Глава 17 ГРЕЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА В ЭПОХУ КРИЗИСА

Культура не относится к числу простых и понятных явлений общественной жизни. Это сложный социально-психологический комплекс, зависящий как от экономики с ее спокойным или не­ровным, пульсирующим развитием, так и от социальной напря­женности.

Кадмейская победа. У древних греков бытовало выражение: «кадмейская победа», то есть победа, которая на самом деле — пора­жение (сравн. римск. «Пиррова победа»). Такую победу одержала вос­становленная афинская демократия, приговорив к смерти своего ве­ликого критика философа Сократа. Суд над Сократом — это не пер­

вый процесс, в ходе которого массовое сознание взяло верх над гснц. альным одиночкой: вспомним суды над Анаксагором и Фидием. H₀ только суд над Сократом можно назвать в полной мере «кадмейской победой», поскольку афинские граждане, осудившие Сократа ц_а смерть, стали свидетелями посмертного триумфа идей философа — _в лице его учеников и учеников учеников. И этот триумф оказался столь блистательным, что плодами его и уроками человечество пользуется до сих пор.

Платон. Возмездием стали два философских учения, основатели которых — ученики Сократа Платон и Антисфен — с разных пози, ций, справа и слева, обрушились на режим, погубивший учителя.

Самый прославленный из учеников Сократа — Платон (420— 347) — по рождению принадлежал к высшей аттической аристократ тии. По отцовской линии его предком был последний из афинских царей Кодр, по материнской — поэт и законодатель Солон, выходец из рода Алкмеонидов, давшего также Писистрата, Клисфена, ∏_e. рикла. Молодой аристократ, как и его сверстники, посвящал свой досуг гимнастике, был прекрасным наездником.

Встреча с Сократом в 407 г. перевернула жизнь юноши, которому едва исполнилось двадцать лет. В ночь перед встречей Платону при­снился лебедь. И когда он вступил в беседу с Сократом, то подумал: «Вот мой лебедь!» Простолюдин Сократ, лысый, со вздернутым но­сом, в плаще, которому не позавидовал бы и раб, — и лебедь!

Удивившись Сократу как явлению необыкновенному, Платон ос­тался его почитателем на всю жизнь и сделал собеседником в своих философских трудах.

После гибели Сократа Платон стал мысленно создавать государ­ство, достойное его учителя, и отвечать на вопросы, которые тот задал своим ученикам и всему человечеству.

В основе платонизма лежит понятие «идея» (это греческое слово родственно русским словам «видеть», «вид»). Это — «видимое», ноне только зрением, но и разумом, «сущность». В самом понятии «идея» не заложена противоположность «материи» — ведь и материалист Де­мокрит называл свои невидимые атомы «идеями»; но для Платона «идея» — частичка единственно реально существующего где-то над землей (но не бесконечно далеко) мира, грубое подобие которого открытый взгляду мир вещей.

Если, допустим, плотник принимается за создание стола, то он уже в какой-то мере обладает его идеей, которая первична, ибо без этой идеи ему бы не удалось сколотить стол. Но откуда у плотник

эта идея, если он и в мыслях не подни­мался на небо? Отвечая на этот вопрос, Платон исходит из принадлежности бессмертной души человека к миру идей, а смертного тела — к миру вещей. Душа человека до того, как войти в (тело) будущего плотника, побывала в небесных сферах и сохранила смутное воспоминание («припоминание») о сто­ле и вообще обо всем том, что составля­ет мир идей. Углубляя понятие «идеи», Платон рассматривает ее как изначаль­ную модель, имеющую свое собствен­ное реальное содержание.

Таково в самых общих чертах учение Платона об объективно, независимо от человека существующем мире идей, на­званное историками философии объек­тивным идеализмом.

Свою философию Платон излагал в форме диалогов. Эти диало­ги — как бы продолжение тех бесед, которые вел на улицах Афин Сократ. Они насыщены драматическими сценами, а также мифами, переосмысленными Платоном или им сочиненными, наподобие рассмотренного выше мифа об Атлантиде. Отношение Платона к мифам отражает его отношение к факту и истине — важнейшим ка­тегориям любой науки. Согласно Платону, философия из мелких и порой приземленных фактов должна лепить высокую великую прав­ду, преобразовывать факты, а не рабски их воспроизводить. В этом смысле творения Платона, неразрывно связанные с его временем, соотносятся с реальностью в той же мере, в какой кентавр с живот­ным миром.

Платон был не только философом, но и величайшим мастером слова. Излагая свое учение в непринужденной форме бесед, он в качестве темы каждого из своих диалогов избирал какое-либо нрав­ственное понятие (такие как мужество, скромность, удовольствие, благочестие), общественный институт (государство) или обобщаю­щее понятие (мироздание, знание). По ходу обсуждения возникает искусственно созданный, но тем не менее близкий к реальности фон (окружающая природа или дом, в котором разворачивается действие), очерчивающий образы и характеры собеседников. Это реально суще­ствовавшие софисты Горгий, Протагор, Тимей, или некий обобщен­ный образ (как «чужеземец» в диалоге «Софист»), но прежде всего — Сократ, в уста которого вкладываются чувства и мысли самого Плато­

на. Новичок в философии, начавший с чтения Канта, Гегеля или Юма, может воскликнуть, ознакомившись с диалогами Платона: «Какая же это философия!» И действительно: никаких отвлеченных понятий и рассуждений по их поводу, никакой логической последовательности. Но кроме сухой математической логики существует логика художе­ственная, воздействующая на чувства, возбуждающая воображение. Мастером именно такой логики и был Платон.

