ОТ ГОВОРЯЩЕЕ ВЕЩИ - К ГОВОРЯЩЕМУ АВТОРУ (ЛИЧНОСТЬ В ГРЕЧЕСКОЕ ЭПИГРАММЕ)

Н.А.ЧИСТЯКОВА (Ленинград)

Неповторимое своеобразие древнего художественного творчест­ва определено, прежде всего, чуждыми современному сознанию пред­ставлениями об его роли и функциях, о внеличном характере авторст­ва, о соотношении авторства и исполнительства в словесном искус­стве, наконец, о его месте среди прочих видов человеческой деяте­льности.

Ханры древнегреческой литературы, меняясь хронологически, конечно, отразили и зафиксировали эволюцию этих представлений, обусловленных социальными факторами исторического развития. Одна­ко недостаточная сохранность текстов мешает проследить конкретную историю становления и эволюции основных жанров, способствуя возник­новению спекулятивных и неаргументированных реконструкций. Перспек­тивнее обращение к второстепенным, смежным жанрам, преимуществен­но - к не имеющи.. локальных и хронологических ограничений. В чис­ле таковых особенно уникальна эпиграмма, которая, своими разнооб­разными видами, темами и мотивами выходит за пределы античного мира.

Вслед за греческой алфавитной письменностью появились надпи­си в стихах I; имея всего одну авторскую редакцию, они были иден­тичны авторским текстам, но имена авторов отсутствовали. Иного времени спустя анонимность не была нарушена о появлением первых эпиграмматических сборников. Даже тогда, когда сознательное ав­торство прочно вошло в литературу, когда возн;:?:л.і и проявились тенденции к индивидуализации личного творчества, эпиграммы оста-

Ішлись внеавторскими. Существующая ныне атрибуция эпиграмм была произведена впоследствии. Образы же поэтов-эпиграмматистов не выходили за пределы традиционной схемы, не связанной с конкрет­ной действительностью. Такой статус - результат своеобразия того социального сознания, которым порождается эпиграмма. Пока автор текста не осознает себя творцом и не ощущает себя объектом свое­го творчества, личность и образ эпиграмматического поэта не сов­падают.

мастера раскрыть для всеобщего визуального восприятия единствен­ную имманентную форму предмета. Мастер не творец, а всего лишь "открыватель"( εbpετης ). C появлением письменности чело­

век преодолевал безмолвие и раскрывал голос вещи, которая обнару­живалась уже полностью, в аудиовизуальном восприятии. Неудивитель­но, что современники-реципиенты не интересовались именами "откры­вателей голосов". Объяснение этому нетрудно найти в сопоставлении последних с теми безымянными лицами, которые помогали младенцам освобождаться от материнского чрева и первым криком свидетельст­вовать о реальности своего бытия.

Первыми заговорили культовые предметы и посвятительные дары, последними - могильные памятники, затянувшееся безмолвие которых было, вероятно, следствием консервативности похоронной обрядности.

Надписи на предметах культа и посвятительных дарах были рас­пространены в греческом мире повсеместно; позднее, впервые в УП в. до н.э., у ионийцев появились первые эпитафии в качестве посвяти­тельных надписей героизированному покойнику. Первой такой стихо­творной эпитафией оказалась опубликованная в 1955 г. фасосская надпись Главку, сыну Лептина, возможно, неоднократно упоминаемому другу Архилоха Предположение Пуйю, первого издателя надписи, что памятником Главку служило то помещение, в котором совершались

жертвоприношения покойнику, можно подтвердить надписью из одного . гексаметра над гротом на острове Аморгосе. В ней отец сообщает, что воздвиг это здание умершему сыру: Δηί'δάμαν, ∏υγμας Ъ πατήρ τόνδ’ oι[κov fcτευξεv∣ ³.

употребляемый для обозначения подобных помещений, впоследствии в ионийских эпитафиях применялся ко всем надгробным памятникам.

Большинство хе ранних ионийских эпитафий предназначалось для ке­нотафов, свидетельствуя о том, что эпитафии оказались необходимы­ми для таких памятников, где информация казалась особенно важной.

Ранние стихотворные надписи восприняли весь богатый опыт художественного архаического мышления единым, еще нерасчлененным на словесное и несловесное творчество. Поэтому они не обладали теми жанровыми показателями, которые были уже свойственны порознь словесному и изобразительному искусству. Однако следствием функ­ции эпиграмм, их сопричастности с реальным миром и реальными лю- дьми—современниками была их связь с лирикой. А осмысление реаль­ных ситуаций, конкретной деятельности человека, представлений о человеке было ограничено той системой художественных образов, которая для нас нашла наиболее полное воплощение в эпосе. Kop- кирская эпитафия УП-УІ вв. могла бы принадлежать любому гомеров­скому герою:

σαμα τόδε ^,Αρνιάδα* χαροπδς τόνδ'ώλεσεν ^rApης βαρνάμενον παρά ναυσίν έπ' ’Αράθθοιο ∣>ofαισι, πολλδν άριστεύοντα κατά στov