В ОЖИДАНИИ «ГРЕЧЕСКОГО ЧУДА» (Духовный мир микенского общества)

Ю.В. Андреев

С тех пор как были прочитаны первые таблички пилосского и кносского дворцовых архивов, мысль о присутствии греков в стране, носящей их имя, уже во второй половине II тыс.

389

цивилизации так же, как и о их активном участии в процессе становления и развития этой цивилизации, окончательно перешла из разряда более или менее правдоподобных догадок и предположений в разряд непреложно установленных научных истин. Однако крушение критоцентрисзской теории А. Эванса и тор­жество до тех пор считавшихся чуть ли не еретическими взглядов его против­ников -— А. Уэйса и К. Блегена еще отнюдь не означали конца затянувшейся дискуссии о происхождении и природе микенской цивилизации. Скорее, напротив, как это не раз уже бывало в истории науки, решение одной большой проблемы сразу же высветило множество новых, ранее просто не возникавших вопросов. Остановимся на двух, на наш взгляд, наиболее важных из них.

Вопрос первый: если создателями и носителями микенской цивилизации дей­ствительно были греки, то как расценивать саму эту цивилизацию — как первый и, видимо, нс вполне удачный вариант греческой цивилизации, за которым дол­жны были последовать новые попытки, ведущие в том же направлении, или же как начальную фазу в длительном процессе формирования единой греческой ци­вилизации, история которой в этом случае должна охватывать не менее двух ты­сячелетий? Может показаться, что ответ на этот вопрос давно уже найден, если ориентироваться на само ставшее общеупотребительным понятие «микенская цивилизация», в представлении больппшетва ученых, использующих это словосо­четание, означающее более или менее автономный культурно-исторический фе­номен, хотя и связанный нитями исторической преемственности как с более ран­ней цивилизацией минойского Крита, так и с более поздней цивилизацией клас­сической (античной) Греции, но в то же время очень во многом существенно от них и отличающийся.

390

вдаваясь η детальное рассмотрение крайне сложной и запутанной проблемы культурного континуитета в хронологическом промежутке с XI по IX в. до и. э. (в свое время мы уже имели возможность изложить свои взгляды на эту проблему на страницах ВДИ~), заметим лишь, что пока еще никто не смог доказать, что цивилизация, государство и классовое общество в общепринятом значении этих трех терминов непрерывно продолжали существовать в Греции на протяжении этих трех столетий, а не возникли заново уже в течение архаического периода, т.е. в VIII—VI вв. до н.э. В свою очередь это должно означать, что микенскую цивилизацию, с одной стороны, и античную греческую цивилизацию — с другой, мы должны расценивазъ как вполне самостоятельные и обособленные, хотя, конечно, и не абсолютно изолированные друг от друга исторические явления, каждое со своим особым набором наиболее существенных типологических признаков и со своим особым жизненным циклом.

Вопрос второй, логически, несомненно, тесно связанный с первым: что представлял собой во II тыс. до н. э. сам греческий этнос? Или, если выразить эту же мысль несколько по-иному: что общего было у микенских греков-ахейцев или данайцев, каково бы ни было их подлинное самоназвание, с греками времен Перикла и Сократа или хотя бы Гомера, помимо языка, хотя и сильно изменившегося за четыре с лишним столетия, отделяющих «Илиаду» от самых поздних из дошедших до нас текстов линейного письма В, но в целом все же сохранившего свои лексические и грамматические основы? Уже a priori, исходя из давно бытующих R науке представлений о греческом этносе как результате сложного культурно-языкового синтеза, в котором приняли участие, с одной стороны, пришлые племена так называемых «прагреков», с другой же — автохтонное, ио одной версии этой гипотезы, уже индоевропейское, по второй, еще не индоевропейское население юга Балканского полуострова и островов Эгеиды, или так называемый «догреческий субстрат»·^, можно предполагать, что в микенское время эта исконная гетерогенность греческой народности и ее культуры была выражена значительно яснее, чем в эпоху, следующую за переселением дорийцев, когда процесс ассимиляции разнородных этнических элементов, вошедших в ее состав, уже приблизился к своему завершению⁴.

“ Andpcen Ю.В. К проблеме послемикенского регресса // ИДИ. 1985. № 3. С. 16 слл.

Впрочем. ARroxTOififOCib этого населения должна быть признана весьма относительной, если учесть постоянное перемещение и перемешивание этнокультурных слоев на территории Эгейского мира, происходившее в течение всего IIl тыс до н.э. и, видимо, также в еще более раинее неолитическое время. Критический обзор всех существующих в настоящее время вариантов гипотезы «догреческого субсграта» см. в книге Ю.В. Откупщикова «Догреческий субстрат» (Л., ∣98b. С. 9 слл ). Критическую и во многом справедливую оценку «палеобалканской гипотезы» самого Откупщикова дает в своей рецензии Λ.Α Молчанои (ВДИ. 1991. № 3).