По образцу пифагорейского братства, с которым он познакомил­ся в Южной Италии, Платон в 388 г.

Платон прожил долгую жизнь и умер за девять лет до битвы при Херонее, похоронившей греческую свободу. Детище Платона — его Академия пережила своего создателя почти на тысячелетие и была распущена только в 529 г. императором Юстинианом.

Киники. Преданнейший из учеников Сократа, Антисфен (ок. 450— ок. 360), один из тех, кто присутствовал при его кончине, был ближе к учителю, чем Платон, — и по происхождению, и по духу. Сын афинского гражданина и фракийской рабыни, он нередко выслуши­вал насмешки чистокровных афинян. Им он отвечал: «Матерь богов тоже была фригиянкой». Сократ же, наблюдавший в юности, сколь отважен был Антисфен в бою, заметил: «От чистокровных афинян никогда бы не родился столь доблестный муж».

Сразу после гибели Сократа Антисфен начал вести свои беседы в гимнасии на холме Киносарг (доел, «зоркий пес») и стал именовать себя «истинным псом». Отсюда и название одной из сократических философских школ древности — кинизм. Главные ценности жизни, согласно учению Антисфена, — труд, добродетель, безвестность. Не законами полиса должен руководствоваться мудрец, а законами доб­родетели, которая проявляется в поступках и не нуждается ни в оби­

лии слов, ни в славе.

Впрочем, учеников у Антисфена было немного. Среди них наибо­лее известен Диоген из Синопы (ок. 400 — ок.325). Уже Антисфен по­смеивался над спесью Платона и его аристократической страстью к коням. Диоген пошел дальше: считая все, чем занимался Платон, пу­стым времяпрепровождением, он всячески над ним издевался. Изде­вался он и над верой в богов, требовал упразднения брака, существу­ющей системы воспитания — словом, всего, что создано обществом. Не находя приверженцев, Диоген ходил днем с факелом, восклицая: «Ищу человека!»

О вызывающем поведении Диогена ходило множество рассказов. Никого не интересовало, что в них правда, а что выдумки. Рассказы­вали, будто Александр, собираясь в поход, наклонился над бочкой, в которой жил Диоген, и обещал исполнить любую просьбу чудака. «Не заслоняй солнца», — отозвался философ. Если это выдумка, то очень меткая, характеризующая антиподов эпохи. Видимо, поэтому счита­ли, что Диоген умер в Коринфе в том же году и в тот же день, что и Александр в Вавилоне.

Аристотель. В 367 г., когда глава Академии Платон находился с Сиракузах в надежде создать задуманное им государство, в Афинах появился юноша неприметной наружности, с деревенским румянцем на щеках. Ему показали, где находится Академия. Вскоре все узнали, что новичок родом из городка Стагира, находящегося неподалеку от македонской столицы, и что отец его врач, пользующий среди прочих македонского царя Аминту.

Аристотель

Аристотель начнет странствия в поисках собственных учеников (одним из них бу­дет Александр Македонский), а затем вернется в Афины и под горой Ликабетг, в гимнасии, расположенном в садах Аполлона Ликейского, создаст в 335 г. свою собственную школу — «Ликей» ( в унаследованном нами латинском произ­ношении — лицей).

Через год после этого Александр по­кинет Грецию и начнет завоевание мира, а его учитель приступит к последова­тельному объяснению природы и всего живого. И если Александр оставит за со­бою опустошенные страны, разрушен­ные города, горы трупов, пепел и кровь, то следами деятельности Аристотеля окажутся освоенные им и его вовлеченными в гигантский труд учениками целые отрасли знания — логика, физика, биология, риторика, поэтика, политика, история, психология. И так же, как города состоят из районов и кварталов, в сочинениях Аристотеля каждая из наук делится на части. Так, «поли­су» Биология посвящены трактаты «История животных», «О движе­нии животных», а «полис» Политика состоит из трактата «Политика» и 158 описаний политического устройства конкретных государств («Политий»).Такова империя Аристотеля, при создании которой не было пролито ни капли крови, его поистине вечная империя. Перед ней верноподданнически склонилось само Время.

Держава Александра рассыпалась, едва успев родиться, и его «уче­ники» вступили в кровавую борьбу за власть. Держава Аристотеля пос­ле его изгнания из Афин и кончины (на следующий год после смерти Александра) сразу же начала расти и крепнуть. Ученики Аристотеля не растаскивали его наследие, а, напротив, стали его собирать и ум­ножать. И к тому времени, когда римляне, разгромив преемников Александра, создали свою великую империю, невидимая держава Аристотеля была прочнее, чем в год его смерти.

В 88 г. до н. э. население Афин, где Аристотель создал Ликей и большинство своих трудов, восстало против ненавистных римлян. Ок­руженный римским войском город ожидала судьба других непокор­ных городов — разрушение, а его жителей — рабство. Но римский полководец Сулла остановил опьяненных победой солдат. Он заявил потрясенным афинянам: «Я щажу живых ради мертвых». Так Афины были спасены не храбростью своих защитников, а гением своих муд­рецов и поэтов. Главным трофеем Суллы стали сочинения Аристоте-

ля — сотни свитков, уже изъеденных червями и покрытых плесенью. В Италии они нашли своих ценителей и почитателей.

