ее краем голову, под тогой коснулся пальцами подбородка, наступил обеими ногами на свое копье и произнес: «О, Янус, Юпитер, Марс-родитель, Квирин, Беллона, Лары, божества пришлые и тутошние, в чьих дланях мы и враги наши, также боги преисподней, вас я заклинаю, прошу, умоляю, даруйте римскому на­роду квиритов одоление и победу, а врагов римского народа квиритов поразите ужасом, страхом и смертью».

После этого Деций Мус ринулся в гущу врагов, внеся в их ряды смятение. Он искал смерти и нашел ее. Римляне одержали победу. Вскоре после этого с латинами был заключен мир на тяжелых для побежденных условиях: у многих общин была отнята часть земель и на нее посажены римские плебеи.

Таким образом, к 30-м гг. IV в., когда греческие полисы стали не­полноправными союзниками македонских царей, такими же непол­ноправными союзниками Рима оказались города Лация и греческие и этрусско-самнитские полисы Кампании. Одновременно с созданием могущественной Македонской державы также и Рим превратился в крупнейшее государство Италии.

Дядя Александра Македонского. И именно в это время рим­ляне, понятия не имевшие о том, что творится на Балканах, впервые услышали о Македонии. Весть о ней принес близкий родственник Александра Македонского и его тезка, брат его матери Олимпиады. В 342 г. Филипп поставил его во главе эпирского племени молоссов, и он избрал такой же способ вмешательства в дела Южной Италии, что и римляне, — пришел на помощь греческому полису Таренту, страдавшему от нападений местных варваров — луканов. В 331 г. (год решающего сражения своего племянника с Персией при Гавгаме- лах) он высадился с отрядом молоссов в Таренте. Увидев, что «по­мощник» опаснее неприятелей, тарентцы выпроводили его из свое­го города, и он направился в другую греческую колонию на Тиррен­ском побережье Италии — Посидонию (Пестум), начав войну с лу- канами и самнитами. Неожиданное появление противника самнитов было римлянам на руку, и они заключили с дядей Александра Маке­донского союз. Вот тогда-то они и узнали о нем впервые. Впрочем, расчеты римлян на то, что родственник великого полководца нане­сет удар по их недругам, не оправдались: во время похода на самни­тов Александр Молосский погиб (330 г.). Очевидно, от участников

этой экспедиции Александр Македонский узнал о ситуации в Ита­лии и замыслил, после завоевания Востока, поход на Запад, против Рима и Карфагена.

Неаполь взывает о помощи. Повод к новому столкновению Рима с самнитами дал Неаполь. К 30-м гг. III в. это был процветаю­щий полис, славящийся по всей Италии своим великолепным вином, благоуханным розовым маслом, зловонной серой, золотистой айвой и каштанами. Здесь продолжали говорить на греческом, верить в гре­ческих богов и устраивать каждые четыре года знаменитые музыкаль­ные состязания, хотя потомки первых основателей греческой коло­нии, Парфенопеи, давно уже смешались с кампанцами и самнитами. Варвары стали греками, изменив на греческий лад свои имена. Впро­чем, неаполитанский полис удивительным образом совмещал два го­рода, отделенных друг от друга территориально: Палеополь (Старый город) и Неаполь (Новый город). И когда в Палеополь проник при посредничестве самнитского города Нолы отряд самнитских горцев, жители Нового города призвали на помощь римлян.

В 324 г. из Рима выходит армия во главе с назначенным по этому случаю диктатором и занимает пространство между Старым и Новым городами. Палеополь был сильно укреплен, и военные действия затяну­лись. Тогда, исходя из исключительности ситуации, римский сенат впер­вые в своей истории продлил должностному лицу полномочия. Жителям Палеополя удалось освободиться от засевших в его стенах самнитов, что было расценено в Риме как выдающаяся победа: полководец получил триумф за победу над Палеополем и самнитами. Тогда же с Неаполем был заключен союз. Римляне укрепились в одном из самых значитель­ных и важных в стратегическом отношении городов Кампании.