⁴ В нашем распоряжении до сих пор нет достаточных фактических данных, которые могли бы свидетельствовать о том, что греки пришли на Балканский полуостров как уже вполне сложившийся JTHOC со своим особым языком, психическим складом, мировосприятием и культурой. Bnontie возможно, что нее это они обрели уже после того, как обосновались па Пелопоннесе, в Средней и Северной Греции, в процессе длительного взаимодействия и ассимиляции с племенами, жившими до них на этой же территории (Chadwick JThe Mycenacan World. Canfbridge etc.. 1976. P. ) ff.. Davies Л M The Linguistic Evidence: is there any? The End of (he Early Bronze Λge in Ihe Aegean ∕ Ed. by C. Cadogan. Leiden. 1986. P ⅝>9. Ср. Блаватская. Ук. соч. С. 27 слл.; Hooker J.T Mycenaean Greece. L, 1980. Г 29). O нсіречсских элементах в языке текстов линейного В письма см.

канцелярии, несомненно, должен был сильно отличаться от языка или скорее даже языков основной массы населения Пилосского, Микенского или тем более Кносского царства^[985]. Пытаться же воссоздать на основе этих лапидарных и очень часто плохо понятных текстов психологию, умонастроения, мироощущение или, короче говоря, менталитет этноса или даже целого ряда этнических групп, населявших эти государства, было бы совсем уже безнадежным занятием.

391

Единственным источником информации, позволяющим судить, — конечно, лишь в известных пределах — о духовном облике микенских греков, остается их искусство. Едва ли надо объяснять, что источник этот весьма специфичен и пользоваться им следует с большой осторожностью. Попытки культуро логической или этнопсихологической интерпретации произведений микенского искусства сталкиваются со многими трудностями. Одна из них заключается в отсутствии достаточно четкой «демаркационной линии», отделяющей собственно микенское искусство от искусства минойского Крита. Среди вещей, найденных при раскопках микенских некрополей и поселений, далеко не всегда удается с уверенностью отличить изделия местных микенских ремесленников от творений минойских мастеров, иногда импортированных с Крита, иногда же, по всей видимости, изготовленных прямо на месте^[986]. Проблемы такого рода ставят перед исследователями многие предметы, в разное время извлеченные археологами из шахтовых могил в Микенах, купольных и камерных гробниц в Вафио, Дендре- Мидсе и других местах^[987]. Решая вопрос о принадлежности того или иного произ­ведения искусства к чисто микенской или же привнесенной извне художественной традиции, мы можем использовать и сугубо технические, и стилистические критерии. Однако главное внимание в каждом конкретном случае, несомненно, должно быть уделено эмоциональной наполненности вещи, ибо только она в конечном счете и позволяет судить о соотнесенности данного произведения C духовным миром одного из двух этносов. В следующей далее, поневоле весьма суммарной и нс претендующей на всесторонний охват темы характеристике микенского искусства мы старались придерживаться именно этого принципа.

Было бы вполне логично предположить, что воинственные скотоводы и охотники, образовавшие первоначальное структурное ядро или. по крайней мерс, господствующую аристократическую элиту микенского этноса, и по своему образу жизни, и по психологическому складу резко отличались от мирных земледельцев и рыболовов, из которых, по всей видимости, состояла основная часть древнейшего населения Крита. Весьма несходным было и их отношение к окружающей природной среде, что нашло свое выражение в наиболее характерных для каждого из двух народов формах искуссгва и архитектуры^[988]. В то время как в мировосприятии минойцев антитеза «природа — человек» или «природа — социум» была в значительной мере сглажена и оттеснена на задний

план устойчивым ощущением своего кровного родства со всем миром живой и неживой природы, микенские грехи, по-видимому, уже достаточно ясно осознавали свою внеположное іь или даже противоположность этому миру. Мощные стены микенских цитаделей уже изначально должны были защищать их V обитателей не только от враждебно настроенных соседей, но и от неподвластных им стихийных сил дикой природы. В основе планировки микенских дворцов, явно тяготеющей к геометрической правильности и замкнутости контуров и объемов, лежит ясно выраженная идея гармонически организованного и тем самым как бы вырванного из окружающей среды социального пространства. Столь харак­терная для минойской архитектуры концепция как бы органического роста здания, его «вписанности» в окрестный ландшафт^[989] здесь была принесена в жертву единственной и всепоглощающей потребности в самоутверждении перед лицом враждебного внешнего мира.

>92 Г рения. Эллинизм Причерномор

В микенском искусстве природа чаще всего обращена к человеку своей трагической, внушающей ужас и отчаяние стороной. Безмятежное наслаждение красотой и многообразием форм животного и растительного мира, так много значившее для минойских художников, микенским мастерам и их воинственным заказчикам, судя ио всему, было чуждо.