И не в одной Италии. В Египте, завоеванном Александром, Арис­тотеля знали не только в городах, населенных греками, но и в дерев­нях с чисто египетским населением. Есть что-то символичное в том, что в одной из таких деревень на краю пустыни в конце XIX в. нашли папирус с сочинением Аристотеля «Афинская политик», но до сих пор не могут отыскать место, где был воздвигнут мавзолей Александра. Древняя земля Египта сохранила память о просветителе, а не о завое­вателе.

Необыкновенно прочной была память об Аристотеле и в других странах Востока, завоеванных фалангами Александра. Образ Алексан­дра исказился почти до неузнаваемости, превратившись в какого-то сказочного демона — Искандера двурогого. Аристотель же оставался в памяти людей Востока, ибо вел там сражение нетленным оружием сло­ва. Сочинения Аристотеля переписывались и изучались, и даже после арабского завоевания и распространения ислама авторитет Аристотеля был так же велик, как и в первые годы после его смерти.

Отношения Платона и Аристотеля выходят за рамки отношений учителя и ученика и в то же время ими определяются. Аристотель не­мыслим без Платона. Только на почве универсальной системы объек­тивного идеализма могла вырасти грандиозная научная философия, обращенная ко всем формам бытия. Аристотель — вечный ученик Платона и его вечный оппонент.

Искусство убеждать и услаждать. За два года до того, как в роще Академа поселились философы, в самих Афинах была открыта авторитетнейшая из платных школ, обучавших искусству убеждать и услаждать. Ее основатель Исократ был уверен, что риторика превосхо­дит философию в возможностях воспитания всесторонне образован­ного человека, а следовательно, и в общественной полезности. Разра­ботанная им программа обучения включала не только правила рито­рического искусства, выработанного в середине предшествовавшего столетия софистами Великой Греции, но также смежные дисципли­ны — философию, право, поэзию, музыку, филологию, психологию. Преподавание велось в форме диспутов в течение трех-четырех лет и обходилось ученику в тысячу драхм. Сам Исократ воздерживался от публичных выступлений вследствие природной застенчивости и сла­бого голоса, но был прекрасным педагогом и знал толк в ораторском искусстве. Написанные им речи (сохранились 21 его речь и 9 подра­жаний им) — это настоящие шедевры, в которых не только выверена каждая мысль, но и подсчитан каждый слог, устранено все, что может показаться неблагозвучным или лишним. Самым совершенным его

произведением считается «Панегирик», изданный к Олимпийским иг­рам 480 года, — восхваление Афин и призыв к объединению в войне против персидского царя под афинской гегемонией. Логическая стройность органично соединена в ней с образностью и плавностью звучания, что дало древним повод считать Исократа основателем сти­ля греческой прозы.

Исократ был человеком столетия. И не только потому, что его жизнь захватила почти целый календарный век (436—338). Его речи не только важный источник по экономике, политике, праву, социаль­ной психологии IV в., но и сам он — трагическая фигура столетия, завершившегося гибелью эллинской свободы. После битвы при Xe- ронее Исократ отказался от пищи и умер через несколько дней.

Так же, как в Платоновой Академии антиподом Платона стал Ари­стотель, из ораторской школы Исократа вышел его антипод — Демос­фен (384—322), правда, не являвшийся непосредственно его учени­ком, но учившийся ораторскому искусству по произведениям Исок­рата. Занявшись красноречием случайно, Демосфен преодолел при­родный недостаток — шепелявость — и добился того, что ему внимали толпы людей — кто с восторгом, кто с ужасом. В отличие от Исократа, терпеливо подсчитывавшего слова, он был воспламенен гражданским негодованием, обращенным к македонскому завоевателю Филиппу, в котором Исократ видел спасителя Эллады. Один из античных авторов сравнивал речи Исократа с ухоженными телами атлетов, а речи Де­мосфена — с воинами в доспехах, потрясающими грозным оружием.

Помимо речей совещательных, звучащих в совете и народном собрании, и торжественных, услаждавших слух любителей слова, ве­лика была потребность в судебном красноречии. Особенно возрас­тает она после Пелопоннесской войны: установленная спартанцами в городах Афинского союза и самих Афинах олигархия в большин­стве полисов вскоре была свергнута, и начались бесконечные судеб­ные процессы, связанные с имущественными и политическими пре­тензиями. Однако в демократических полисах, о порядках в которых мы знаем преимущественно на материале Афин, не допускалось вы­ступление профессионалов. Считалось, что свою правоту каждый должен доказывать сам — только за ребенка и женщину мог высту­пить кто-то другой. И граждане, не сведущие в тонкостях судебного дела, неофициально обращались за помощью к опытным ораторам, чтобы те составили нужную речь и разучили ее вместе с ними так. чтобы у судей сложилось впечатление, будто говорящий произносит собственные слова, к тому же без подготовки и не будучи искушен в риторическом искусстве: ведь оно было обязано заложившим его ос­новы софистам недоброй славой искусства обмана, умения доби­ваться правдоподобия, уходя от установления правды.