Кавдинская катастрофа. Расценив это вмешательство как на­рушение договора, самниты объявили римлянам войну. Вызов был принят, и весной 323 г. против Самниума выступили римские легио­ны во главе с обоими консулами. Военачальником самнитов был Гай Понтий, уже проявивший себя в сражениях с римлянами и пользо­вавшийся особой популярностью, поскольку его отец считался чело­веком ученым, так как прошел обучение у философа-пифагорейца и даже беседовал с «царем философов Платоном». Понтий решил зама­нить римлян в ловушку. Он укрыл свое войско в лесах над Кавдинс- ким ущельем и приказал дюжине своих воинов под видом пастухов пасти скот на некотором расстоянии друг от друга. Римские воины, посланные в разведку, наткнувшись на первых пастухов, привели их в лагерь, чтобы допросить, где находится внезапно скрывшееся из виду самнитское войско. Пастухи сказали, что самнитские легионы отпра­

вились в Апулию осаждать город Луцерию. Консулы им не поверили и послали за новыми «языками». И кого бы ни приводили, все в один голос утверждали то же, что и первые пастухи. Тогда консулы повели легионы к Луцерии.

Туда можно было пройти берегом Адриатического моря, кружной, но безопасной дорогой, и напрямик, через горы, по узкому и извили- стому Кавдинскому ущелью. Избрав второй путь, римляне втянулись в ущелье и довольно долго по нему шли, пока не наткнулись на пере­гораживавший ущелье завал из свежесрубленных деревьев и камней. Тогда же были замечены над ущельем и неприятельские отряды. По­сланная консулами разведка доложила, что точно такой же завал по­явился у входа в ущелье.

Консулы созвали своих легатов и трибунов в надежде найти какое- либо решение. Но его не было. Оставалось ждать, когда кончится прови­зия, и погибать от голода. Но и самниты находились в столь же затрудни­тельном положении, не зная, как воспользоваться редкой удачей: пере­бить римлян или отпустить, добившись выгодного для себя мира. После долгих споров они приняли второе решение, навязав консулам мир; но, отпуская римлян, приказали им нагишом проползти под ярмом — двумя воткнутыми в землю копьями, поддерживавшими третье. Это было по­добие импровизированной триумфальной арки, через которую впослед­ствии римляне проводили своих пленников. Возможно, эта магическая церемония преследовала цель не унизить римлян, как это впоследствии истолковывали римские историки, а очистить территорию и народ от вредоносных сил, которые таились в чужеземцах (у самих римлян был сходный обряд очищения, называвшийся «люстрацией»).

А если бы Александр в тот год не умер? Кавдинская катаст­рофа не имела для Рима последствий, подобных предшествующему поражению при речке Аллии. Горцы не воспользовались разгромом противника и не вступили в Рим, как это сделали за шестьдесят лет до них галлы.

Заканчивая свой рассказ о капитуляции римлян, римский исто­рик Тит Ливий, труд которого является главным источником для изу­чения раннеримской истории, поставил вопрос: «А если бы Александр Македонский не умер?» Постановка этого вопроса связана с тем, что битва при Кавдинском ущелье произошла в год смерти Александра, намечавшего поход в Италию.

Разумеется, ученые-историки такими вопросами не задаются и H^a них не отвечают. И если мы его привели, то лишь для того, чтобы под­крепить принятое нами параллельное изложение судеб Македонии V Рима, необходимость которого ощущали уже древние. Что касается Ливия, то у него этот вопрос появляется еще и затем, чтобы в своем

труде возвеличить Рим. Он был уверен, что даже и после Кавдинской катастрофы Александру Македонскому все равно не удалось бы одо­леть римлян и римляне, разгромленные горцами, нанесли бы пораже­ние великому полководцу. Такова была сила римского патриотизма во время написания Ливием его труда, в годы расцвета Римской империи при Августе. Это же чувство патриотизма не позволило Ливию и дру­гим римским историкам спокойно снести позор Кавдинской катастро­фы: они выдумали, будто бы на следующий же год римляне загнали самнитов в такую же ловушку и тоже заставили проползти под ярмом.

[=1 Источники. Бурное время возвышения Македонии и покорения ею ILmГреции наиболее ярко отражено в речах современников и противни­ков — Демосфена, до последнего дня жизни боровшегося против Филиппа, его главного противника Эсхина, польстившегося на македонское золото и горячо поддерживавшего завоевателей, и Исократа, видевшего в Филиппе вплоть до трагического финала при Херонее объединителя и спасителя Гре­ции. Кроме современников свидетельства об этой эпохе сохранил Плутарх в биографиях Александра и особенно Демосфена.