Как священное животное, слуга и спутник великого женского божества — владычицы дикой природы, лен мог восприниматься и как воплощение благодетельной, покровительствующей человеку силы. Лучше. чел« какое-либо иное произведение микенского искусства, об этом свидетельствует знаменитый каменный рельеф, венчающий «львиные ворота» Микенской цитадели. Могучие фигуры двух львов, поднявшихся на задние лапы по обе стороны от колонны — символа великой богини, несомненно, должны были служить апотропеем, отвращающим все недоброе or царского замка и его обитателей¹². Однако это, по-видимому, нс означає г. что магическая черта, отделяющая благоустроенное социальное пространство от необжитого мир.ігор и лесов, гармонию от хаоса, здесь уже стерлась. Скорее, напротив: строители цитадели хорошо понимали, что только всемогущая повелительница диких зверей может защитить ее стены от своих же собственных исчадий, и именно поэтому решили поставить на ворогах ее символ как межевой знак на грани двух миров.

393 Греция. Эллинизм. Примерном орге

В отличие от мпнойского искусства, пластично приспосабливающегося к окружающей среде, пыз.нощегося запечатлеть се во всем ее многообразии и изменчивости и иногда почти сливающегося с пей, микенское искусство с самого начала резко противопоставляет себя природе, выступая по отношению к ней как активно или даже агрессивно организующая и преобразующая ее сила. Эта тенденция проявляє I себя в особом пристрастии микенских художников к предельной схематизации и стандартизации форм животного и растительного мира, к преобразованию их в орнаментальные мотивы, те. в условные символы и знаки, имеющие лишь отдаленное сходство с их реальными прообразами. Эта

ск.чонносіь к своеобразной демазериализацпи всего живого дополняется в искусстве ахейской Греции явным преобладанием статики и тектоники над динамикой, анализа над синтезом. В ирон зведеннях микенских мастеров фрес­ковой живописи, вазописцев, ювелиров и пр. подвижные непрерывно меняю­щиеся образы живой природы очень часто трансформируются в застывшие, безжизненные схемы Выразительным примером такого застывания и орнамензализации органических форм могут служить найденные Шлиманом в одной из UiaxTOBbix мої на круга Л (могила 1ІІ) золотые бляшки, первоначально, по-видимому, нашитые на одежду поі рсбеїшґлх в могиле женщин. Украшающие их чисто абстрактные орнамсн тал иные мотивы типа спирален, вращающихся свастик и т.н. чередуются с предельно схематизированными, уже почти превратившимися в геометрические фигуры изображения бабочек и мол­люсков^{1 ,}

'²lh.lle∣HiDiLS [.OWCniiu von Mykcru- ∕∕ Λnhkι∙ Wc∣i. J97 3. V 4. N- 4. S. IhIl . I)ιnκ∣r}∙ne P Naissiincc de ∣^,Λrι Grec. I'.. I^,if∙4. ∣∙∣2∙ 26*.

^{1 i} K∣trt∣. Op cit. Ί»Γ. XXVIII - XXLX Обраиціеі на .соя внимание определенное схоцстио этих узоров с рисунками на хронологически іг.іміамо ι ιrt the I iies at I cm;· I/Hesperia. 1958. V. 27. № 2). Среди Iieiiicii. обнаруженных ι∣шах юных могилах. мы стал к н наемся и с образцами сслксм иной художественной ірадіїїіиіі. и некоторых своих чертах оїдаленно напоминающе и іораідо более полдпмй скифский інсрині.іи стиль. Предстаїиіенігс о f∣e∣i могуі дать, например, уникальные золотые пластины in V мої илы тої о же круга .-I. некогда. но ιιιιιpoιιaиных ITOtax летящего галони. І'рошля мощь it свирепая кровожадность хищников, ∣√ικ же как хжас и отчаяние их жертн, перец; I JjlCCbC Иеобыкионенным IipilMillIIHCCKIlM напряжением И IKCHni-CCHCft. в целом ПОЧТИ

не характерными для микенского искусетид. Столь особое эллинское пристрастие к играм, атлетическим, художественным и интеллектуальным⁵’. Как и все почти народы ранней древности, за исклю­чением, может быть, только минойцев, создатели микенской цивилизации относились к жизни слишком серьезно и приземленно, были чересчур обременены унылым и тяжеловесным прагматизмом. Потребовались грандиозные социальные катаклизмы, крушение дворцов и цитаделей, передвижения племен, сопро­вождавшиеся радикальным перекраиванием всей этнической карты Греции и, возможно, даже генетическими мутациями среди ее населения, для того чтобы микенские греки, эти полуварвары, изображенные Гесиодом как дикие и свирепые люди «медного поколения», наконец уступили свое место на исторической сцене настоящим эллинам.

^v