И Исократ, и Демосфен, прежде чем погрузились в политику, на­чинали в качестве таких «составителей речей» для сограждан. Исок­рат, считавший это занятие не слишком почтенным и с осуждением о нем отзывавшийся, никогда не вспоминал об этом этапе своей био­графии. Демосфен, тоже не считавший составление речей для других своим призванием, напротив, не стыдился этой деятельности, позво­лившей ему довольно быстро поправить материальное положение, расстроенное алчными опекунами после смерти отца. Но подлинного искусства в составлении судебных речей достиг Лисий, виртуоз судеб­ной риторики. Его речи — важнейший источник нашего знания по афинскому праву, по общественной и частной жизни афинян.

Лисий (ок. 443—380) не был афинским гражданином, несмотря на то, что родился и прожил в Афинах большую часть жизни, а его отец, хотя и был метеком, общался с виднейшими из афинских политиков, включая Перикла. После смерти отца, в пятнадцатилетием возрасте, Лисий вместе со старшим братом уезжает в афинскую колонию Юж­ной Италии Фурии, где, как и многие другие состоятельные юноши, получает ораторскую подготовку. Он и не помышлял, что риторика станет его профессией. Когда в результате неудачной афинской экс­педиции в западных колониях Греции начали устанавливаться оли­гархические режимы и в Фуриях была свергнута демократия (423 г.), братья вынуждены были покинуть Южную Италию и вернулись в Афины. Но и в Афинах Лисий пострадал от олигархии, захватившей власть после окончания Пелопоннесской войны. Вместе с братом он попал в первый же список метеков, приверженных демократии и под­лежащих уничтожению с конфискацией имущества.

Лисий сумел бежать и даже принять участие в борьбе с тиранами: как только демократы стали собирать силы, он отдал все деньги, ка­кие хранил за пределами Афин, раздобыл 200 щитов и вместе с кем-то из друзей оплатил три сотни наемников. Демократия, однако, не от­благодарила его за это предоставлением гражданских прав, и он на­всегда остался метеком.

Оказавшись без средств, ибо все его имущество, находившееся в Афинах, конфисковали тираны, а то, что было вне Афин, он пожерт­вовал на борьбу с ними, Лисий, которому было уже за пятьдесят, был обречен на прозябание. Тут-то ему и пригодились уроки риторики. Первая же произнесенная им в 403 г. речь против олигарха, которого он считал виновником гибели брата, привлекла всеобщее внимание. К Лисию стали обращаться афиняне, нуждавшиеся в судебной защи­те. За оставшиеся годы жизни он написал более 400 речей, из которых полностью или в крупных фрагментах до нас дошло 34. Речи эти каса­ются самых разнообразных дел. Это и протест жалкого инвалида, ко­торого завистливый сосед пытается лишить несчастного обола, его

ежедневной инвалидной пенсии; и исполненная достоинства речь бо­гатого аристократа, клеветнически обвиненного жадным до чужого добра сикофантом в уничтожении священной оливы; и обвинение афинского гражданина, попавшего по жребию в совет пятисот, в не­законности участия в жеребьевке, поскольку, бежав из Афин, он не участвовал в свержении «тирании тридцати»; и похожее дело о чело­веке, тоже оставшемся в городе и тоже кем-то обвиненном в незакон­ности избрания на должность, но написанное от имени защиты, а не обвинения. По двум последним речам видно, как виртуозно Лисий манипулирует законами, какими искусными приемами он убеждает в своей защитной речи, что поведение человека, покинувшего город и вернувшегося лишь после низвержения тирании, вполне добропоря­дочно, а в обвинительной — обрисовывает ту же коллизию как пре­ступление столь невероятное, что из-за отсутствия прецедентов нет даже закона, который бы определил достойное наказание.

Из каждой речи, написанной Лисием, встает неповторимый ха­рактер того, в чьи уста она вкладывалась. В зависимости от обще­ственного положения, степени образованности или, напротив, неве­жества клиента и его обычной манеры говорить речи то насыщены философскими размышлениями и сентенциями, то сдобрены про­стецким юмором, то по-крестьянски простодушны и доверительны; слова то льются свободным потоком, то складываются в корявые, спо­тыкающиеся фразы. И в любом случае в начале или по ходу речи выс­тупающий уверяет судей, что с премудростями ораторского искусства он не знаком, зато говорит только правду и искренне выскажет, как все происходило на самом деле.

Ксенофонт. В биографиях выдающихся историков Греции есть одна общая черта, и, видимо, не случайная: почти все они создавали свои труды за пределами родных полисов. В условиях бурной полити­ческой жизни, требовавшей полной самоотдачи, для углубленных за­нятий историей не оставалось времени. Изгнание не только предос­тавляло досуг, но и создавало важный стимул для исторического твор­чества — оправдание перед соотечественниками и обличение тех, кто вынудил автора покинуть родину.