К тому, что известно из литературной традиции, археология добавила великолепный памятник — открытую в древней столице македонских царей Эгах гробницу Филиппа. Пятнадцать лет посвятил поискам Эг греческий ар­хеолог М. Андроникос, искавший ее, вопреки всеобщему убеждению, близ деревушки Вергинии в 70 км от Салоник. И осенью 1977 г. его труд увенчался успехом. Внутри обширного (100 метров в диаметре) холма, который и сам Андроникос поначалу принял за естественный, потрясенным археологам от­крылся вход в гробницу. Над двумя дорическими колоннами на фреске дли­ной в пять с половиной метров разворачивалась панорама охоты на оленя, кабана и льва. Охота была любимым занятием Филиппа, и лицо одного из всадников поражало сходством с изображениями создателя македонской дер­жавы на золотых монетах.

Гробница оказалась неразграбленной. Обилие драгоценной утвари и тон­чайшей работы украшений, которыми была буквально завалена погребаль­ная камера, дополнялось саркофагом. Из него извлекли золотую урну весом 8,5 кг с изображением на крышке многолучевой звезды, символа македонс­ких царей. Завернутые в золототканое покрывало полуобгоревшие кости при­надлежали женщине. Ожерелья, золотые цепочки и великолепная диадема с отчеканенными на ней летящими пчелами не оставляли сомнений в принад­лежности женщины к царскому дому. Обследование останков показало, что она умерла в возрасте от 23 до 27 лет.

Вестибюль с этим захоронением был отделен от главного зала широкими мраморными дверями на медных петлях. Когда их открыли, взгляду предстал саркофаг на львиных лапах, прислоненный к стене, а в противоположном углу среди поражавших роскошью сосудов, треножников и прочей погре­бальной утвари особым великолепием выделялись боевое оружие и доспехи: золотые наконечники истлевших копий, золотой колчан, заботливо заправ­ленный стрелами, меч в драгоценных ножнах с навершием из слоновой кос-

350

Намного беднее дошедшие до нас источники, освещающие современ­ные завоеванию Греции события на Апеннинском полуострове. История писавшего в IV в. до н. э. Тимея из южноиталийского города Тавромении, которому были близки развернувшиеся к северу от его родины события, до нас не дошла, историки же Балканской Греции начали проявлять к Риму интерес значительно позднее — лишь тогда, когда греки стали жертвой аг­рессии этого ранее им неведомого города. Самым ранним из сохранивших­ся до нашего времени трудов, освещавших завоевания Рима в Италии, стал труд Тита Ливия, жившего три столетия спустя после событий, излагавших­ся им по трудам анналистов, также отстоявших от времени войн с самнита­ми, этрусками, галлами и греками на столетие. Рассказ Тита Ливия, хотя и менее мифологизированный, чем его рассказ о царском периоде, содержит достаточное количество легендарных деталей, вызванных к жизни патрио­тизмом римских историков, не желавших признавать поражений римских легионов. Наряду с Титом Ливием история завоевания Италии вошла в «Римскую историю» Аппиана, правда, Италийская, Кельтская, Самнитс­кая, Сицилийская и островные ее книги дошли лишь в выдержках более поздних авторов. События галльского нашествия изложены в Плутарховой биографии Камилла, Самнитской войны — в биографии Попликолы, вой­ны с Пирром — в биографии Пирра.

В нашем распоряжении помимо фактического материала, связанного с римскими завоеваниями, имеются подробные описания структуры римского легиона, устройства лагеря и установленных в нем порядков, места дисцип­лины в римском войске и других связанных с военной организацией Рима вопросов. Наиболее близкий ко времени первых римских завоеваний автор — Полибий, посвятивший всю VI книгу своей «Всеобщей истории» политичес­кой и военной организации Рима. Поскольку многие из военных принципов оставались неизменными на протяжении веков, современные историки ис­пользуют в изложении связанных с римской армией вопросов также и более поздние труды Вегеция и Фронтина, посвященные римскому военному делу.