Ксенофонт, так же как и Фукидид, был афинянином, и так же, как и он, аристократом и изгнанником. Принадлежали они к одному по­колению, историком которого был Фукидид. Вместе с Платоном Ксе­нофонт обучался у Сократа, но Сократ не был для него «лебедем», ибо Ксенофонт философией не увлекался, а жаждал воинской славы и приключений. В годы позорного поражения Афин он сам покинул родину и добровольно примкнул к наемникам, которых набирал друг и покровитель спартанцев царевич Кир Младший, затеявший войну

против своего брата царя Артаксеркса IL В более чем десятитысячной армии наемников преобладали спартанцы, и командовали там тоже они. Афиняне виделись белыми воронами и не могли рассчитывать на выдвижение в командиры. После гибели Кира наемникам при­шлось искать выход из, казалось бы, безвыходного положения, и они обратили внимание на речистого и образованного афинянина, до того времени остававшегося в тени: для спасения требовалось не только мужество, но и знание географии, в которой спартанцы не были силь­ны. По возвращении на родину Ксенофонт под вымышленным име­нем сиракузянина описал поход и возвращение греков из глубин Азии на родину, не забыв подчеркнуть заслуги «некоего Ксенофонта, нахо­дившегося в греческом войске».

После восстановления в Афинах демократии путь Ксенофонту в отечество был заказан, ибо он служил в спартанской армии. Ему ни­чего не оставалось, как принять в подарок от спартанского царя Are- силая землю на Пелопоннесе и заняться сельским хозяйством, а для души — охотой. Своего благодетеля Ксенофонт отблагодарил не ви­ном и оливками, не дичью, а сочинением «Агесилай», созданным в той сладостно-панегирической манере, которая обеспечила ученику Сократа прозвище «аттической пчелы».

Главный исторический труд Ксенофонта — его «Греческая исто­рия» — начинался словами: «После того, как...», продолжая повество­вание о событиях Пелопоннесской войны с того места, где оборва­лась «История» Фукидида. Наряду с Ксенофонтом на лавры продол­жателя великого историка претендовало еще двое — хиосец Феопомп и афинянин Кратипп. Кому достались эти лавры, трудно сказать, по­скольку сохранилось только сочинение Ксенофонта. Но не умри Фу­кидид от старости или болезни, он скончался бы от негодования, чи­тая труд Ксенофонта, ибо автор словно специально задался целью от­казаться от всего, что было достигнуто Фукидидом в изложении исто­рии Пелопоннесской войны и что отличает его труд от работ предшественников: от анализа причин исторических событий и мо­тивации поведения исторических лиц; от изложения различных вер­сий; от критики источников; от исследования хронологии и, нако­нец, от элементарной объективности. «Греческая история» написана так, словно писал ее не афинянин, а спартанец, радующийся сокру­шению «Длинных стен» и стремящийся обелить черные дела тех, кто добился победы, купленной на персидское золото.

И все же о своей родине изгнанник не забывал и вложил чувства к ней в воспоминания об учителе — «Апологию Сократа», «Воспомина­ния», «Пир». На Сократа он смотрит не только из дали времени, но и сквозь призму собственной тенденциозной позиции, видя в нем, ОТ­

давшем предпочтение чаше с цикутой, а не изгнанию, своего настав­ника и союзника.

Из других сочинений Ксенофонта заслуживает внимания «Kupone- дия» («Воспитание Кира»). Содержание произведения шире названия. Оно дает полное описание жизни персидского царя, весьма далекое от биографии реального Кира. Явственно звучит тоска по сильной руке и порядку, утраченному Грецией после Пелопоннесской войны.

Феопомп и Эфор. Из школы Исократа вышли историки Фео- помп и Эфор. Стиль первого был страстным, второго — вялым, и Исократ говорил, что Феопомп нуждается в узде, а Эфор — в стрека­ле. Феопомп посвятил свое произведение истории Македонии време­ни Филиппа II. На творчество Феопомпа существенное влияние ока­зала киническая философия. Не случайно им воздается хвала основа­телю этой школы Антисфену. К киникам, очевидно, восходит и суро­вое осуждение Феопомпом современных обычаев и нравов, а также резкая критика государственных деятелей с нравственных позиций. Порой не щадится и главный герой — Филипп. Это дало основание древним читателям Феопомпа говорить о нем как самом злоречивом из авторов. Эфор создал всеобщую историю, впервые отделив резкой гранью мифологическую эпоху от исторической. Его изложение было занимательным, оживленным рассказами об основателях городов и местных достопримечательностях.

Школа и полис. КIV в. в греческих полисах сложилась единооб­разная система обучения, успешно обобщившая афинский и спартан­ский опыт, а также использовавшая вклад выдающихся мыслителей в эту важнейшую область общественной жизни. Усиленное внимание к воспитанию в это время питалось кризисными явлениями, ибо мно­гие полагали, что целенаправленная школа в состоянии ослабить со­циальную напряженность. В связи с резким возрастанием объема на­учных и профессиональных знаний вставала сложная во все времена проблема финансового обеспечения школы, тем более что к тому вре­мени во весь голос заявила о себе идея всеобщности обучения в про­тивовес его элитарности.

В 403 г. в Афинах, где начальное обучение до этого было частным делом каждого, принимается декрет об изучении ионийской грамоты всеми детьми граждан. Вслед за этим на протяжении столетия в ионийских городах появляются государственные школы. Полис, не­смотря на кризис, берет на себя затраты на обучение и, соответствен­но, осуществляет над ним целенаправленный контроль.

Обучение детей начиналось в низших школах. Их учителя препо* давали своим питомцам грамоту, литературу (начиная с Гомера), МУ'

зыку, грамматику, арифметику, рисование. В двенадцать лет ученики переходили в школу следующей ступени, где изучали в течение трех лет прежние предметы по расширенному курсу, а также астрономию и философию. При школах обычно имелись специальные сооруже­ния — палестры — для занятий спортом. Учебная программа, рассчи­танная на подростков от пятнадцати до восемнадцати лет, имела це­лью обучение всей сумме знаний, то есть семи «свободным искусст­вам» — грамматике, диалектике, понимаемой как искусство ведения диалога, риторике, арифметике, геометрии, астрономии и музыке. Главнейшими считались грамматика и риторика. Грамматика включа­ла изучение творчества крупнейших поэтов и ораторов. На уроках ри­торики ученики знакомились с системой красноречия, заучивали при­меры, выполняли практические упражнения. Конкретной профессии школы не обучали. Для овладения ею юноше приходилось искать себе наставника среди специалистов-практиков.

Занятия проходили под руководством наставника, избиравшегося гражданами, как и все должностные лица, путем голосования — из лиц не моложе тридцати лет, обладавших достатком: ведь исполнение этой обязанности требовало определенных затрат из собственных средств. Учителя также избирались — об этом свидетельствует, в част­ности, занесенный на мраморную доску декрет народного собрания Милета.

Учеба в школе требовала от ребенка и подростка большого напря­жения. Сохранилось высказывание философа-киника, то есть про­тивника всех полисных установлений, о тяжкой доле ученика, кото­рым поначалу командует педагог (раб-воспитатель), потом учителя грамоты, музыки и рисования, а впоследствии преподаватели геомет­рии, астрономии, а также фехтования и верховой езды. И все следят за его поведением и требуют от него напряженной работы. Строгая дисциплина в школе поддерживалась телесными наказаниями, но была разработана и система поощрений, например, вывешивались списки отличившихся учеников.

К восемнадцати годам освоившие школьную науку юноши пере­ходили в школу эфебов, учреждение чисто военное. Списки эфебов составлялись после тщательной проверки происхождения юноши, ибо эфебия была ступенью к включению в списки граждан. После торжественного принятия присяги юноши проходили военное обуче­ние, два года находясь на государственном обеспечении.

Система обучения, сложившаяся в греческих полисах, будучи од­ним из высших достижений греческой культуры, широко распростра­нилась по всему кругу земель. В Италии с ней долгое время конкури­ровала этрусская система обучения — вплоть до IV в. римские патри­ции отправляли своих детей на обучение в этрусские города. Но с III в.

повсеместно предпочтение отдается Греческим учителям, KOTOp_iil можно было встретить и в Карфагене. Греческое воспитание полу^р? великий противник Рима Ганнибал, в Риме — его извечный анти_п^ Сципион. Впоследствии, уже стариками, они, встречаясь в Эфе_Се^Д вели беседы по-гречески и могли вспоминать не ТОЛЬКО О HenpHMHp_lzJ⁵ мых схватках, но и о своих учителях.

В IV в. появились высшие школы, дававшие универсальное обр_а зование. Первая из них была создана Платоном в 385 г. Школа имел_а статус культового объединения с целью почитания Аполлона и муз _и следовала уставу, выработанному ее предшественницей, школой My₃ Пифагора в Кротоне (ограничение времени сна, сексуальное воздер. жание, отказ от мясной пищи; от обета молчания, правда, пришло^ отказаться, но культ руководителя школы был сохранен).

На участке храма Аполлона Ликейского, в здании гимнасия, ос~ нованного то ли Писистратом, то ли Периклом, проходили занятия другой школы — созданного Аристотелем Ликея. Аристотель и его преемники по руководству школой читали лекции и вели с ученика­ми разработку отдельных интересующих руководителя тем. Видимо, все, что из этого получалось, приписывалось руководителю. Этим можно объяснить то, что Феофраст, первый из преемников Аристоте­ля, считался автором 240 сочинений общим объемом в 232 800 строк.

Полис пытался осуществлять руководство и над высшими школа­ми. Вскоре после смерти Аристотеля появился закон, запрещавший кому-либо из философов под страхом смерти возглавлять школу, не утвержденную решением совета и народа. Правда, закон просущество­вал недолго — в знак протеста все без исключения философы покину­ли Афины. Это была первая в истории науки коллективная акция про­теста ученых. Через год закон был отменен, а на его инициатора нало­жен штраф в пять талантов, после чего философы вернулись. Феофра- ста, бывшего среди них, встречало две тысячи его учеников.

Архитектура, скульптура, живопись. Кризис полиса боль' но ударил по Афинам и другим государствам Балканского полуо^сТ' рова. Но некоторые полисы Малой Азии и островов Эгейского мор^я* освободившись от обременительной опеки Афин, переживали подъем в экономике и культуре. Уже в 334 г. талантливый зоД^ч,4И Пифей по заказу Александра Македонского возвел в Приене хР^аМ Афины, достойно соперничавший с Парфеноном. Пифею же ∏P⁰ надлежит грандиозное сооружение гробницы карийского правив Мавзола, прославившее Галикарнас, родину «отца истории» Γepθ^ та, и давшее название «мавзолей» подобного рода постройкам· ,∣же, как позднее строитель Александрийского маяка Сострат, П нФ

явно соперничал со строителями египетских пирамид. Детище александрийского зодчего превзошло египетское чудо света высо­той, галикарнасского архитектора — пышностью. Галикарнасский мавзолей — это 24-ступенчатая пирамида сорокаметровой высоты, увенчанная квадригой.

В ходе раскопок мавзолея в середине XIX в. археологи извлекли из земли мраморные обломки, из которых были составлены статуи Мав- зола и его жены Артемисии, колоссальный торс всадника, а также множество фрагментов фриза. В создании декора мавзолея участво­вали крупнейшие скульпторы — Скопас, Пракситель, Леохар.

К семи чудесам света наряду с мавзолеем относили и новый храм Артемиды, построенный на месте сожженного «незабвенным» Герос­тратом старого святилища VI в. Этот грандиозный храм отличался от других неизвестным ранее типом колонн.

Новые веяния в искусстве ваяния ранее всего проявились в твор­честве Скопаса. Для V века было непредставимо выражение в скульп­туре сильных чувств, тем более страдания. Грек V в. следовал и в жиз­ни и в искусстве формуле Архилоха:

Слишком в беде не горюй и не радуйся слишком при счастье, То и другое умей доблестно в сердце носить.

Различие в подходе скульпторов разных поколений к изображе­нию человека особенно заметно при сравнении спокойного, невоз­мутимого облика раненой амазонки Поликлета и головы изваянного Скопасом умирающего воина, в лице которого ощущается физичес­кое страдание.

Особенной славой в древности пользовалась его «Вакханка», не­истовая спутница Диониса. Скопас изобразил ее с только что убитым козленком в руке, несущейся в вакхической пляске — с откинутой назад головой, причудливо изогнутым торсом. Скульптура дошла до нас в уменьшенной римской копии, и судить о силе ее воздействия на зрителя мы можем скорее по многочисленным восторженным стро­кам древних поэтов, один из которых писал:

Нет, создала не природа вакханку нам эту в экстазе —

Создал художник ее, в мрамор безумье вложив.

Интерес к чувствам и настроению человека характерен и для тво­рившего в совершенно иной манере современника Скопаса, одного из самых почитаемых в древности скульпторов — Праксителя.

Одну из его работ видел в Олимпии путешественник II века Пав- саний: «Есть еще мраморный Гермес, который держит на руках ма­

лютку Диониса». Именно эту скульптурную группу в 1877 г. открыли в ходе раскопок. Гермес стоит, опираясь на ствол дерева, а младенец Дионис тянется к грозди винограда в поднятой руке брата. В облике Гермеса нет ничего, что отличало бы бога от человека. В его позе ле­нивая грация, лицо овеяно легкой грустью. Кажется, он вспоминает о чем-то далеком и полученное от Зевса задание — отнести младенца к нимфам — его не занимает.

Эта скульптура — не самая прославленная из творений Праксите­ля, но для нас она важна потому, что это, скорее всего, подлинник. Все остальные дошли в римских копиях.

Самой громкой славой пользовалась «Афродита Книдская», кото­рую античные искусствоведы считали «выше всех произведений не только древности, но вообще существующих во вселенной». Она сто­яла в открытом круглом храме, словно только что вышедшая из морс­кой пены, доносимой прибоем. Известно, что многие древние цени­тели искусства приезжали в малоазийский город Книд, чтобы насла­диться совершенной красотой творения Праксителя.

Кроме названных скульптур до нас дошло около 150 копий «От­дыхающего сатира» и по одной копии «Эрота и Аполлона с ящерицей». Сохранились и значительные фрагменты рельефов Галикарнасского мавзолея (сторона фриза, изваянная Праксителем, без труда опреде­ляется по характерной для его творчества ленивой грации).

Третью сторону галикарнасского фриза выполнил Леохар, знаме­нитый своей бронзовой статуей Аполлона, мраморная копия которой хранится в Бельведерском дворике Ватикана под названием «Аполлон Бельведерский».

Ко второй половине IV в. относится творче­ство самого плодовитого из греческих скульпто­ров — Лисиппа, начинавшего восхождение к вер­шинам мастерства со скромного труда ремеслен­ника в бронзовой мастерской родного полиса Си- киона (древнего центра бронзового литья), ⅛ завершившего жизнь знаменитым автором полу­тора ТЫСЯЧ Произведений, каждое ИЗ которых, по словам одного из римских писателей, могло бы принести ему славу.

Лисипп, в отличие от своих великих предше­ственников, не получил образования и на вопрос об учителях обычно отвечал — Природа и «Дори- фор» Поликлета. Но как же превзошел канон По­ликлета лисипповский «Апоксиомен» (дословно: соскабливатель) — юноша-атлет, счищающий после состязания прилипшие к телу грязь и мас-

Лисипп. «Отдыхающий

Геракл»

ло. Если «Дорифор» застыл в неподвиж­ности, несмотря на задуманное движение (передаваемое выставленной вперед но­гой), то «Апоксиомен» — сама динамика при кажущемся покое. Огромна разница и в выражении лиц — безмятежно-спо­койного у первого и пронизанного внут­ренним беспокойством, еще не остывше­го от напряжения борьбы — у второго.

Из многочисленных изображений бо­гов, атлетов и героев, отлитых Лисиппом в бронзе, до нашего времени дошло не­много, да и то в мраморных копиях, если не считать «Отдыхающего Геракла» и «Ку­лачного бойца», о принадлежности кото­рых Лисиппу спорят до сих пор. Особен-

Jiucunn.

«Отдыхающий Гермес»

но близок был ему герой-труженик Геракл. Из серии «Двенадцать под­вигов Геракла» сохранилась уменьшенная копия «Борьбы Геракла с He- мейским львом». Хранится она в Эрмитаже.

произведения постепенно покидают Грецию и перевозятся завоева­телями в Рим. Первым трофеем стал целый конный отряд воинов,

павших в сражении Александра с персами при Гранике, — работа, заказанная в свое время Лисиппу самим Александром. Скульптуры

Кого бы ни изображал Лисипп — бога, атлета, мифического ге­роя или Александра (чьим другом и придворным скульптором он стал) — все его образы несут печать тревожной эпохи, в которую он жил. Слава Лисиппа пережила время независимости его родины. Его распорядился отправить в Рим консул, подавивший последнюю по­пытку Эллады вернуть независимость, поддержав самозванца Лже- Филиппа (Андриска). Конники в полном составе были установлены на форуме, возле возведенного победителем храма. Что касается «Апоксиомена», то он уже во времена империи занял место возле терм Агриппы; римляне так ценили его, что, когда Тиберий прика­зал перенести статую в свой дворец, в городе вспыхнули волнения, и императору пришлось уступить.

В греческой живописи, равно как и в скульптуре, в IV в. формиру­ются тенденции, в полной мере развившиеся в последующую эпоху. Вырабатывается новая техника энкаустики — живописи расплавлен­ными восковыми красками, наносимыми на поверхность картины го­рячими металлическими инструментами. Древние энкаусты, в отли­чие от своих предшественников, на картинах вместо обычного «напи­сал такой-то» указывали: «вжег». Поэтому они могли считать своим покровителем не только Аполлона, но и похитителя огня Прометея,

Лисипп.

«Голова кулачного бойца»

Искусство IV в. отказалось от суровой ясности бесстрастных тво­рений Фидия. Оно пошло по стопам Еврипида — к передаче бурных драматических переживаний, сложных движений человеческой души, отражая одновременно глубочайший разлом и в самой полисной орга­низации, и в образе жизни человека полисной эпохи.

ΓΖ1 Дом благой судьбы. На побережье примыкавшего к Македонии по- I луострова Халкидики находился греческий город Олинф, давний союз­ник Афин. Для македонян IV в. он был тем же, чем для афинян в свое время Эгина, — бельмом на глазу. В 348 г. Филипп II захватил и полностью разру­шил Олинф, сохранив его тем самым для потомства как прекрасный архео­логический памятник. Осуществленные между 1928 и 1939 гг. раскопки аме­риканской экспедиции создали впервые возможность изучения городской застройки и греческого жилища V-IV вв., о чем до этого можно было судить лишь по литературным источникам, к числу которых применительно к Олин- фу относятся прежде всего «Олинфские речи» Демосфена.

Крепостная стена Олинфа охватывала два холма — северный и южный. Первый был застроен общественными зданиями и частными особняками, второй — жалкими жилищами бедняков, что само по себе характеризует кри­зис полиса. Но некоторые дома Олинфа позволяют понять большее: измене­ния в религиозных представлениях его обитателей. Особенно интересен дом, известный в научной литературе под названием «дома благой судьбы». По своим размерам он больше других домов состоятельных горожан — длина фасада 26 м вместо средних семнадцати, но внешне не отличался роскошной отделкой, и проходившие мимо него обитатели южного холма не выделили бы его среди других. Богатство скрывалось за глухой стеной с узкими щелями окон. Но даже если бы кто и открыл калитку, он не увидел бы ничего, кроме мощеного двора, окруженного простыми колоннами, и каменного алтаря в центре для принесения жертв богам.

Чтобы узнать, какое божество здесь было главным, надо было проник­нуть внутрь дома, в мужской пиршественный зал (андрон). В нем могло по­меститься 9 лож для именитых гостей и оставалось место для танцовщиц и флейтисток, пристраивающихся у ног пирующих. Жены, невестки и дочери хозяина дома могли в это время находиться у себя в гинекее на втором этаже, время от времени спускаясь на кухню или во двор, чтобы принять участие в домашних работах. К андрону с одной стороны примыкала кухня с арочным помещением, с другой — располагалась анфилада комнат. Полы андрона и комнат нижнего этажа были покрыты мозаиками с изображениями, типич­ными для вазовой росписи этого времени: Дионис на колеснице, запряжен­ной пантерами, козлоногие Паны, пляшущие нимфы. Но что это? Колесо, напоминающее обычное колесо греческой повозки. Такие колеса, большие и малые, почти в каждом помещении. Не был ли владелец дома собственником эргастерия по изготовлению повозок? К счастью, над одним из колес все разъясняющая надпись крупными буквами: «Колесо благой судьбы». Оно подобно рулетке в современном игорном доме, с той лишь разницей, что его поворот никогда не приносил разорения, а давал только счастье, богатство,

удачу. Не Афине, не Деметре, не Артемиде поклонялись те, кто пировал в андроне, а богине беспроигрышной личной удачи. Им не было дела до ста­рых полисных богов, о них вспоминали, поскольку помнили мифы, но ре­альностью стала судьба — Тюхе.

Археология, таким образом, дополнила наши сведения о людях склада Алкивиада или Ксенофонта, которых волновал лишь личный успех, кто был готов служить кому угодно и даже воевать против собственного отечества, лишь бы добиться богатства, славы, успеха любой ценой.